PDA

Просмотр полной версии : За кадром (истории о том, чего не увидел зритель)



Страницы : [1] 2

Kuki Anna
15.08.2011, 22:56
В декабре 1981 года в своей московской квартире была застрелена 72-летняя Зоя Федорова, любимая народом артистка, лауреат двух Сталинских премий (преступление не раскрыто до сих пор). А в июне 1998-го в психиатрической больнице № 2 имени Олега Кебрикова в подмосковной Добрынихе умерла от цирроза печени всеми забытая Галина Брежнева. Казалось бы, что общего между этими двумя женщинами: советской кинозвездой, сумевшей вернуться на экран после девяти лет во Владимирском централе, и взбалмошной дочкой «дорогого Леонида Ильича», который вынужден был, по его словам, «одним глазом приглядывать за страной, а вторым — за Галочкой»?

Еще недавно на этот вопрос был один ответ — «бриллиантовая мафия» из родственников высокопоставленных советских чиновников, занимавшихся скупкой-перепродажей драгоценностей и антиквариата (Зоя Федорова питала слабость к камешкам от карата и выше, а Галину Брежневу за глаза называли Бриллиантовой королевой). Но московский режиссер и сценарист Виталий Павлов, который снял сериалы «Галина» и «Зоя», считает: все разговоры о причастности популярной артистки и дочери генсека к мафиозным деяниям — миф. А роднит эти две судьбы трагическая женская доля.

По его мнению, тюремные тяготы Федоровой связаны не столько с ее запретной по тем временам связью с американским дипломатом, сколько с ревностью Берии, с которым у Зои был роман. А пьяные загулы Брежневой — свидетельство уязвимости Кремлевской принцессы, ставшей заложницей большой политики и сильных человеческих страстей. «Когда брался за сценарии, а потом и съемки, — признался Виталий Викторович, — у меня была только одна мысль: не торговать чужой жизнью».

Татьяна ЧЕБРОВА

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cbdcfea-4.jpg
Галина с отцом

— Виталий Викторович, вы сняли 412-минутную «Галину», где нет ни ее пьяных оргий, ни якобы украденных для нее антикварных драгоценностей дрессировщицы Ирины Бугримовой и броши вдовы Алексея Толстого из коллекции Людовика XV — в виде королевской лилии с огромным рубином в центре и 30 бриллиантами в виде лепестков...

— Какой большинство людей представляло дочь Брежнева? Пожилой грузной алкоголичкой, танцующей на столе...

— ...развращенной властью и лестью...

— Уверен, фильм ждали именно об этих отвратительных загулах, но на экране появилась сначала трогательная девочка (сыгравшая ее Елена Плаксина похожа на юную Анастасию Вертинскую), потом красивая женщина с сильными чувствами. Под старость оказавшись в психбольнице (поместила ее туда родная дочь Викуся. - Авт.),она рассказывает пациенткам и медсестрам историю своей бурной жизни, а бывший охранник Брежнева Бронников тайно фиксирует откровения.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/3238f7c-7.jpg
С первым мужем Евгением Милаевым

Ему нужны деньги, он хочет продать сенсационные материалы о дочери своего бывшего шефа желтым изданиям, но, узнав Галину ближе, после ее смерти уничтожает видео— и аудиозаписи...

— Представляю, сколько документальных материалов вам пришлось перелопатить: Федеральная служба охраны, близкие, знакомые...

— Конечно, я разговаривал с родственниками и друзьями Галины Брежневой. Ее дочка от первого мужа Евгения Милаева на шоу Андрея Малахова обиженно сказала: «Слышала, к фильму готовились 10 лет — могли бы и со мной встретиться». Виктория Евгеньевна просто забыла, что я брал у нее интервью: у меня есть кассета с пленкой того разговора, его расшифровка. Так что Наталья Хорохорина, играющая Викусю в зрелом возрасте, ни на одно слово от документального текста не отступила.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/39df35d-8.jpg
Галина на пляже, конец 50-х


Виктория Евгеньевна редко общается с журналистами. По слухам, одно время она чуть ли не бомжевала. Отзываются о ней по-разному. Лучшая подруга Галины Брежневой, бывшая акробатка на батуте, Мила Москалева не может простить Викусе, что та сдала мать в клинику и даже не навещала, да еще и поставила ей памятник задолго до смерти. Одному из московских изданий Мила рассказывала, что, получив от Галочки письмо из «желтого дома», сначала не поверила, что та жива, ведь на Новодевичьем кладбище уже стояло надгробье с надписью: «Галина Брежнева». В гневе позвонила Викусе, та пояснила: мол, просто решила сделать надгробную плиту бабушке, а заодно заказала и маме такую же.

Впрочем, не все знакомые семейства Брежневых обвиняют Викторию Евгеньевну в черствости. Многие вспоминают, что мать она любила и очень за нее переживала. Боролась с ее пьянством, пыталась лечить, но та убегала из больниц и заявляла: «Все равно пить не брошу!».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a2261a7-9.jpg
Вальс с отцом

Галина Леонидовна разменяла свою четырехкомнатную квартиру на «трешку» с доплатой. На эти деньги жила. Заводила любовников-собутыльников, устраивала с ними громкие гулянки, потом жаловалась дочери, что ее обокрали. Однажды соседи не выдержали и поставили Виктории ультиматум: «Увози мать куда хочешь». После смерти Галины Леонидовны в спецлечебнице Виктория Евгеньевна разменяла две квартиры (на Кутузовском проспекте и в Гранатном переулке) — не хватало на жизнь. Сама она не работала, еще и у дочки Галочки проблемы со здоровьем. Продала дачу, но, попавшись на удочку квартирным аферистам, осталась и без квартиры, и без денег...

— С разжалованным генерал-полковником МВД Чурбановым удалось пообщаться?

— К сожалению, нет — когда мы делали кино, у бывшего зятя Брежнева уже была болезнь Альцгеймера. (В начале нынешнего года, как сообщают московские издания, его парализовало после второго инсульта. - Авт.).

— Арест по подозрению в коррупции и причастности к «Узбекскому делу», суд, шесть лет в нижнетагильской зоне здоровья не прибавляют...

— Когда я спросил Викусю о взятках, которые ему, по слухам, давали, она удивилась: «Зачем?». Какую взятку можно было дать генералу Чурбанову — человеку, у которого было все? Подарки — другое дело (в фильме есть эпизод, когда Галине и Юрию из Узбекистана непонятно кто прислал посылку: среди роскошных персиков и гроздей винограда лежала толстая пачка купюр). А если кремлевская принцесса выбирала в магазине приглянувшуюся вещь и спохватывалась: «Ой, у меня нет денег», ее уверяли: «Платить не надо, берите так».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/2b78642-10.jpg
Похороны Леонида Ильича Брежнева, ноябрь 1982 года. У гроба — зять генсека генерал-полковник МВД Юрий Чурбанов, дочь Галина, вдова Виктория Петровна и другие

Кстати, дочь Брежневой Виктория считает отчима человеком достойным, да и бывший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Владимир Калиниченко уверен: если бы у него были деньги, они должны были бы всплыть после его освобождения в 1993 году.

Однако за 18 лет этого так и не произошло. По словам Владимира Ивановича, не было миллионов и у Галины Брежневой: во время обыска она пила самогон — будь у нее хотя бы часть тех сумм, которые ей приписывает молва, наверняка не скупилась бы на коньяк.

Сейчас Юрий Михайлович с женой Людмилой Васильевной, преподавательницей истории одного из вузов, тихо живут в обычной московской квартире. Ни дачи, ни машины...

— Вы встречались с Людмилой Москалевой, с которой Галина Брежнева была очень близка?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/13038dc-11.jpg
Галина с третьим мужем Юрием Чурбановым и ее брат Юрий Брежнев (до 1986 года — замминистра внешней торговли СССР) с супругой Людмилой на одном из кремлевских банкетов

— Только в телестудии. Показалось, что Мила уже безумна или просто врет (по крайней мере, половина из сказанного — ложь). Характерно, что она и еще одна женщина, приглашенная на программу Малахова, говорили совершенно противоположные вещи. Одна утверждала, что дочь Брежнева была очень доброй, всем помогала, другая — с точностью до наоборот. Причем каждая из них называла себя лучшей подругой Галины Леонидовны (Еще одна приятельница Галины Брежневой Энгелина Рогальская рассказывала: «Галочка вообще ни в чем не замешана! Ей вменяли в вину, что она якобы взяла бриллианты бугримовские. Бугримова богатая была. Как-то она в компании выпивала перед Новым годом, парни, уходя, прихватили у нее выпивку, а она заявила, что украли бриллианты. Когда к следователю вызвали, спохватилась: «Ой, я уже по старости спрятала, а мне показалось, что у меня украли». - Авт.).

А вот с массажисткой Галины Леонидовны, также посвященной в ее тайны, мне пересечься не удалось. Зато получилось - с директором парикмахерской, у которого та работала. Он был одним из последних друзей кремлевской принцессы.

— Близким другом, интимным?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/ca6bd99-13.jpg
Галина с матерью Викторией Петровной

— Сейчас трудно сказать. Я ему задавал этот вопрос напрямую, от ответа он уклонился (впрочем, насколько я понимаю, плотские утехи для нее тогда уже были не актуальны — ей нужно было просто выпить и выговориться). Зато рассказал забавный случай: «Как-то мы с Галиной приехали к ней, она опрокидывала рюмку за рюмкой и говорила несколько часов кряду. С возрастом дочка стала очень похожа на папу: такие же брови, голос, к тому же она очень точно копировала «дорогого Леонида Ильича». Я терпел-терпел да как запустил в нее табуреткой — больше не мог вынести, что не отпускала меня домой». Он тоже поучаствовал в сериале — сыграл гостя на свадьбе Галины с юным Игорем Кио. Когда снимали тот эпизод, я видел: в его глазах стояли слезы...

— ...каждая капля — по цене «Оскара»?

— Самой большой наградой для меня стали сердечные отзывы о моем фильме дочери Магомаева Марины и самого Муслима Магометовича. Он ведь был чрезвычайно честным, требовательным к себе и другим человеком, большим знатоком кино.

Оказывается, Магомаев перед смертью смотрел «Галину», говорил, что сыгравшая главную роль Люся Нильская очень похожа: такой Галина и была — доброй, красивой, яркой. Лента произвела на него неизгладимое впечатление. На этой эмоциональной волне он даже признался мне, что какое-то время тоже был любовником Галины Брежневой.

А Тамара Синявская, когда я брал у нее интервью, сказала: тот диск до сих пор стоит в их домашнем DVD — рука не поднимается вытащить.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/e040eb9-14.jpg

— Кстати, дети Мариса Лиепы не возражали против эпизодов, связанных с пятилетним романом их отца?

— Реакция Андриса и Илзе мне не известна, хотя с дочерью Лиепы я очень хорошо знаком. Подробности этой практически открытой связи я не придумывал — просто использовал опубликованные и озвученные факты воспоминаний. Например, как в аэропорту Галина, встречавшая любимого из заграничного турне, увидела: к Марису кинулись с объятиями жена и малыши. Ничье достоинство я не унижал, против правды жизни не погрешил. (По слухам, именно после расставания с Лиепой дочь Брежнева начала спиваться. Мила Москалева уверяла, что до Чурбанова Галина никогда не пила сорокаградусную — Марис ей подобного не позволял, потому что был аристократом. Зато потом Чурбанов советовал: «Зачем пьешь шампанское? Лучше водочку». Впрочем, Викуся вспоминала, как генерал отбирал у матери лишнюю рюмку и выливал в мойку, за что та отвешивала ему оплеухи. - Авт.).

— Сын и дочь Милаева от его первого брака — Александр и Наталья — очень тепло отзываются о Галине Леонидовне...

— Узнав о съемках сериала, Александр сначала устроил маленький скандал: «Какое право имеете делать фильм обо мне и отце, не поставив меня в известность?» (возможно, хотел денег, хотя напрямую речи о них не было). Я объяснил: во-первых, это вопрос к продюсеру...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6b11ced-15.jpg
Александр Демьяненко, Наталья Селезнева и Зоя Федорова в комедии Леонида Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», 1965 год

— ...чья фантазия не знает границ...

— В этом, кстати, ужас сегодняшнего дня. На одном из телеканалов я видел документальный (!) фильм, в котором нафантазировано, что, когда Сталин поссорился с Надеждой Аллилуевой, она уехала в Питер, где изменила ему с Кировым. Якобы из-за этого Коба Сергея Мироновича и убил...

Ну а Саше я сказал: просто придите посмотреть, что снимаем. Как раз это был эпизод в цирковом училище. Конечно, знаменитый номер Евгения Милаева мы не повторяли, он ведь совершенно уникальный: силач-акробат ногами удерживал 18-метровое сооружение, а гимнасты, в том числе его дети, поднимались под самый купол цирка (сейчас заслуженный артист РСФСР Александр Милаев собирается возобновить аттракцион отца «Эквилибр на ножных лестницах». - Авт.). Он остался доволен увиденным, даже согласился участвовать в эпизоде, где сыграл самого себя, а жена — его сестру Наташу.

По сюжету близнецы после многолетней разлуки пришли в гости к Галине, она, пьяная, открыла дверь и тут же захлопнула, так и не впустив.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/328fb69-16.jpg
Зоя Федорова в роли Клавы Белкиной в фильме «Музыкальная история», 1940 год

Ограничились только одним дублем — так Александр с Наташей были потрясены сходством актрисы и вырастившей их мачехи, которую приемные дети называли мамой (родная мать умерла во время родов, два года малыши росли в Ленинградском доме малютки, потом их забрала в Ростов бабушка, а отец познакомил с новой женой, когда им исполнилось по пять лет).

— Позже Александр утверждал, что такого в жизни не было и случиться не могло — они с Натальей обожали вторую маму, которая, кстати, называла Сашу «мой супермастер» и очень гордилась, что в девять лет мальчик зарабатывал в цирке по 1300 рублей в месяц (130 — новыми деньгами)...

— Саша Милаев не ожидал, что практически везде в кадре Галина вызывает симпатию и жалость, хотя там есть эпизоды, где она пьет (что было, то было).

Повторяю, он просто обалдел от сходства Людмилы Нильской с Галиной Брежневой — принес фотографию, где та снята на море в розовом хитоне, и тут уже обалдели мы, создатели фильма. В эпизоде на сочинском пляже Люся одета в наряд точно такого же фасона, правда, бирюзовый. Обе — просто на одно лицо (не зря Нильской за эту роль достался «Золотой орел». Павлов тоже был номинирован на эту премию Академии кинематографических искусств и наук. — Авт.).

Между прочим, Александр рассказал историю фотографии Галины, отплясывающей на столе с полузадранной юбкой. Как-то он познакомился с английскими корреспондентами, те взяли шампанское и отправились брать интервью у дочери Брежнева. После разговора она напилась и полезла на стол. Так что пасынок поневоле спровоцировал отталкивающую сцену и до сих пор чувствует себя виноватым...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/3593370-17.jpg
Одна из последних ролей Федоровой — вахтерша общежития в картине Владимира Меньшова «Москва слезам не верит», 1979 год

— В восьми сериях «Зои» вы поделились своими предположениями о причине гибели Зои Федоровой — они совсем не похожи на описанные Юлианом Семеновым в «Тайне Кутузовского проспекта»...

— Конечно, Юлиан Семенов был вроде бы ближе к событиям по времени, но сегодня эта наскоро слепленная история о кагэбистском заговоре выглядит, извините, детским лепетом (не знаю, писал ли это он сам — говорят, на него работали литературные рабы). Я спросил себя: за что могли убить пожилую женщину, известную актрису? Неужели за то, что она хотела эмигрировать? Что бы она вывезла? Ничего.

В апреле 1976 года ее отпустили в США, где она встретилась со своим возлюбленным Джексоном Тейтом и дочерью Викторией, которая эмигрировала к отцу. Она могла бы остаться в Америке, однако почему-то этого не сделала. В июле 1978 года 79-летний Тейт скончался от рака, но Федорова еще дважды после его смерти посетила США, где жила у Вики, и опять вернулась в СССР. В 1980-м вновь засобиралась за океан, но на этот раз ее долго не отпускали — якобы из-за того, что ее дочь снялась в антисоветском фильме и издала книгу «Дочь адмирала». В конце концов, виза была получена. Но наступило трагическое 10 декабря 1981 года...

А ведь ограбить ее могли, просто выждав, когда выйдет из квартиры...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6c54835-20.jpg
Ирина Пегова в роли Зои Федоровой в сериале Виталия Павлова «Зоя», 2010 год. Режиссер хотел, чтобы фильм назывался «Пуля для актрисы» — «история же придуманная, хоть и на основе реальных событий»

— Кажется, пропали бриллианты, антиквариат?

— Это все разговоры — следов ограбления не обнаружили.

Kuki Anna
15.08.2011, 22:57
Федор Раззаков в книге «Зоя Федорова» упоминает три версии убийства знаменитой актрисы. Первая связана с КГБ. В 1981 году Федорова случайно проговорилась, что намерена остаться у дочери в США навсегда. В очередной поездке ей отказали, а через несколько дней произошла трагедия.

Вторая версия — криминальная: Федорова предположительно входила в так называемую «бриллиантовую мафию», костяк которой состоял из жен и детей кремлевских деятелей, и обладала уникальной информацией о многих ее участниках. В записной книжке актрисы хранились 2032 номера телефонов и 1398 почтовых адресов. Возможно, когда ее не отпустили в США, она попыталась шантажировать кого-то из высокопоставленных мафиози, и ее ликвидировали.

Наконец, третья, «щелоковская версия», которую первым обнародовал писатель Юрий Нагибин в своем рассказе «Афанасьич»: убийство Федоровой заказал лично министр внутренних дел СССР Николай Щелоков — якобы в личной коллекции актрисы был уникальный бриллиант, очень нравившийся супруге министра. Но это предположение опроверг Юлиан Семенов.
В своей повести «Тайна Кутузовского проспекта» он писал, что Федорова часто устраивала «левые» концерты артистов, и МВД было прекрасно об этом осведомлено. Поэтому милиции достаточно было завести на актрису уголовное дело, прийти с обыском и конфисковать бесценную реликвию...

— Документальный фильм Михаила Лещинского «Зоя Федорова. Неоконченная трагедия» ценен тем, что там есть свидетельства близкой подруги актрисы...

— Как и в случае с приятельницами Галины Брежневой, одна уверяла, что Зоя ходила, вся сверкая, другая, работавшая в универмаге «Весна», — что та носила исключительно бижутерию, которую хранила упакованной в бархатные коробочки, как настоящие драгоценности.

Говорят, Федорова помогала дочери материально — похоже, покупала осколки бриллиантов, за границей совершенно не ценившиеся, перепродавала их и приобретала крупные камни, чтобы каким-то образом передать Вике в Америку...

— Артистка-контрабандистка?

— Так ведь ее не поймали... Моя версия — Зою Федорову убрали как свидетельницу. Владимир Калиниченко утверждал, что у Щелокова была спецбригада, выполнявшая подобные щекотливые поручения. (В интервью Дмитрию Гордону Калиниченко рассказывал: «И Зоя Федорова, и дрессировщица Ирина Бугримова, и любовник Гали Брежневой певец Боря Буряце — все это один клубок, за которым стояли не просто коллекционеры. Взять исчезновение в Москве известного антиквара Гарига Басмаджана или ситуацию с Нуриевым — он тоже был повязан на бриллиантовом, антикварном бизнесе... Николай Анисимович Щелоков очень баловался дорогостоящим антиквариатом». — Авт.). Убить могут и за язык, а не только за драгоценности или раритеты.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/98b0f49-21.jpg
Дочь Викторию Зоя Федорова родила от военного атташе при Посольстве США в Москве Джексона Тейта, с которым познакомилась на дипломатическом приеме в конце войны. За связь с иностранцем актриса, обвиненная в шпионаже, получила срок — 25 лет лагерей усиленного режима

— Предполагаете, КГБ к этому делу не имеет никакого отношения?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9ad14c9-19.jpg

— Думаю, когда Зоя в 20 лет попала в ОГПУ, ее завербовали (в кино у меня это есть) — подсунули бумажку, которую девушка от ужаса подмахнула, не зная, что подписывает. Позже Берия принуждал ее стучать, но она отказалась.

— В его недавно опубликованных дневниках, подготовленных к печати историком Сергеем Кремлевым, есть фраза: «Жалко людей, но стрелять придется»...

— Я очень долго ждал возможности ознакомиться с делом Федоровой, однако ее родственники не позволяли. Может, потому, что сразу стало бы ясно: у Зои Федоровой с Лаврентием Павловичем была интимная связь. Это документально подтверждено: опубликованы показания одного из спецов «наружки», Управления оперативно-поисковой работы КГБ, который, не называя фамилию, свидетельствует: «Актриса Зоя Ф. была любовницей Берии». Кстати, я показал, как, на мой взгляд, выглядели их отношения, и сделал из него нормального человека. (Одна из пассий наркома внутренних дел СССР Нина Алексеева, когда ей был 91 год, вспоминала: «По словам знакомой балерины, Берия заставил ее на столе с кушаньями танцевать. Вранье. Он был очень бережливым, упавшие куски хлеба с пола подбирал и ел...». - Авт.).

Близкие актрисы по-своему трактуют известную историю с букетом: якобы Берия пригласил Федорову в свой особняк на день рождения жены. Конечно, супруги в квартире не оказалось, а Лаврентий Павлович пытался Зою изнасиловать. Она сопротивлялась...

— Пишут, увидев всесильного наркома в одной расстегнутой пижаме, актриса возмутилась: «Что вы себе позволяете?! Старая обезьяна!». И сбежала, а он швырнул ей вдогонку розы со словами: «Букет на вашу могилу»...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/998225c-22.jpg
В силиконовом возрастном гриме Людмила Нильская, сыгравшая в сериале «Галина» главную роль, находилась по 12 часов ежедневно.

— В разгар их романа у Зои начались нежные отношения с военным атташе при Посольстве США в Москве Джексоном Роджерсом Тейтом, с которым она познакомилась на дипломатическом приеме в конце войны. Во время одной из встреч всесильный любовник, уже зная о сопернике, сказал ей: «То, что вы провели ночь с американским полковником, не значит, что вы изменили мужчине, с которым иногда встречаетесь. Вы Родине изменили». Она возразила: «Может, где-то он и шпион, но только не со мной... Мне можно ехать?». — «Вас отвезут». Именно после этого разговора Берия и забрасывает цветы в окно автомобиля со словами: «Украсьте ими могилу». — «Чью?». — «Свою»...

— Известно, что в 1946-м Федорова более полугода провела во внутренней тюрьме на Лубянке, где ее обливали кипятком, били, не давали спать...

— Потом получила срок за связь с иностранцем, от которого родила ребенка (хотя официально ее обвинили в шпионаже и приговорили к 25 годам лагерей усиленного режима). Федорова пыталась повеситься в камере лефортовского тюремного изолятора, однако надзиратели вытащили ее из петли. В 1947-м из лагеря в Потьме она написала отчаянное письмо Берии: «...взываю к Вам как к родному отцу. Верните меня к жизни! Верните меня в Москву!». Но он распорядился заменить лагерь тюрьмой...

На свободу актрисе удалось выйти лишь в 1955-м, когда началась массовая реабилитация осужденных по политическим статьям. Из ссылки приехала ее девятилетняя дочь Вика, которая жила с родной тетей и ее детьми на севере Казахстана. Но у меня это история не только Зои Федоровой, но и Татьяны Окуневской — в общем, собирательный образ...

— Вы — драматург, прозаик, сценарист, режиссер театра и кино, автор идей Национальной театральной премии «Золотая маска» и Национальной футбольной премии «Стрелец», номинант на премии «Тэффи-2003» за сценарий «Светлана Сталина. Побег из семьи». А вас знают преимущественно по двум сериалам — «Зоя» и «Галина». Не тяготит слава штатного экранизатора серии «ЖЗЛ»?

— Когда после «Галины» мне предложили сделать «Зою», хотел, чтобы новая работа называлась «Пуля для актрисы». История же придуманная, хоть и на основе реальных событий.

— Поэтому вы и букву «Р» в фамилии Зои Федоровой поменяли на «Т», назвав главную героиню Федотовой?

— Думаю, правильно поступил. Жаль, в «Галине» так сделать нельзя, хотя надо бы — мы ведь можем только догадываться, что это были за люди.

— Пару лет назад Людмила Нильская в интервью нашему изданию рассказывала, как нелегко было по 12 часов находиться под жаром осветительных приборов в толстом слое силикона, имитирующего старческую морщинистую кожу...

— Действительно, тяжело. Мы с оператором не хотели фальши, но, увы, получили — при том жутком гриме. А руки все равно снимали не Люсины...

— С алкогольным тремором?

— Характерной дрожи не было. Но на экране — кисти 70-летней женщины. Еще одна тайна: пожилую Галину пришлось переозвучивать. Нильская хорошо имитировала надтреснутый голос, но ее старания были слишком явными. Между реальным и деланным тембром — большая разница. Если я слышу огрехи, они будут резать слух кому-то еще...

— Почему же не взяли возрастных актрис на роли состарившихся главных героинь обоих сериалов? С Людмилой Валерьяновной, наверное, работалось проще — все-таки ей было почти 50. Ирина Пегова в 31 год играла 72-летнюю: «Любимая артистка товарища Сталина слушает». Представляю, как пришлось потрудиться известному гримеру Андрею Новикову, специалисту по пластическим эффектам, которого в киносреде зовут Доктор Ужас...

— Я предлагал Наталье Теняковой сыграть Брежневу в зрелом возрасте. Сценарий Наталье Максимовне понравился, но работать с нами она не смогла из-за занятости в другом проекте.

— Разве вы не видели в этих ключевых эпизодах только Нильскую? Она ведь в 2004-м уже перевоплощалась в Галину Леонидовну — в сериале «Красная площадь» по книге Эдуарда Тополя...

— Нет, потому что считаю: возраст имитировать нельзя. У артиста появляются две задачи: играть старость или сцену, так что приходится делать одно из двух. Но Люся буквально устроила истерику: хочу — и все! Любая актриса понимает: эпизоды в сумасшедшем доме — самые интересные.

— В психиатрическую клинику не просилась на мастер-классы?

— Раньше при Советском Союзе мы бы это сделали — позвонили бы главврачу и договорились. Сейчас нет такой возможности: все хотят денег — и начальство, и охрана.

— Зато есть интернет, где артистки могут узнать, чем отличается алкогольный галлюциноз от маниакально-депрессивного психоза...

— Им это не нужно — с каждой мы детально обговаривали ее действия. Перед камерой вроде бы ничего особенного не происходит. Кому-то я говорил: «Просто сидите и яблоко вытирайте...». Не с чужих слов знаю, как там бывает на самом деле — вдруг какие-то вспышки неадекватности, а так это просто люди, которые находятся в другом мире.

Я же по первой специальности хирург-травматолог. Когда еще от мединститута был на практике в психиатрической клинике, подошел мужчина, спросил: «Студент?». — «Да». — «Какой курс?». — «Пятый». — «Здесь практикуетесь?»... Осмысленный диалог, в общем. Словесная крошка — признак шизофрении — проявляется исподволь: «Знаешь, почему нам лопаты не дают? Думают, мы пойдем и перебьем всех врачей и санитаров...». И как понесло его! Но первые несколько минут — вполне нормальный человек.

— Наверное, медицинский опыт не раз вам пригодился в режиссерской профессии, да и в жизни?

— Была пара ситуаций на съемках. Например, у человека начался приступ эпилепсии, я знал, что делать, помог. Теперь, если что, не полез бы — и так вокруг столько непрофессионалов.

— Интимные сцены в «Галине» можно смотреть и маленьким детям, из гибели Зои Федоровой вы не сделали натуралистичного зрелища — против течения плывете, Виталий Викторович...

— Порнуху и кровь не люблю — не использую эти приманки... В «Зое» есть убийство, но нет кровищи, хотя пуля попала актрисе в затылок, прошила мозг и вышла через глаз. Это в Голливуде напридумывали спецэффекты: стреляют в человека, одетого в пальто, и рана разверзается в полгруди. Как врач знаю — такого не бывает.

По технологии мы американцев догнать не можем. Они находятся где-то в XXIII веке, хотя загнали себя в тупик — не уничтожают злодея правдоподобно, а стреляют в него, он падает, поднимается, делает шаг, опять падает — на стекло в этот раз. И разрезается пополам...

— Это правда, что ваш отец был прообразом героя «Ликвидации»?

— Да, в фильме его сыграл Машков. В органы папа пришел то ли в 1935 году, то ли в 1937-м. Вначале был водителем, потом работал начальником отдела по борьбе с бандитизмом в Одессе. Он рассказывал, что существовал план по задержанию врагов народа. Каждый начальник отделения соревновался с коллегой: мол, у тебя 20 арестовано, а у меня — 25.

Ужас в том, что Иосиф Виссарионович, скорее всего, понимал, с кем имел дело — огромное количество народа пострадало из-за чужой жены, чужой квартиры или комнаты в коммуналке, драгоценностей, которые потом реализовались через комиссионки на Лубянке. Сегодня тоже правды никто не говорит — ни о том времени, ни об этом...

— Собираетесь снять кино по мотивам отцовских историй?

— Хотелось бы, но весь вопрос в продюсере (в свое время Алексей Пиманов попросил меня написать сценарий об Одессе, потом использовал некоторые ходы и героев в своем сериале, а мне даже спасибо не сказал). Да и понимаю, насколько трудно будет актеру перевоплощаться в подполковника уголовного розыска Давида Марковича Гоцмана после Машкова. А ведь, кроме «Ликвидации», были «Три дня в Одессе»...

— Говорят, на площадке у вас несвойственная киношному процессу чуть ли не медитативная тишина...

— Не поверите, никто не ругается. В «Галине» мы снимали очень сложную сцену с Люсей Нильской, вдруг кто-то зашумел. Я очень мягкий режиссер, а тут пришлось повысить голос. Проходя мимо меня, Николай Владимирович Немоляев, снявший «Стариков-разбойников», «Обыкновенное чудо», «Покровские ворота», отчетливо сказал: «Эльдар Рязанов в таких случаях запускал мегафоном»...

— ...но жертв и разрушений не было...

— Один из наших художников признался: «За 32 года в кино я видел всякое. Как-то на Киностудии имени Горького Марк Донской скомандовал: «Стоп!», но камера не выключилась. Тогда Марк Семенович подбежал к оператору и укусил его за ногу»...

Лана Сердешная
15.08.2011, 23:35
Две умницы, красвицы. И так круто обошлась с обеими судьба.

Kuki Anna
15.08.2011, 23:39
К сожалению не только с ними.

Kuki Anna
15.08.2011, 23:48
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/29889e3-23.jpg

21 февраля исполнился год со дня смерти культового советского режиссера

В том, что почти за полвека Владимир Мотыль снял всего 10 картин, его вины нет. Режиссер пережил годы простоя и полное пренебрежение боссов от кинематографии, с одной стороны, и вкусил безусловной зрительской любви — с другой.

Сейчас уже поздно сокрушаться, что он мог сделать бы гораздо больше, если бы ему целенаправленно и упорно не мешали. Важно, что, как минимум, три его картины — «Женя, Женечка и «катюша», «Звезда пленительного счастья» и, конечно же, «Белое солнце пустыни» — навсегда останутся классикой советского кинематографа. Свою последнюю работу — фильм «Багровый цвет снегопада» — мастер посвятил памяти матери и жены, но увидела она свет уже после его смерти.

5 февраля прошлого года 82-летний режиссер, который после смерти жены жил один, внезапно почувствовал себя плохо. Он еще успел вызвать «скорую», но открыть врачам уже не смог — дверь пришлось ломать. В больнице у Мотыля диагностировали перелом шейных позвонков от падения при потере сознания, пневмонию и подозрение на инсульт. Владимира Яковлевича из отделения травматологии перевели в реанимацию, где он и умер поздно вечером 21 февраля.

Людмила ГРАБЕНКО


http://www.bulvar.com.ua/images/doc/ff212cd-33.jpg
Саид (Спартак Мишулин), «Белое солнце пустыни», 1969 год

Актриса Раиса Куркина была второй женой Владимира Мотыля, но, прожив с ней несколько лет, он вернулся к первой супруге. А о Куркиной в интервью неизменно говорил: «Замечательная актриса с тяжелым характером».

— Раиса Семеновна, в каких картинах Мотыля вы снимались?

— В трех — «Белом солнце пустыни», «Звезде пленительного счастья», где я сыграла Раевскую, и его первой режиссерской работе — «Дети Памира». Мы с ним ездили снимать на Памир, где для Володи как для молодого режиссера все было внове. Там нас с ним даже приглашали посмотреть на снежного человека, который, конечно же, оказался какой-то подделкой, имитацией. Как же мы тогда были молоды и счастливы!

— Владимир Яковлевич был очень закрытым человеком?

— Да, он мало кого пускал в свою жизнь и уж тем более в душу. Чтобы хорошо его понять, нужно знать историю его жизни с самого детства. Родился в Белоруссии, в городе Лепель. Его мама Берта Антоновна была педагогом, после гражданской войны работала у самого Антона Семеновича Макаренко, а в эвакуации директорствовала в детском доме в городе Оса под Пермью. В нем Володя и жил до самого совершеннолетия в кругу воспитанников. Эти ребята отличались от нынешнего контингента детских домов — там было очень много детей «врагов народа». В этом смысле у Володи с ними было много общего: его отец был репрессирован и сослан на Соловки, где вскоре и умер от непосильного труда.

— Все это позволило ему узнать глубины человеческой психологии, что крайне необходимо для хорошего режиссера. Но сначала Мотыль, помнится, хотел стать актером...

— Он действительно окончил актерский факультет Свердловского театрального института и устроился на местную киностудию помощником режиссера. Знаете, что это за должность? Мальчик на побегушках! Но именно эта работа позволила ему узнать процесс создания кино изнутри, пропустить его через себя, постичь все тонкости режиссерской профессии. Позже, без отрыва от работы, он заочно окончил исторический факультет Свердловского университета. Говорил, что исторические знания крайне необходимы ему в работе.

У Володи было блестящее образование, немногие режиссеры сейчас могут таким похвастать. Ну, и, конечно, он был человеком необыкновенно талантливым, с очень тонким вкусом. А какое у него было чутье на таланты других людей — он их улавливал, как локатор! Из всех сценаристов, операторов, ассистентов, которые только были на студии, у него всегда работали самые талантливые.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/ca9f5d3-26.jpg
С дочерью Ирочкой

— Слышала, что он был одержимым в работе...

— Да он просто ходил, как зачумленный, — настолько был погружен в то, что делает. Все, кто с ним работал, заражались его одержимостью и не могли ни в чем ему отказать.

Помню, как мы снимали сцену, в которой Верещагин ногами бьет одного из бандитов Абдуллы в грудь и тот падает за борт. Отсняли один дубль, приготовились делать второй, смотрим: а актера Наймушина, игравшего бандита, нигде нет. Начали искать, и вдруг кто-то у борта баркаса закричал: «Он здесь!». Вся съемочная группа подбежала и увидела актера, голова которого то появлялась над волнами, то снова уходила под воду. Затащили его на баркас, Мотыль спрашивает: «Что случилось?». И Наймушин, который немного заикался, говорит: «В-В-Владимир Яковлевич, я п-п-плавать н-н-не умею».

Похожая история произошла и с Кахи Кавсадзе, который на пробах лихо проскакал на лошади, хотя, как потом оказалось, сел на нее впервые. И Костолевский ради съемок в «Звезде пленительного счастья» за два месяца научился мастерски ездить верхом, чем удивил всю съемочную группу.
Под обаяние таланта Мотыля попадали все без исключения.

— Вам на его картинах тоже приходилось совершать подвиги?

— Не думаю, что на съемках «Белого солнца пустыни» были очень уж тяжелые условия по сравнению с другими картинами. Правда, когда мы снимали, как моя Настасья после гибели Верещагина бредет по берегу моря, на дворе стояла поздняя осень — холод чудовищный, вода ледяная. Горячительные напитки я не пью, но, слава Богу, у съемочной группы был спирт, которым мне растирали ноги между дублями. Точно такой же холод был, когда в сцене драки на баркасе обливали Луспекаева.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/3b65678-28.jpg
О второй жене Раисе Куркиной, которую Мотыль снял в трех фильмах и прожив с которой несколько лет вернулся к первой супруге, режиссер говорил: «Замечательная актриса с тяжелым характером»

— К себе Владимир Яковлевич был столь же требователен, как и к другим?

— К себе в первую очередь. Когда снимали сцены на баркасе, он стоял в открытом море, а не в ванной, как на английской киностудии.

— Извините, что вы имели в виду?

— Мне довелось побывать на одной киностудии Лондона, где работали над картиной на морскую тематику. В павильоне построили огромную ванную и все морские сцены — например, когда капитанскую рубку заливает волной — снимали там. У нас же все было максимально естественно.

Я наблюдала за съемками с баркаса — из той его части, которая не попадала в кадр. Камера была установлена в лодке, где места хватало только оператору и его ассистенту. А Володя плавал рядом, уцепившись за какое-то бревно, как пассажир «Титаника», — лишь так он мог увидеть, как будет выглядеть кадр. Так что он действительно не щадил не только нас, но и себя.

Образцом для подражания был и Паша Луспекаев, который, как известно, снимался в этой картине без обеих ступней. По песку и нам-то трудно было ходить, а ему тем более. Зато во время обеденного перерыва он заплывал так далеко в море, что мы теряли его из виду. Но благодаря водонепроницаемым часам, которые он не снимал, возвращался всегда вовремя.

— А чем больше всего помнятся вам съемки?

— Ощущение невероятной легкости, которая мне тогда казалась подозрительной: все же привыкли считать, что настоящая работа должна быть тяжелой. Мы тогда не думали о том, какой получится картина, просто работали в силу своих способностей и понимания.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/8cccd9d-29.jpg
Володя с мамой Бертой Антоновной

Вообще, фильм «Белое солнце пустыни» в том виде, в каком мы его знаем, создавался не на съемочной площадке, а на монтажном столе. Самая большая заслуга Мотыля — умение монтировать, хотя наблюдать, как он это делает, было Божьим наказанием.

Володя прокручивал в голове тысячи вариантов — думал, как удалить то, без чего картина сможет существовать, и оставить то, без чего она будет неполной. Ведь почему эта картина такая емкая? Потому что режиссер убрал оттуда все, что зритель может домыслить. Хотя Володя очень тяжело расставался с каждым эпизодом, в них ведь было вложено очень много энергии — и его, и актеров. Это же как по живому резать!

— Не секрет, что фильмы Мотыля редко принимались худсоветом на ура...

— При цензуре тех лет ему с большим трудом удавалось пробиваться от одной своей картины к другой. После «Белого солнца пустыни» прошло пять лет, прежде чем ему разрешили снимать «Звезду пленительного счастья». Он написал несколько сценариев о декабристах и их женах, но ни один из них не приняли, посчитав, что в них содержится намек на советскую действительность — на сопротивление интеллигенции власти. А после фильма «Женя, Женечка и «катюша» Володе вообще на несколько лет запретили работать режиссером...

— Ведь и «Белое солнце пустыни» на экран вышло почти случайно?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/c466f74-30.jpg
С Булатом Окуджавой

— Если бы лента каким-то образом не попала на дачу к Брежневу, где ее посмотрели его дети и их друзья, еще неизвестно, увидели бы ее когда-нибудь зрители или нет. Космонавты трижды выдвигали «Белое солнце пустыни» на Государственную премию, и каждый раз кинематографическое начальство — Госкино и Комитет по премиям — единогласно принимало решение: отказать! По особому указу Ельцина фильм получил эту награду только через 30 лет после выхода на экраны.

— Владимир Яковлевич тяжело переживал такое отношение к себе и своим работам?

— Гораздо больнее, чем несправедливость, проявленная к нему лично, его ранило несоответствие идеалов, которые проповедовало советское общество, реальной действительности. Володя не понимал, как можно говорить одно, а думать и делать совсем другое. Он хотел верить людям и очень страдал, когда обманывался в них.

Думаю, это качество у него наследственное. Володя рассказывал, что его дед, простой белорусский мужик, поверил Ленину, пообещавшему: «Землю — крестьянам!», взял надел земли и начал на нем работать. А когда понял, что его обманули, отказался вступать в колхоз, за что был раскулачен и вместе со своей большой семьей отправлен куда-то на Дальний Восток. Домой они с бабушкой вернулись перед самой войной и погибли во время оккупации. А несколько его сыновей в 1941-м добровольцами ушли на фронт. Володя очень гордился своей семьей, в которой были только достойные люди.

— Говорят, талантливые люди совершенно не приспособлены к реальной жизни...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a3b3587-32.jpg
Товарищ Сухов с «дорогой Катериной Матвеевной» в «Белом солнце пустыни»

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/19b5a87-31.jpg
Картину «Женя, Женечка и «катюша» (1967 год), снятую по сценарию Булата Окуджавы с Олегом Далем в главной роли, советская критика приняла прохладно и настороженно — писали, что война показана чересчур легкомысленно и комедийно

— Это точно о Володе! Он не знал даже, какой стороной приставить гвоздь к стене, чтобы забить. То есть не только не умел, но даже теоретически не знал, как это делается. Единственным его инструментом была авторучка. Поэтому, когда мы поженились и он переехал ко мне в Москву, все домашние хлопоты я взяла на себя.

Зато он и не был особенно привередливым в быту, никогда не делал культа из еды — отличал вкусное от невкусного, но и только. Он ел между делом и, как мне казалось, не замечал, что именно ему подали, — накормили и ладно. А вот к чему был неравнодушен, так это к одежде, — осознанно подходил к вещам и тщательно следил за своим внешним видом. Если имел материальную возможность, — а она, увы, была далеко не всегда — покупал себе добротные, элегантные вещи.

Михаил Кокшенов снимался в нескольких картинах Владимира Мотыля. Но особенно публике запомнился его Захар Косых в трагикомедии «Женя, Женечка и «катюша».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/05108ac-35.jpg
«Я счастлив, что дважды умираю за Отечество...». Олег Янковский — Кондратий Рылеев, «Звезда пленительного счастья», 1975 год

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a030571-34.jpg
С Иннокентием Смоктуновским на съемках «Звезды пленительного счастья»

— Михаил Михайлович, как вам работалось с Мотылем?

— Он был сторонником жесткой дисциплины на съемочной площадке — напиться нельзя, опоздать нельзя. Однажды устроил нам такую штуку, которую мы запомнили на всю жизнь.

Снимали картину в Калининграде, и в перерывах мы — Олег Даль, Паша Морозенко и я — ходили по городу в военной форме. Вообще-то, она у нас была образца 1941 года, но никто особо не приглядывался, и местное население часто принимало нас за солдат срочной службы. И вот пошли мы как-то на рынок, а он там был замечательный — и угри там продавались, и мидии, и креветки огромные, в общем, все, что сейчас принято называть морепродуктами. Ходим между рядами, присматриваемся, а продавцы со всех сторон кричат: «Солдатики, угощайтесь!».

— И вы...

— ...так наугощались, особенно у молдавских винных бочек, что нам уже не до съемок было. А Мотыль увидел, в каком мы состоянии, разозлился и кричит: «Чтобы по ракете были на площадке!».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/72df1ef-36.jpg
Михаил Кокшенов: «Владимир Яковлевич был человеком очень добрым, при этом сторонником жесткой дисциплины»

Для съемочной группы, как на фронте, подавали сигнал ракетой. Но нас так разморило, — все-таки лето, жара! — что мы отправились на берег речки Преголи — полежать. Вдруг кто-то из ребят говорит: «Желтая ракета в воде отражается!». Мы сочли это шуткой, посмеялись и остались лежать. И тут над перилами моста появилась голова второго режиссера, который, увидев нас, закричал: «Вот они, мерзавцы!». Пригнали всех на площадку, и тут уж Мотыль на нас отыгрался: дал команду: «Мотор!» и раз 100 гонял нас по жаре туда и обратно. И только потом выяснилось, что по договору с оператором камеру он не включил. Но мы-то этого не знали!

— Надо же, какие у него были методы воспитания!

— На самом деле Владимир Яковлевич был человеком очень добрым и быстро привязывался к людям. Многих актеров, которые когда-либо у него снимались, старался в своих новых картинах задействовать.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/c4c0104-37.jpg
Похороны Владимира Мотыля. У гроба — актер Борис Щербаков, февраль 2010 года

Я у него потом в «Звезде пленительного счастья» небольшую роль играл. Брал он нас с собой и в поездки с фильмами по стране, с «Женей, Женечкой и «катюшей» мы с ним весь Советский Союз объехали. Он очень радовался, что у этой картины такая успешная экранная жизнь.

— Тем более что кинокритика его приняла, мягко говоря, прохладно?

— Они почему-то решили, что война у нас показана недостаточно героически: «Защитники Отечества и дерутся между собой — как такое может быть?!». Но время все расставляет на свои места, и теперь всем понятно, что фильм очень добрый и хороший.

Да и как могло быть иначе, если сценарий писал Булат Окуджава по своей книге «Будь здоров, школяр!»? Булат Шалвович, кстати, и с актерами много работал, перед съемками проходил с нами каждую сцену. А мне подарил свою книжку с надписью: «Мише Кокшенову, хорошо замаскировавшемуся интеллигенту».

— Вот это «комплимент»!

— Так ведь я там совершеннейшего лоха играл. Мотыль меня только из-за моей фактуры и выбрал, хотя на эту роль у него было много претендентов. Но я был именно таким, как надо, недаром он обо мне говорил: «Сто три кило весу, и ни одной мысли в глазах — цивилизация прошла мимо».

Kuki Anna
15.08.2011, 23:50
7 марта народному любимцу Андрею Миронову исполнилось бы 70 лет

Татьяна Егорова — неоднозначная фигура в жизни Андрея Миронова. «Он забрал меня с собой, — написала она спустя 10 лет после его смерти, — на земле осталась совсем другая Танечка». После выхода в свет книги «Андрей Миронов и я» на нее ополчились родные и близкие друзья актера, труппа театра и даже поклонники Миронова.

Одни уверяли, что она переврала все события, другие не простили откровенности в описании разного рода интимностей и обидных прозвищ, которыми она наградила их в своих мемуарах. Биографы Миронова обходят Егорову молчанием: дескать, знать ничего не желаем, не было такой женщины в его жизни. При этом даже самые ярые ее недоброжелатели не могут не признать: Татьяну и Андрея связывали долгие, сложные, а подчас просто мучительные отношения.

«Как же ты похожа на мою мать!» — сказал он ей однажды. По иронии судьбы именно мать актера, Мария Владимировна Миронова, стала основной причиной их расставания. Егорова не устраивала ее по всем статьям: слишком дерзкая (пожалуй, она единственная не боялась говорить властной Мироновой то, что думала), слишком яркая (благодаря московским комиссионкам она действительно одевалась модно и смело для того времени), без знакомств и связей, да к тому же еще и бесприданница, у нее имелась только комната в коммуналке.

Татьяна чуть было не родила ему ребенка. Увы, упав на обледенелой улице, Егорова попала в больницу. Врачи сказали, что у нее был мальчик.

Спустя несколько лет после смерти Миронова она неожиданно для всех сдружилась с той, которая при его жизни была самым главным ее врагом, — Марией Владимировной. Татьяна даже поселилась на семейной даче в Пахре. Местным жителям представлялась вдовой Миронова и однажды написала: «Если бы ты вдруг позвонил мне и сказал: «Мы можем увидеться, но только в том случае, если на встречу ко мне ты придешь босиком», я бы отправилась босой даже на край света».

Людмила ГРАБЕНКО

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a3a2f8a-41.jpg
Татьяна Егорова: «Я не устаю повторять, что любимые люди не уходят навсегда, а остаются с нами, но в другом качестве»

— После смерти Андрея Александровича вы были очень близки с его матерью?

— 24 декабря прошлого года по старому стилю и 7 января нынешнего года по новому Марии Владимировне исполнилось бы 100 лет. Она была уникальной женщиной, я называю ее Эпохой Владимировной — пережила семь войн, семь революций и три денежных реформы. Похоронила мужа и сына и до последних дней держалась — играла в театре у Табакова и в спектакле «Уходил старик от старухи» в «Школе современной пьесы» у Райхельгауза, много читала и размышляла. Дней за 10 до смерти к ней приехали телевизионщики. На вопрос, что в наше время должен сделать каждый человек, она ответила: «Взбодрить совесть!». Она считала, что каждый из нас в ответе за то, что происходит с людьми и страной.

— Марию Миронову называли «железной женщиной». Откуда у нее такая сила?

— Так ведь она росла на воле. Каждый год родители отправляли ее к родственникам на Волгу, где девчонка сломя голову носилась по полям и лугам. Она рассказывала мне, как весной перед посевом крестьяне подносили к щеке влажную от пара землю и, подержав несколько мгновений, точно определяли: «Рано ишо!».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/414d348-38.jpg

Мария Владимировна обладала поистине королевской осанкой, правильно питалась — в основном предпочитала овощи, причем умела очень вкусно их готовить. А перед обедом обязательно выпивала рюмочку рябиновой или калиновой настойки, которую всегда делала сама. Она терпеть не могла беспорядка: у нее в квартире, кроме уюта, чистота была, как в казарме, — ни одной пылинки на мебели, все вещи на своих местах.

— После смерти мужа и сына она страдала от одиночества?

— У нее было две невестки и две внучки.

— А в последние годы рядом — только вы?

— Получается, что так.

— Говорят, поначалу Мария Владимировна вас не очень жаловала?

— Ну почему же? Когда мы познакомились, я ей понравилась, поскольку внешне, да и характером, очень походила на нее. К тому же я была тогда уже известной в Москве актрисой, на спектакль с моим участием — «Доходное место» в постановке Марка Захарова — невозможно было попасть, возле театральной кассы выстраивались километровые очереди. Но отношения у нас действительно складывались непросто. Не потому, что она имела что-то конкретно против меня, просто ни с кем не хотела его делить.

Любая женщина была для ее сына недостаточно хороша, недаром же Мария Владимировна говорила, что родила Андрея для себя. А потом, когда Андрюши не стало, нас объединила любовь к нему. Помню, как смотрела на нее, а находила его черты: такие же руки, кожа в веснушках, нос, взгляд... Сейчас я уже и не знаю, кого из них любила больше: мать или сына.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9f654c3-39.jpg
Андрей Миронов с матерью.

— Правда ли, что Мария Владимировна не верила в актерский дар сына?

— Невероятно, но факт! Она поначалу даже отказывалась ходить в театр и смотреть на него на сцене — боялась разочароваться. Впервые увидела его в спектакле «Над пропастью во ржи» и только тогда поверила в него как в актера. В последние годы жизни Мария Владимировна получала много писем. Знаете, какой адрес люди писали на конвертах? «Москва. Маме Андрея Миронова». Удивительно, как эти послания доходили до адресата! Она грустно шутила: «Я живу в тени славы Андрея».

— Принято считать, что мать сломала Миронову жизнь. Она и впрямь выбирала женщин, с которыми он жил?

— Человек может сломать жизнь самому себе, но другому — никогда. Как и с кем жить, было выбором Андрея, Мария Владимировна тут совершенно ни при чем. Да, она могла советовать, могла даже настаивать, но он поступал по-своему.

— Это правда, что именно мать распорядилась отключить сына от аппаратов, поддерживающих в нем жизнь?

— Такие решения всегда принимают врачи. Нам же только сообщали о том, что постепенно — один за другим! — отказывают жизненно важные органы, а значит, чуда не произойдет: Андрей уже никогда не встанет, не улыбнется, не скажет нам ничего. Как ни ужасно это говорить, но другого выхода не было: в больничной палате лежало тело, а самого Андрея с нами уже не было. Какая же это была мука для всех, кто его любил! Я рыдала — нет, выла — на всю гостиницу, никто не мог меня успокоить.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/4d55b4e-40.jpg
Татьяна Егорова с Марией Мироновой.

— После смерти Марии Владимировны много писали о пропавших фамильных бриллиантах...

— Они были огромные, величиной с орех, я таких никогда не видела — антикварные, еще елизаветинских времен. В последний раз Мария Владимировна надевала их на свой 85-летний юбилей. А после ее смерти они куда-то исчезли, понятия не имею, кто мог их украсть. В любом случае я этому человеку не завидую. Существует поверье, что бриллианты — камни непростые, их нельзя ни красть, ни покупать, можно только получать в дар, иначе они принесут своему хозяину несчастье. Однажды она сказала, что завещает их мне, но я не могла принять такой дорогой подарок.

Еще Мария Владимировна умоляла меня принять в дар семейную реликвию Мироновых — их знаменитую дачу в Пахре, но я отказалась. Считала, что ее должна унаследовать единственная родная внучка и тезка — Мария Миронова. А она пустила бабкино наследство под бульдозер.

Конечно, дача была по нынешним понятиям более чем скромная — всего три комнатки одна другой меньше. Но и Мария Владимировна, и Андрей очень ее любили, это была точка их счастья на земле. А сколько знаменитых людей там в свое время собиралось, сколько смеха и веселья там было! И разрушить все, сровняв дом с землей, было настоящим преступлением! Думаю, это мать Маши постаралась — артистка Градова (радистка Кэт из «Семнадцати мгновений весны»). Она ведь всю их семью ненавидела.

— За что?!

— Может, за то, что Андрей в свое время буквально сбежал от нее к матери...

— Почему в августе 87-го в Риге Театр сатиры, в течение нескольких дней лишившись двух ведущих актеров — Миронова и Папанова, не прервал гастроли?

— Думаю, всему виной Ширвиндт — он подговорил нашего главного режиссера Валентина Николаевича Плучека этого не делать. Они с Державиным только прикидывались друзьями Андрея, а на самом деле люто ему завидовали — его таланту, молодости, красоте, профессиональному успеху и любви женщин.

Они же всегда были на вторых ролях, в то время как звезда Андрея, взойдя после «Бриллиантовой руки», уже не заходила. Но Ширвиндт все равно сумел извлечь выгоду — находясь все время рядом с Андреем, перетягивал на себя часть его славы и внимания. Он вообще всегда и всех использовал — друзей, коллег по театру, даже женщин, с которыми у него были отношения. А Андрей был не слепой, он все видел, понимал и ужасно из-за этого страдал.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/07a0ad2-42.jpg
Татьяна с директором Театра сатиры Михаилом Дорном и Андреем Мироновым в Сочи, 1985 год

— В книге вы нелицеприятно отзывались о Плучеке. Почему же, когда Валентина Николаевича сместили с должности художественного руководителя Театра сатиры, вы встали на его защиту?

— Потому что пожилого и уважаемого человека, которому театр обязан многим (да, за ним числится много негатива, но позитива все-таки больше!), не проводили на пенсию с почетом и уважением, а, пользуясь его болезнью, просто свергли, списали за ненадобностью. К нему даже не пришли, чтобы сообщить об этом, просто позвонили и сказали, что отныне он — почетный художественный руководитель театра, то есть никто. И за всем этим стоит все тот же Ширвиндт, который, расчистив себе таким образом путь, занял его место.

— Герои книги, о которых вы отозвались нелестно, наперебой обвиняют вас во лжи. Как вы думаете, почему никто из них до сих пор не подал на вас в суд?

— Ответ очевиден: я написала чистую правду, так как всю жизнь вела дневники, записывала все, что со мной происходило. Скажу вам больше: в книге «Андрей Миронов и я» я написала только половину правды, вторая спрятана в сейфе, который находится в надежном месте. В интересах моих недоброжелателей сделать так, чтобы со мной как можно дольше ничего плохого не случилось, иначе все описанные мной и неприятные для них факты станут, как принято говорить, достоянием широкой общественности. Этим людям есть что терять.

— Почему после смерти Миронова вы ушли из театра?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/634570c-43.jpg
Татьяна Егорова, Валентина Шарыкина, Лилия Шарапова, Александр Ширвиндт и Андрей Миронов на гастролях в Ташкенте, 1973 год

— Целый год после этой трагедии я болела — организм просто отказывался жить без Андрея. А потом Мария Владимировна, которая к тому времени уже стала для меня главным человеком в жизни, запретила мне переступать порог этого театра. Она ведь тоже знала цену всем «друзьям» Андрея, недаром всегда называла Ширвиндта Железной маской. Я не могла ослушаться. К тому же я, наверное, уже выросла из актерской профессии, как дети вырастают из старой одежды. Поэтому отказалась устраиваться в другой театр.

— Не жалеете?

— Сейчас мне странно себе представить, что нужно ежедневно ходить в театр, из года в год играть одни и те же роли, повторяя одни и те же слова. Но окончательно из профессии я не ушла — пишу пьесы, которые идут в театрах, и чувствую себя абсолютно счастливой.

— Вы действительно предчувствовали смерть Андрея?

— Даже сейчас, спустя столько лет, больно об этом вспоминать... Мне все время снились вещие сны. Я знала, что что-то произойдет, но не думала, что это будет настолько страшно и непоправимо.

— Существует много легенд о том, какими были последние слова Андрея Миронова. Кое-кто даже утверждает, что он успел признаться вам в любви...

— Последнее, что он успел сказать: «Голова... больно... голова!». После этого не произнес больше ничего, я это точно знаю — до приезда «скорой» его голова лежала у меня на руках, а в реанимобиле ему на лицо надели кислородную маску. Больше он в сознание не приходил...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/053db1e-44.jpg
С Андреем Мироновым в спектакле Театра сатиры «Дон Жуан, или Любовь к геометрии», 1966 год

Можно сказать, он умер у меня на руках, и это произошло в том же театре, где когда-то начиналась наша любовь. Там мы летом 1966 играли спектакль «Над пропастью во ржи» (тогда заболела партнерша Миронова и Таню Егорову, вчерашнюю выпускницу театрального училища, срочно ввели на ее роль. - Авт.). Все-таки Бог любил Андрюшу — он послал ему истинно актерскую смерть.

— Сейчас вы чувствуете присутствие Андрея Александровича в вашей жизни?

— Конечно! Я не устаю повторять, что любимые люди не уходят навсегда, а остаются с нами, но в другом качестве. Более того, я чувствую, как они оттуда заботятся обо мне, опекают. Уверена, именно они дали мне моего нынешнего мужа Сергея Леонидовича Шелехова — прекраснейшего человека, которого я очень люблю.

У нас ведь с ним удивительная, почти мистическая история знакомства. Мне тогда позвонили и сказали, что на даче в Пахре (она тогда еще стояла) собираются какие-то подозрительные личности. Я сразу же поехала, но никого не нашла. А когда возвращалась обратно, издалека увидела стоящего на мосту седого мужчину. Мне на какое-то мгновение показалось, что это Андрей, — и я бросилась к нему. Потом, конечно, поняла свою ошибку, но мы все-таки познакомились.

Уверена, мы встретились благодаря им, Мироновым. Наверное, они там, наверху, подумали: «Танечка так много страдала, пусть хоть сейчас поживет хорошо». Андрей очень часто напоминает мне о себе. Однажды, когда я вспомнила о нем, в моей руке неожиданно треснула чашка, которую он когда-то подарил мне, в другой раз упала на пол книга. Когда мне нужно сделать какой-то выбор, всегда с ним советуюсь, и он обязательно мне отвечает.

Kuki Anna
18.08.2011, 14:00
29 марта выдающемуся режиссеру, сценаристу, актеру, философу и политику исполнилось 75 лет

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/0073fd2-8.jpg
Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

Не так давно поэтически (как когда-то Вяземский свою жизнь с изношенным халатом) Станислав Сергеевич Говорухин сравнил себя со старым башмаком — из тех традиционных, добротных и неброского цвета, с рантом и без наворотов: мол, как невозможно их найти ни в России, ни во Франции, ни Германии, поскольку нынче уже таких не шьют, так и ему вписаться в новое искусство нельзя. Ну что же, легкое кокетство мэтру российского кинематографа мы простим, ведь, хотя он и позволяет себе иной раз побурчать, действует, как правило, энергично, отнюдь не по-стариковски. Если не ищет деньги на новый фильм, то ввязывается в политические баталии, если пишет не книги и эпатажные статьи, то картины (в чем пару месяцев назад смогли убедиться и наши читатели, побывавшие на его киевской выставке)...

При этом и выглядит Говорухин далеко не на паспортные годы — так, как если бы вел отсчет не с того дня, когда появился в пермской глухомани на свет, а с момента своего второго рождения. Им Станислав Сергеевич считает 26 июля 1969-го, когда вертолет, в котором он с группой киношников летел на разведку для съемок будущей картины, врезался в скалу и буквально развалился на куски. Лишь каким-то чудом машина не взорвалась и не загорелась... Говорухин «всего-навсего» сломал три ребра, разорвал мениск и серьезно повредил ключицу, но, глядя в бездонное небо в ожидании спасателей, сказал лежавшему рядом альпинисту: «Это самый счастливый день в моей жизни». Тот согласился: «В моей тоже»...

Дмитрий ГОРДОН

Мой собеседник сполна использовал шанс, подаренный ему провидением, хотя многое удавалось лишь со второй попытки. Получив в Казанском университете диплом геолога (польстился на красивую — черную, с галстуком и бархатными погонами форму!), он ни дня по этой специальности не работал, а затем поступил во ВГИК, дважды женился, и даже второй родной город у него есть — это Одесса, которую будущий режиссер полюбил заочно, начитавшись одесских писателей. Именно на ее киностудии он снял свои лучшие, ставшие хрестоматийными, фильмы...

Для полноты картины добавлю, что Говорухин до сих пор состоит в украинском Союзе кинематографистов, хотя из российского вышел еще в 1993-м, сразу же после расстрела Белого дома. Возмущенный тем, как коллеги виляли перед преступной властью хвостом, заявил (цитирую дословно): «Пошли вы на хрен! Никогда в вашем поганом Союзе не буду!», что, впрочем, не помешало ему сделать для возрождения российского кино больше, чем все остальные члены СК, вместе взятые. Как депутат Госдумы Станислав Сергеевич добился принятия закона о государственной поддержке кинематографа и освобождении его от 20-процентного НДС: лично поговорил с каждым депутатом и даже организовал в Думе гостиную, куда еженедельно приглашал актеров и режиссеров, дабы те убеждали видных чиновных мужей, что «дальше так жить нельзя».

Чтобы иметь возможность и впредь лоббировать интересы искусства, Говорухин, никогда ни в одной партии не состоявший, вступил даже в ряды «Единой России». Злопыхатели при каждом удобном случае спрашивали: «А правда, что за это вам пообещали деньги на новый фильм?», единомышленники вздыхали: «А ведь когда-то был бунтарем...», но сегодня, по-моему, он сожалеет не о том, что в результате в глазах своего зрителя потерял. Станиславу Сергеевичу, мне кажется, больно, что жертва оказалась напрасной: ему ничего не удалось сделать для простого народа — по-прежнему нищего в самой богатой ресурсами стране, и, может, поэтому Говорухин-политик в отличие от Говорухина-режиссера никогда не улыбается?

Сегодня он уже объявил, что с политикой покончено навсегда: остался только кинематограф — главная любовь всей его жизни. Самое удивительное, что Говорухин, снявший около 20 фильмов, в том числе несколько культовых, до сих пор престижными премиями не отмечен. Видимо, постарались критики, которых Станислав Сергеевич иначе как засранцами не называет, но не обошлось тут и без коллег, по поводу которых он тоже в выражениях не стесняется (недавно, например, заявил, что «после 60-ти многие режиссеры впадают в маразм — на почве самоупоения»).

Впрочем, успокоился Говорухин на этот счет после того, как с картиной «Место встречи изменить нельзя» поучаствовал в Первом всесоюзном фестивале телевизионных фильмов в Ереване. Там на 23 участника выделили 21 награду: первую премию, две вторых, три третьих, даже, как пошутил мэтр, приз беременных женщин, и только говорухинский сериал даже завалящего диплома не получил, хотя, когда его показывали по телевизору, улицы городов пустели...

Несмотря ни на что, соболезнований по поводу недооцененности мой собеседник не принимает. Отшучивается: один режиссер получает премии в Канне, другой — в Венеции, третий — от критиков, а моя премия — любовь народа.

Да, Станислав Сергеевич уже не может быть дублером и лазить по горам вместо актеров, как в первой своей ленте «Вертикаль», уже не пробежит лучше заправского легкоатлета перед телекамерой, как его Крымов в «Ассе» (тем более что пару лет назад режиссеру сделали две операции на позвоночнике), зато снимает, по его собственному мнению, с годами все лучше, и пусть фильмов ему осталось не так много, мечтает сыграть в каждом хоть крохотный эпизод, появиться хоть на заднем плане... Так когда-то художники эпохи Возрождения изображали себя на полотнах, которые адресовали будущим поколениям.


— Станислав Сергеевич, из ваших рассказов и книг знаю, что ваш отец, которого вы никогда в жизни не видели, был репрессирован. Когда же об этом стало известно вам?

— Родня моя долго скрывала правду, а когда я подрос и стал задавать вопросы, бабушка сказала: «Они развелись еще до твоего рождения. Отец жутким пьяницей был, но только мать об этом не спрашивай — ей тяжело вспоминать». На самом же деле, нас с сестрой мама просто жалела и хотела, чтобы мы получили высшее образование — детям репрессированных поступить в университет было в те времена непросто.

Уже потом, когда я стал взрослым, когда умерли и бабушка, и дедушка, и мать, меня осенило: как же так — почему не сохранилось ни одной фотографии отца (как оказалось, мама их все до единой сожгла)? Тогда и раскопал историю ликвидации казачества, узнал, что эта беда — репрессии — коснулась каждой второй или каждой третьей семьи...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7529165-9.jpg
Супруга актера Владимира Мальцева одесситка Светлана Еленская, Станислав Говорухин, Владимир Высоцкий и оператор Леонид Бурлака на съемках «Места встречи», 1978 год

Это безумие никого, по сути, не обошло, потому что ведь были еще и террор, и коллективизация, и три войны — ужас, короче. Это и навело-то меня на мысль, что не все так ясно и просто.

Отец мой из донских казаков — это было известно, и бабушка, когда особенно на меня сердилась, приговаривала: «У-у-у, арестант — вылитый отец!». Я, в общем, сестру попросил: «Напиши-ка для начала в Ростов», и оттуда нам бумага пришла: «Говорухин Сергей Георгиевич, 1908 года рождения (сколько же лет-то ему в 28-м было? 20!), осужден «Особым совещанием» при НКВД на три года концентрационных лагерей за то, что бросил камень в окно, где происходило заседание деревенской бедноты». Ну а дальше потянули за ниточку, и немножко этот клубок раскрутился.

Потом мы отцовские следы потеряли, но поняли, что сидеть его отправили в Соликамск, и дед мой, спасаясь от репрессий, уехал как раз с Волги на Урал, не дожидаясь, пока его туда этапом отправят. Там, в Соликамске, Березниках Пермской области, строились химические комбинаты...

— ...а соответственно, туда и свозили зеков...

— Конечно, сплошь стояли одни лагеря. Отец вышел оттуда через три года, женился на моей маме, родилась сестра, я, и вот тут-то его загребли снова, поскольку надвигались страшные времена ежовщины, а он уже сидел и вдобавок донской казак. Тогда ведь была установка на уничтожение казачества как класса...

— Яков Свердлов лично распоряжение отдавал...

— Да, есть его знаменитый указ.

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«Мне довелось жить в трех эпохах: в России сталинской, хрущевско-брежневской и в нынешней, криминальной.

Когда умер Сталин, я плакал. Плакала мама, у которой усатый вождь отнял мужа, плакала бабушка, прожившая при Сталине совсем не сладкую жизнь, плакал весь народ, кроме тех, конечно, кто понимал, что происходит в стране, но они в основном жили в столицах и были приближены к высшей иерархии или имели косвенное к ней отношение, как одна наша знакомая, отсидевшая «десятку» за то, что служила домработницей в семье Пятакова.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/ed15278-10.jpg
С Владимиром Высоцким (Глеб Жеглов) и Станиславом Садальским (Кирпич) на съемках фильма «Место встречи изменить нельзя», 1978 год

Плакали, правда, уже от радости целые народы, по которым прошел сталинский каток, — чеченцы, ингуши, балкарцы, карачаевцы, калмыки, крымские татары, ну и, понятно, взревели от счастья два миллиона зеков, сидевшие в лагерях, — настоящие герои сталинских «пятилеток», построившие Днепрогэс и Беломорканал, Норильскникель и Джезказганские рудники, добывавшие стране руду, нефть, золото, серебро и вольфрам, «ковавшие Победу».

5 марта 1953 года мой друг, Вадим Туманов, шел в колонне колымских зеков на работы, как вдруг сзади кто-то шепнул: «Вадим, слыхал — Ус хвост отбросил!». Через минуту вся колонна заключенных бушевала от радости — конвоиры стали стрелять поверх голов.

Были, были те, кто понимал, но 250 миллионов не понимали!

В 1949 году я обманул райком комсомола — прибавил себе год возраста, чтобы скорее стать комсомольцем: хотелось быть похожим на Олега Кошевого и Сережку Тюленина.

В 1956-м пошли слухи, что Хрущев прочел на съезде закрытый доклад о культе личности Сталина, а вскоре его содержание стало известно не только партийцам, но и всему населению. С этого года и началась для меня новая эпоха — эпоха прозрения.

Взрослея, я многое узнавал и о себе, и о стране, чья история, как в зеркале, отразилась в истории моей семьи. Мой прадед Трофим Васильевич — кузнец, дед Афанасий Трофимович — сельский учитель. На 10-й год советской власти его лишили избирательных прав. За что? Хоть и сельская, но интеллигенция — ненадежный народ! Он стал «лишенцем», а чтобы не сослали, уехал работать туда, куда, собственно, и ссылали — в город Соликамск: там были десятки концентрационных лагерей.

Мой будущий отец как раз там и сидел. Он был донской казак, но в Соликамске не задержался: отбыв положенный срок, вышел, познакомился с моей мамой, «родил» сестру и меня и загремел дальше, уже в Сибирь.

Как всякий живой человек, я врал много — друзьям-товарищам, всевозможному начальству, близким, но с высокой трибуны или в фильмах своих не врал никогда. Легко ли было, существуя в искусстве, в идеологическом, так сказать, ведомстве, не погрешить против совести? Соблазн был велик: быть обласканным начальством, угодить самому Суслову... За этим следовали внеочередные звания, государственные премии, цацки на грудь, комфортные условия жизни, соблазнительные поездки за рубеж...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/4ab5bf9-11.jpg
Иван Бортник в роли Промокашки: «А на черной скамье, на скамье подсудимых его доченька Нина и какой-то жиган...».

В те времена я снимал безыдейщину (на Их взгляд): «Робинзона Крузо», «Тома Сойера», «Детей капитана Гранта»... Сейчас — когда свобода слова, когда говори что хочешь — я и сейчас снял бы эти картины точно так же. Была однажды возможность согрешить, пойти против совести — когда работал над сериалом «Место встречи изменить нельзя». Это ведь не столько детектив, сколько социальный фильм — соврать или умолчать было можно, но мы сумели удержаться. «Место встречи» хоть и со скрипом, но появилось на голубых экранах.

Поэтому картина и живет так долго — три десятилетия. Сейчас вот, когда я пишу эти строки, в соседней комнате, где работает телевизор, показывают — в тысячный раз! — «Место встречи изменить нельзя»: все пять серий — нон-стоп».

— Люди, на мой взгляд, делятся на совершенно не информированных, мало информированных и хорошо информированных, так вот, вы, безусловно, относитесь к третьему разряду и еще в годы советской власти знали, я думаю, очень много. После того, что случилось с вашей семьей, после того, как на себе ощутили тяжелую, безжалостную руку государства, с легкостью перемалывавшего судьбы своих детей, вы свою Родину возненавидели, стали к ней относиться иначе?

— Нет-нет, все-таки... Ну, разумеется, я все уже знал, потому что читал «Не хлебом единым» Дудинцева, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, Варлама Шаламова — он чуть позже пришел... Я же, как большинство моих сверстников, литературного воспитания, нас формировали замечательные книги, русская классика и первоклассная советская литература: «Разгром», «Как закалялась сталь», «Белеет парус одинокий», «Молодая гвардия», и во многом мы и войну-то Отечественную выиграли благодаря тому, что книжки читали. К концу 41-го года кадровая армия была практически выбита, и на смену ей пришла молодежь уже коммунистического воспитания...

— ...с горящими глазами...

— ...выросшая на Фадееве, Островском, Катаеве — на лучших книгах того времени. Она-то и выиграла войну — вот, кстати, что значит литература!

— «Войну и мир» вы перечитали трижды — если не секрет, зачем? Это к вопросу о литературе...

— Просто по причине плохой памяти — у меня так часто бывает. Я все время что-то перечитываю, потому что закрыл книгу и все, забыл. Когда «Войну и мир» прочел третий раз — долго помнил, а потом опять все из головы выветрилось, и сейчас готов перечесть ее снова — это одно из предвкушаемых мной удовольствий. Мне представляется так: осень, дожди, теплая изба и я сижу с увесистым томом Толстого...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/dc854d9-14.jpg
Никита Михалков, Марчелло Мастроянни, Елена Сафонова, Станислав Говорухин и Алексей Жарков на Приморском бульваре в Одессе во время кинофестиваля «Золотой Дюк», 1988 год.
Фото из журнала «Караван историй»

— Вы же и практику свою, насколько я знаю, у Сергея Бондарчука проходили, когда он снимал «Войну и мир»...

— Да, это мой любимый роман, и так подфартило...

— Красиво работал мэтр?

— Красиво. Я, помню, ходил по декорации дома старого князя Болконского и рассматривал в шкафах книжки. На экране их все равно не видно, но там были настоящие раритеты, привезенные из Библиотеки иностранной литературы, а быт воссоздавали подлинные предметы старины, и около каждого сидела какая-нибудь женщина-музейный работник. Возникало непередаваемое ощущение, что ты в этой атмосфере живешь, — видимо, Бондарчуку это помогало.

— Там и какие батальные сцены впечатляющие!

— Ну да, да...

— Я до сих пор с удовольствием смотрю ваш черно-белый фильм «Вертикаль» — что интересно, он не стареет, от него и сегодня оторваться не можешь...

— А вот это для меня удивительно — я «Вертикаль» не любил никогда. Даже не то что не любил — этой картины стеснялся, потому что сюжет-то...

— ...незамысловатый...

— Нет серьезного наполнения, драматургии вообще никакой... Собственно, поэма о горах получилась, об альпинизме, и вдруг выяснилось, что это и есть тот жанр, которого не хватало.

— Это была первая роль Высоцкого?

— Нет, он уже снимался в каких-то небольших, второстепенных.

— Первая, скажем так, значимая...

— Да, но это даже не роль — что там играть-то? Володя просто впервые явил себя миру не как магнитофонный бард, которого многие уже знали, а как настоящий поэт, потому что в «Вертикали» были не только прекрасные песни, но еще и шикарная аранжировка Сони Губайдулиной. Она музыку к этой картине писала, а заодно и аранжировала Высоцкого — подала его публике просто в идеальном виде (композитор Соня великий, и первые свои три картины я сделал с ней). Ну и вот после «Вертикали» вышла сначала пластинка Володи гибкая — что называется, «на ребрах», потом жесткая, затем диск-гигант, и Высоцкий стал широко известен уже на всей территории Советского Союза. Для него это был...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/40118af-15.jpg
С Никитой Михалковым и Михаилом Жванецким на «Золотом Дюке», 1988 год

— ...прорыв...

— Безусловно, и тем этот фильм важен...

— Это правда, что именно Высоцкий стал инициатором создания культового сериала «Место встречи изменить нельзя»?

— Ну, как сказать? Сперва я прочел роман Вайнеров «Эра милосердия» — ехал в машине в Херсон к кому-то вроде сниматься и читал эту обворожительную книгу. По возвращении в Москву поинтересовался: «Володя, ты братьев Вайнеров знаешь?». — «Знаю», — услышал в ответ. «Я прочел у них роман просто фантастический...

— ...менты, а так написали, да?..

— ...и роль для тебя там есть восхитительная. Давай к ним поедем и на экранизацию уговорим». Он кивнул: «Я согласен». Созвонились с Вайнерами, как он их называл, и вперед!.. Естественно, у меня сразу возник вопрос: «А ты книжку читал?». — «Нет», — он ответил, и по дороге, пока мы в такси ехали, я ему пересказал сюжет, воспроизвел какие-то диалоги. Память у него, должен заметить, была феноменальная, он все запоминал с лета — а как иначе? Он же не воевал, не сидел, не летал, не ходил по горам, но по песням этого никогда не скажешь. Откуда все черпал? Из рассказов — Володя умел слушать...

— ...и пропускать через себя...

— Ну да, поэтому все запомнил и за столом очень красочно рассказывал братьям, как восхищен романом, чуть ли его не цитировал. (Вайнер Аркашка — старший, покойный уже, царствие ему небесное! — до конца жизни так мне и не поверил, что Высоцкий их книгу тогда еще не читал). В общем, мы договорились, и процесс пошел.

Важная деталь: начало съемок пришлось на 10 мая 78-го года — у Марины Влади был как раз день рождения, и их с Высоцким мы поселили у наших знакомых на даче под Одессой. Марина с моей женой драили эту дачу после зимы, холод стоял собачий, и вот когда, отсняв эпизод в бильярдной, мы приехали праздновать, Марина отвела меня в другую комнату, встала передо мной на колени и взмолилась: «Славочка, я тебя очень прошу: отпусти Володю! Он хочет поехать в Америку, на Таити, в Канаду, в Париж, а из-за этих съемок вырваться целый год не сможет...».

— Слушайте, живая французская кинозвезда на коленях — это впечатляет!

— (Улыбается). Потом Володя пришел: «Славик, мне так мало осталось — возьми другого актера».

— Он понимал, что уже не жилец?

— Да, и это хорошо чувствуется в его песнях: «Райские яблоки» («Я когда-то умру...»), «Придет и мой черед вослед: мне дуют в спину, гонят к краю. В душе предчувствие, как бред, что надломлю себе хребет и тоже голову сломаю»...

Kuki Anna
18.08.2011, 14:01
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a930b66-16.jpg
Константин Эрнст, Владимир Машков, Станислав Говорухин и другие. «Машков — это чистый Жеглов, только одесский. Когда я сказал: «Володя, Жеглова ты сыграл лучше, чем Высоцкий», он был счастлив»

— ...«И с меня, когда взял я да умер, живо маску посмертную сняли...».

— Во многих его вещах это предчувствие близкого конца буквально рассыпано, и вот он говорит: «Мне осталось совсем немного, я хотел бы мир повидать и не могу тратить на эту картину год». Я ушам своим не поверил: «Володя, ты что, сумасшедший? Во-первых, мы уже запустились, а во-вторых, если ты уйдешь, картину закроют, меня выгонят из кино, а тебе никогда и нигде не разрешат больше сниматься. Не волнуйся, ты все успеешь!».

Мы и правда создали ему такой режим, что он и на Таити побывал, и совершил гастрольное турне по Америке. Вообще, на съемках его практически не было, доходило до того, что... Ну, предположим, такой эпизод: погоня милицейского автобуса «фердинанд» за «студебеккером»...

— Там, где он «Держи меня!» кричит? «Как?». — «Нежно!»?

— Да, так вот, ни в одной из этих сцен, а их там немало, Высоцкий вообще не участвовал. Все сделали без него, обращаясь в пустоту, за актера реплики подавал режиссер, а потом буквально за полдня сняли крупные планы Высоцкого для всех эпизодов.

— В «Месте встречи» петь он хотел?

— Естественно. Предлагал мне на выбор: «За тех, кто в МУРе», «Песню о конце войны», «Балладу о детстве»...

— ...а вы?

— Я попытался его урезонить: «Володя, этого делать нельзя. Картина серьезная, фигура Жеглова непростая, она может стать символической для нескольких поколений, но если люди начнут путать Жеглова с Высоцким, такого эффекта не будет». Так он и остался Жегловым в начищенных сапогах, который никак не ассоциировался с Высоцким, — это тип настоящего милицейского служаки, преданного своему делу, каких тогда было много, правда, обиделся Володя на меня страшно.

— Да?

— Ну, разумеется, потому что я был тверд. «Нет, — стоял на своем, — ни за что, ни за какие коврижки!».

— Когда-то вы мне признались, что не хотели назначать на роль Шарапова Владимира Конкина, — до сих пор считаете это своей самой большой ошибкой?

— В общем-то, да — немножко неудачный это выбор, но тут виноват Высоцкий. Мы все-таки делали эту картину вместе, советовались, к тому же пытались воссоздать эпоху, время, которое помнили только Ванька Бортник, Высоцкий и я, потому что пацанами, но его все-таки еще застали.

— Проходные дворы, послевоенная нищета, разбой...

— ...бараки и драки...

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«За что я особенно благодарен баракам — здесь меня научили драться. И один на один, и одному против нескольких. Когда в начале 48-го года я появился в казанских бараках, оказался там самым интеллигентным мальчиком. Со скрипочкой не ходил, но очень хорошо одевался — мать портнихой была, а еще запоем читал книжки и, конечно же, сразу заслужил кличку Еврей.

Кстати, к вопросу об антисемитизме в сталинском СССР. «Еврей» был синонимом слова «интеллигент»: по крайней мере, так было у нас, на Средней Волге, в самом интернациональном регионе России, — здесь живут татары, башкиры, мордва, коми, удмурты, чуваши, марийцы, русские, и если умный, с хорошими манерами, очки на носу, играет в шахматы и на скрипке, а еще и книжки читает, — значит, еврей...

Уже взрослым иду однажды светлым июньским вечером по Москве в районе Ордынки. Улицы совершенно пусты, стоят два мужика, чешут от безделья затылки и разговаривают: «Смотри-ка, Колян, еще только восемь часов, а уже никого!». — «Как жиды, в натуре — заперлись дома, книжки читают...».

Вернемся, однако, в бараки, в конец

40-х. Стал я, значит, на некоторое время евреем, и, естественно, сверстникам захотелось физические данные мои проверить. Пришлось отмахиваться. Хорошая получилась практика — многажды пригодилась в жизни.

Как-то, будучи уже студентом первого курса университета, возвращаюсь поздно домой. Троллейбус полупустой — 12 часов ночи, и два шпанистого вида парня — кепочки-шестиклинки, сапоги гармошкой с подвернутыми верхами — пристают к девушке. Пристают вяло, девушка им не нужна, сразу видно: ищут просто на свою задницу приключений, им надо, чтобы кто-нибудь заступился за нее, и вот тогда...

«Пацаны, — говорю, — оставьте девчонку в покое...». Тут же оставили, повернулись ко мне: «Тебе чо, больше всех надо? Это твоя шмара, что ли?». — «Нет». — «Хера ли тогда?.. Слышь, Колян, студент нарывается...». — «Придется поучить. Ты где сходишь?». — «На «Восстания»...». — «О, глянь, попутчик... И нам туда...».

Стоим, ждем остановки. Присмотрелся я к ним: хиловаты оба. В чистую драку вряд ли полезут — значит, ножи... Ладно, в крайнем случае убегу: стометровка у меня — 11,2 секунды: хрен кто догонит.

Вдруг стоящий позади меня мужичонка лет 40-ка, по виду работяга, шепчет: «Не дрейфь, парень, с тобой я сойду».

Думаю про себя: «Какая от него помощь? Только обуза... В случае крутого поворота и убежать не смогу».

«Остановка «Площадь Восстания», — объявляет водитель. Сходим. Там у нас большая Доска почета стояла — сворачиваем за нее. Мужичонка между тем куда-то исчез. «И слава Богу!» — мелькнула мысль.

Начался обычный в таких случаях базар — прелюдия к драке. «Что ж ты, парень? Тебе это надо было?.. Молодой, красивый... Придется тебя еще разукрасить...». Один уже заходит за спину... «Так, — решаю, — этого, который за спиной, надо вырубать первым...». Поворачиваюсь к противнику, а он, вижу, падает... Что такое?! Думать, однако, некогда — обернулся к тому, что стоял передо мной, кулак занес, а он бежит... Чертовщина какая-то!

Снова оглядываюсь назад — мужичонка из троллейбуса. «Я ж тебе говорил, не дрейфь!». Иван Афанасьевич (так звали моего попутчика) тоже жил в наших бараках, работал на заводе. В тот раз нес с работы в авоське завернутый в бумагу кусок точильного круга — вот этой авоськой по уху моего противника и огрел.

Мы наклонились к лежащему. Дышит. «Вы чо, вы чо? — шепчет. — Мы же пошутить хотели...». — «Больше так не шути, мандюк», — отрезал Иван Афанасьевич.

Мы с ним еще пару раз встречались в ночном троллейбусе — увидев меня, он поднимал сжатую в кулак руку и приветствовал: «Рот фронт!». Удивительно другое. Живя в бараках, в нищете, испытывая на своей шкуре весь ужас социалистического быта, я иногда мысленно говорил себе: «Какое счастье, что родился на нашей Советской Родине, а не где-то в Америке».

— Я Володе сказал: «Знаешь, тут должен быть все-таки какой-то другой артист — такой же сильный, как и Жеглов: давай пригласим Колю Губенко». Он: «Не надо — будем мазать одной краской?» («С Конкиным у нас, мол, разные типажи»). В общем, это благодаря Высоцкому Конкин был утвержден, и когда зрителям говорю, что не очень-то им доволен, они на меня набрасываются: «Да вы что? В роли Шарапова он идеален» (смеется). Ну, а я и не спорю...

— Публике виднее, да?

— Зритель всегда прав!

— Вы вспомнили Бортника, а это правда, что на съемках «Места встречи» он подошел к Высоцкому, процедил: «Тьфу, мусорина!» и плюнул ему в лицо?

— Абсолютная правда.

— Хм, а как это получилось? Увлекся, чересчур глубоко вошел в роль?

— Бортнику ничего объяснять было не надо...

— Настолько он органичен?

— Артист Иван замечательный, к тому же был, как никто из нас, в теме. В сцене, когда бандитов из подвала выводят, я каждому актеру объяснял задачу, рассказывал, что он должен сделать — всем, кроме Ваньки. Ему сказал просто: «Вань, я тебе ничего говорить не буду. Дай знать, что готов, я скомандую: «Мотор!» — и делай что хочешь».

Ну и вот он кричит мне: «Готов!», я отмашку даю: «Начали!», выходит Ванька, вернее, вор по кличке Промокашка, весь перепуганный, бледный такой, руки трясутся... От страха он начал искусственно в себе кураж возбуждать — запел вдруг блатную песню «А на черной скамье, на скамье подсудимых...». Ну, отняли у него револьвер, ведут к машине, и проходя мимо Высоцкого, вернее, Жеглова, он остановился на секунду да как... не то что плюнул, а как харкнул ему прямо в морду! Его тут же скрутили, зажали, а Высоцкий вот так (показывает), улыбаясь, утерся.

— И «Тьфу, мусорина!» Бортник сказал?

— Ну, вроде того - не мусорина, а что-то похлеще...

— Почему же вы это вырезали?

— Потому что это уже явный был перебор для милиции — они тут придрались бы и заодно зарубили бы все остальное.

— Кстати, о милиции: по слухам, Чурбанову — зятю Брежнева и по совместительству первому заму министра МВД СССР Щелокова — эта картина категорически не понравилась...

— Дело в том, что на том просмотре я не был. Как принимала милиция? Пришли на ЦТ несколько генералов — может, и Чурбанов был в их числе. Им хотели весь фильм показать, но после двух серий один из них, главный начальник и, скорее всего, наш персонаж, вдруг встал и заявил возмущенно: «Вы что же, хотите, чтобы вся страна целую неделю говорила только о ворах и проститутках?». После этого они и ушли — последние три серии смотреть не стали.

— Как же вы отстояли картину?

— А никак мы ее не отстаивали. Сегодня вот все клянут Лапина — тогдашнего руководителя Гостелерадио СССР: дескать, какой был плохой...

— А он умный был?

— Толковый мужик — это точно. Созвал все руководство Центрального телевидения: так, мол, и так, милиция картину не приняла, но поскольку День милиции приближался, они решили рискнуть: «Ладно уж, все равно запустим». Ну, а когда показали, все вопросы сами отпали: сразу Жеглов стал «почетным милиционером», то есть каждый сотрудник МВД понял, что Жеглов и Шарапов — менты настоящие.

— Что за человек был Высоцкий — вот если охарактеризовать его в двух-трех фразах?

— Не представляю, как это можно сделать, — попробуй охарактеризуй в двух-трех фразах Пушкина или Достоевского! Я вот уже говорил, что он умел слушать, и не раз наблюдал, как все, что перелилось в его песни из жизни, черпал из рассказов очевидцев.

К примеру, последние пять лет он не расставался с Вадимом Ивановичем Тумановым — вот кому выпала тяжелая, но интереснейшая судьба! В 48-м году его, тогда молодого штурмана, посадили ни за что: рассказал что-то типа анекдота, к тому же Туманов обожал Вертинского и у него конфисковали кучу пластинок буржуазного толка (свою «вину» он усугубил тем, что Есенина любил, а вот Маяковского, наоборот, ругал).

В общем, по 58-й статье дали ему «немного» — восемь лет, но его возмущение несправедливостью было так велико, что в первый же год он бежал. В результате ему добавили срок, довесили до двадцатки...

— ...лихой парень...

— ...а он боксером был, чемпионом Тихоокеанского флота по боксу — это и помогло выжить. Потом еще раз бежал, и ему снова добавили — уже до 25-ти. Всего Туманов совершил восемь побегов, так что отсидка его прошла не в одном лагере, а на всяких пересылках и в блатных в основном зонах, потому что сроки-то у него были уже не политические, а уголовные. Впоследствии он написал книгу мемуаров — на эту тему одну из лучших.

— Туманов потом золото мыл на Колыме?

— Сразу же после смерти Сталина их расконвоировали и отправили в шахту. Что интересно, они показали там такие стахановские методы, что году в 55-м, когда появились советские машины, всей бригадой, будучи еще расконвоированными, купили ЗИМ, а это же деньги огромные. На том ЗИМе вчерашние зеки ездили в шахту!

— Фантастика!

— Помню, когда Высоцкий только с Тумановым познакомился (потом, после смерти, он мне его как бы «передал» по наследству), ночей пять или шесть напролет они с Вадимом Ивановичем не расставались. Тот рассказывал истории всякие, а Володя слушал — весь напряженное был внимание, и так боялся пропустить хоть слово, что кое-что даже записывал. Иногда брал гитару, начинал что-то петь, но вскоре обрывал песню: «Нет, давай, Вадим, дальше». Выстраданное другими всегда казалось ему более значительным, чем свое, и, кстати, очень многое из тех историй в нем отложилось. У него есть и несколько песен, навеянных рассказами Вадима Ивановича, — например: «Я на Вачу ехал плача...

— (Вместе) ...возвращаюсь хохоча»...

— ...или «Побег на «рывок» — тот, что был у Вадима.

Повторяю: Высоцкий умел слушать, был очень контактен, быстро сдружался и собеседника на полную катушку использовал — все из него выжимал, пока тот не переставал быть для него интересен. А как иначе? Он же не был солдатом, правильно, а когда слушаешь его песни военные, такая ободранная до крови правда из них лезет, что кажется: их сочинил какой-то израненный, видавший виды боец, прошедший от берегов Волги до Берлина.

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«Сидим с Володей на кухне в его новой квартире на Малой Грузинской, Володя заваривает чай. В те времена хороший чай был редкостью — пили грузинский, индийский «Три слона»... Лучшим почему-то краснодарский считали, да где же его достанешь?

Володя привозил чай отовсюду — все полки на его кухне были уставлены железными разноцветными коробками с чаем. Запах на кухне был потрясающий — словно попал в знаменитый чайный магазин на Кировской, напротив Центрального телеграфа.

Пьем чай, болтаем... Забежал на огонек сосед сверху — Никита Михалков. Только что вернулся из Тегерана, с кинофестиваля. Рассказывал об Иране, о своих встречах с шахом, с шахиней — мы слушали, раскрыв рот...

Никита ушел, Володя закрыл за ним дверь, вернулся на кухню и произнес: «До чего же талантлив, собака! Все наврал, а как интересно!».

Он и сам был такой — если рассказывал что-то из жизни, из увиденного или услышанного, обязательно привирал, добавлял от себя, дофантазировал, превращал в художественное произведение, в законченную миниатюру.

Помню его рассказ о грузчике. «Был у нас в театре один грузчик, вечно пьяный. Так у него вестибулярный аппарат был устроен — если понесет ящик со стеклом трезвым, обязательно разобьет. Буфетчица это знала и сразу ему наливала.

Однажды по пьянке он отрубил себе кончик пальца. Ну, отвезли его в больницу, зашили... Прошло месяца четыре, стоит он у буфетной стойки и вдруг обратил внимание на палец. Задумался. «Нюра, а где у меня палец-то?». — «Да ты что, Николай, забыл? Ты ж отрубил его. В больницу тебя возили, мы все за тебя волновались...». — «Да? — мучительно стал он раздумывать, а потом после большой паузы выдал: — А может, это у меня с войны?..».

Рассказ, конечно, актерский — Володя смешно этого пьяницу показывал. В нем, Высоцком, Поэт и Артист квартировали на равных, но вот что любопытно: когда Володи не стало и я рассказал про эту сцену ребятам с Таганки, никто такого грузчика не мог вспомнить, то есть его попросту не было!

Наврал! Придумал, сочинил. Может, не от начала до конца — вероятно, где-то подобного типа встречал, а в результате получилась прелестная миниатюра.

Таких, взятых из жизни, «наблюдений» у него было много. Ну, например: «Сидит здоровенный мужик на пляже, читает книжку. Красивый молодой парень с мощным торсом, эдакий Голиаф, а рядом загорает миленькая девица и бросает на него взгляды. И так повернется, и эдак, спустила бретельки лифчика с плеч, села, придерживая руками полную грудь. Он на нее — ноль внимания, и тогда она заговорила сама: «Простите, а что вы читаете?». Закрыл книжку, прочел на обложке, чуть ли не по слогам: «Прес-туп-ление и на-ка-зание». — «Страшно?». Посмотрел на нее снисходительно: «Меня хер напугаешь».

Или еще: «Идет девка-баскетболистка по улице — краси-и-вая, но шибко уж велика. Идет широким солдатским шагом, размахивая руками. Слегка, сгибом локтя, задела встречного мужичонку, не заметила даже, а тот чуть не упал, на 180 градусов его развернуло. Посмотрел он ей вслед и со смесью негодования и восхищения выругался: «У-у, пидараска!».

Всего уже не помню, не записывал, дурак, да и кто знал! Володя был на два года моложе меня, по законам бытия я должен был уйти раньше, но жизнь вон как распорядилась...».

— Высоцкий, по-вашему, должен был умереть рано?

— (Грустно). Ну, конечно. Володя жил с такой фантастической скоростью, что три-четыре жизни в свои 42 втиснул.

— С Мариной Влади сейчас вы общаетесь?

— Она тут недавно приезжала со спектаклем, и я поужинать ее пригласил, но получил отказ: «Нет, не пойду». Немножко поговорили... Она сильно на всех нас обижена.

— Почему?

— По разным причинам. Выяснилось, например, что в последние годы у Володи была любовь...

— Оксана Афанасьева, ставшая впоследствии женой Леонида Ярмольника?

— Да, но мы-то о ней все знали, а Марина — нет и восприняла это как предательство. Короче, большого желания с нами общаться она не испытывает.

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«Марина вошла в его жизнь в 67-м. Она уже не та 16-летняя «колдунья», которая 10 лет назад явилась на наши экраны, — зрелая, расцветшая красота. Русская, но говорит с акцентом. Отец ее, авиатор Владимир Поляков, уехал во Францию получать самолеты для русской армии, а когда началась война с Германией, воевал с немцами на стороне Франции. Революция, Гражданская война, противоречивые слухи о России... Привык к чужой стране, родились дочери: для них Париж — Родина.

На Родину родителей Марина Владимировна (отсюда на французский манер и Марина Влади) попала во время Первого Московского кинофестиваля. После этого ей часто приходилось бывать в нашей стране — не пропускала интересных спек, фильмов.

В тот приезд, в 67-м, корреспондент «Юманите» Макс Леон сказал ей: «В Москве сегодня один театр — «на Таганке», и в нем — Высоцкий». В этот вечер Марина смотрела «Пугачева», а после спектакля Володя ей пел.

Я недавно спросил ее: «Скажи, что в первый вечер он тебе говорил?». Марина засмеялась: «Ты что, своего друга не знаешь? Он же такой наглец был... Сразу сказал: «Будешь моей женой!» — я только посмеялась тогда...».

Эта встреча должна была произойти, и она произошла.

Осенью 68-го мы с Володей у Стругацких. Вышли на балкон. «У меня обалденный роман». — «С кем?». — «С Мариной Влади».

Любовь. Вспыхнувшая не сразу, но крепнувшая день ото дня, обогатившая обоих. Когда Марины в Москве нет, — телефонный роман с Парижем. «Стала телефонистка мадонной...». Спустя несколько лет они поженились, и теперь он уже не мог петь: «Париж открыт, но мне туда не надо!». Теперь — надо!

Это была красивая, длившаяся много лет духовная связь двух бесконечно талантливых людей. Марина пыталась замедлить его бешеный темп — вдвоем трудно так быстро нестись по жизни. Отчасти это ей удалось, во всяком случае, она продлила ему жизнь. За два дня до смерти он написал в открытке, которую не успел послать: «Я жив, двенадцать лет тобой и Господом храним...».

— Это правда, что в «Ликвидации» Владимир Машков понравился вам даже больше, чем Высоцкий в вашем же «Месте встречи»?

— Ну, во-первых, Машков — это чистый, если вы обратили внимание, Жеглов, только одесский: те же галифе, тот же пиджачок, такая же ненависть к бандитам и готовность истреблять их правильными и неправильными методами, так что, конечно, он вылитый Глеб Жеглов и сыграл замечательно. Ну, может, когда я сказал: «Володя, Жеглова ты сыграл лучше, чем Высоцкий»...

— Сказали так даже?

— Да, и он был счастлив, но, может, отчасти это и комплимент...

Kuki Anna
18.08.2011, 14:03
— Вы не только много в Одессе снимали, но и в свое время, когда началась перестройка, стали организатором фестиваля «Золотой Дюк», запомнившегося одесситам еще и тем, что самого Марчелло Мастроянни едва не задавили на Потемкинской лестнице восторженные поклонники...

— Это Марчелло опасался, что его задавят, а на самом деле его подняли на руки и до входа в Оперу донесли. На нем ни одна пуговичка не пострадала, но когда я зашел в театр, увидел его до смерти перепуганным — он же не знал, что будет, думал, его раздерут на куски и белье растащат на память. Еле отошел, когда мы по рюмке с ним выпили, но был совершенно поражен одесситами, тем, как они его любят и как бережно его протащили. Правда, это не помешало ему испугаться, поскольку жил он в другом мире.

— Одесса для вас близкий, родной город?

— Да, причем сейчас даже ближе, чем когда я там жил, — в те времена она все-таки была противной.

— Удобств мало, комфорт сомнительный...

— Воды нет, зимой город мрачный, холодный, пожрать ничего не найдешь, рыбы свежей и то никогда не было, но закончилась советская власть, и абсолютно все появилось: и свежие бычки, и мидии, и скумбрия, и ставрида — все, что угодно, и чего раньше было днем с огнем не сыскать. Вот откуда, скажи, это берется?

— Потрясающий, на мой взгляд, фильм «Десять негритят», снятый вами по Агате Кристи, вы считаете первым советским триллером, причем безукоризненным...

— Это так, к тому же тогда я впервые слово «триллер» услышал, и оно мне понравилось. На самом деле это чистой воды детектив: совершаются убийства, кто в них повинен — неясно, и мы, зрители, разгадываем тайну.

— Причем сердце колотится, когда разгадываем...

— Ну, конечно.

— Вы признались, что впервые в жизни снимали фильм для себя, — что это значит?

— Дело в том, что вскоре я собираюсь взяться за такую же остросюжетную картину — давно уже ее задумал. Хочу сделать что-то такое, что сам бы с интересом посмотрел и чего на нашем экране нет. Когда я над экранизацией Агаты Кристи работал, такого у нас еще не было. Я мечтал сесть в углу зала, затаиться, с замиранием сердца наблюдать за развитием сюжета и бояться — ощущать, какая вокруг атмосфера страха разлита. Никакие вампиры, никакие чудовища меня...

— ...не впечатляют, да?

— ...испугать не могут, поэтому в «Десяти негритятах» атмосфера страха создавалась музыкой, игрой артистов, монтажом и другими режиссерскими приемами, и когда я закончил картину и устроился в просмотровом зале, было по-настоящему страшно. Меня так действие захватило, что я даже забыл, чем дело кончится...

— Готовясь к этому интервью, я много о вас прочитал, и знаете, для меня откровением стало, что, оказывается, сценарий к популярнейшему советскому боевику «Пираты ХХ века» написали именно вы. Напомню, что только за один год его посмотрели 100 миллионов зрителей — я не преувеличил?

— Да нет, а всего их количество перевалило, наверное, за миллиард.

— Ничего себе!

— Однажды, году в 82-м, мы приехали во Вьетнам... Вокруг вьетнамцы, им меня представляют: мол, известный советский режиссер, снял «Место встречи изменить нельзя» и все такое... Ноль внимания, а потом переводчик сказал: «Он, кстати, еще и автор сценария «Пиратов ХХ века», и когда они это услышали, чуть от радости с ума не сошли. Каждый хотел до меня дотронуться, потому что эта картина была в Юго-Восточной Азии суперпопулярна, и хотя там показывали миллион американских фильмов, даже на этом фоне она выделялась.

— Я помню, как выстраивались на нее фантастические очереди в кинотеатры — вы и здесь задались целью такой сочинить сценарий, чтобы вам было страшно и чтобы вы не могли оторваться?

— Ну, режиссером-то был не я, а мой товарищ Борис Дуров, с которым мы не только вместе учились, но и «Вертикаль» сняли — это дипломный наш фильм. Справился он со своей задачей отлично... Должен сказать, что и до этого по моим сценариям ленты снимали, но всякий раз я очень был недоволен, мне казалось, что замысел мой испорчен, а тут посмотрел и подумал: «Нет, сам бы я так не снял».

— Вы имеете непосредственное отношение еще к одному, на мой взгляд, культовому фильму — речь об «Ассе» Сергея Соловьева, где сошлось все, чтобы эта картина стала символом времени: и Цой, и Гребенщиков, и совершенно поразительные персонажи, которых в советском кино не было и быть не могло. В «Ассе» вы открылись не как режиссер или сценарист, а как актер, причем глубокий, естественный, такой, что, кажется, вот-вот — и сойдет прямо с экрана. Интересно, в работу Соловьева вы вмешивались? Не подмывало дать ему какие-то наставления?

— Ну, что-то посоветовать, конечно, хотелось... Однажды я задал ему вопрос: «Сережа, зачем ты меня заставляешь играть самого себя? Я все-таки не урод, не бандит, не убийца, а, в общем-то, человек нормальный. Мы же таким образом вызываем симпатии зрителей к отрицательному герою — они, эти цеховики, на самом-то деле совсем не такие».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/60db7c8-6.jpg
Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

— Вы были в этом уверены?

— Дело в том, что я-то их видел, а он нет, поэтому и считал своим долгом его поправить. «Ну что ты из меня делаешь? — его укорял. — Мы романтизируем отрицательного героя, преступника, мафиози», на что он невозмутимо мне отвечал: «Ты — артист, твое место в буфете» — и мы шли в буфет (смеется). Слава Богу, он без моей помощи разобрался, как нужно снимать этот фильм, и был, наверное, прав.

— Вы никогда не встречали человека, которого сыграли, — прототипа, иными словами, Крымова?

— Ну почему же? Он, правда, такой страшненький...

— ...и плавает не так хорошо?

— Недавно сыграл с ним партий 100, наверное, в нарды — мы были в Марбелье на дне рождения у Нелли Кобзон. Ну а познакомились с Фимой, как его зовут, на какой-то тусовке, когда фильм только вышел и прогремел. Однажды ко мне подошел во-о-от такого (показывает) росточка еврей. «А вы знаете, — произнес, — что в «Ассе» вы сыграли меня?». Сам при этом ужасно несимпатичный, толстый, какой-то нелепый...

— А вы красивый, высокий, широкоплечий...

— «Почему вы так думаете?» — я спросил и услышал: «Так это ж моя история. Помните дело магазина «Океан», которое в основу картины легло? За это я срок свой и получил». Он 20 лет отсидел, этот Фима, а сегодня мы с ним иногда встречаемся, даже дружим, но сама постановка вопроса, что сыграл я его...

— ...для вас была неприемлема...

— Я когда Гале, жене, рассказал, со смеху она умирала — это и вправду ужасно смешно.

— Как актер вы сыграли не только в «Ассе» — в вашей фильмографии и другие картины: «Анкор, еще анкор», «Сукины дети», «Благословите женщину», «9 рота»... Тянет все-таки иной раз полицедействовать самому?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/aaa7cb7-9.jpg
С Татьяной Друбич в культовой картине Сергея Соловьева «Асса», 1987 год.

— Не тянет уже давно.

— Жаль, ведь органика у вас бесподобная...

— Меня из-под палки всегда заставляют сниматься. Сейчас Сережа вот Ашкенази, мой товарищ, заканчивает работу над многосерийным фильмом «Охота на Беркута» о директоре Елисеевского гастронома. Фронтовик, орденоносец, а его расстреляли...

— ...и не спасло ничего...

— Даже КГБ вынес вердикт, что мера наказания не соответствует тяжести совершенного преступления, и вот Ашкенази посвятил этому интереснейшему человеку, совсем не преступнику, фильм. Сережка мне предложил: «Там и для тебя есть очень хорошая роль», — но мне, вот поверьте, так лень...

— А, так вы еще и ленивы?

— Нет, но я отказался: «Сережа, ну не могу, неохота — возьми кого-нибудь». Сейчас, правда, об этом уже пожалел.

— В отличие от модных, раскрученных, режиссеров, которые снимают сегодня артхаусные ленты, вы всегда были апологетом реалистичного, народного кино, любимого массовым зрителем, и, конечно же, яркий его символ — картина «Ворошиловский стрелок», за которую миллионы людей искренне вам благодарны. Смотришь этот потрясающий фильм и одного хочешь: чтобы восторжествовала, наконец, справедливость, а когда это в конце концов происходит, радуешься: не все еще, черт возьми, потеряно. Какие мысли и чувства хотели вы пробудить, когда снимали эту историю?

— В «Графе Монте-Кристо» у Александра Дюма есть замечательная фраза: «На свете нет ничего прекраснее, чем справедливое возмездие». Так на самом деле и есть, ведь если бы оно и вправду существовало, если бы каждый раз человека, совершившего убийство или другое крупное злодеяние, настигало справедливое возмездие, преступления бы прекратились. Я ведь не месть старика показал — возмездие.

— Хм, а разница в чем?

— Во-первых, оно адекватно. Если бы, когда изнасиловали его внучку, он взял и застрелил бы всех негодяев, это была бы месть, а тут — адекватное возмездие. По идее это должны были бы сделать правоохранительные органы, суд, да? Но они не захотели, как это зачастую бывает, вмешаться, стать на страже закона, помочь рядовому гражданину...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/009c1bb-10.jpg
Светлана Ходченкова и Александр Балуев, «Благословите женщину», 2003 год

— ...маленькому человеку, как принято в таких случаях говорить...

— Да, и тогда тот берет в руки ружье, нож или просто камень и сам совершает возмездие. Это довольно часто случается: и до «Ворошиловского стрелка» было, и после него — как только где-нибудь какой-то старик отомстит, накажет насильника своей дочки или внучки, мне сразу звонят: «О! В Ростове, «ворошиловский стрелок» появился — как вы это прокомментируете?». Я разъясняю: «Они были и будут всегда, и если государство не может или не хочет защитить гражданина, он вынужден это делать сам».

— Хорош был в том вашем фильме Ульянов?

— Ой, изумителен просто!

— Как режиссер от работы с ним удовольствие вы получили?

— Не то слово! Он даже больше сделал, чем я ожидал, и так тонко играл...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/609c120-11.jpg

— Когда вы смотрите «Ворошиловский стрелок» в очередной раз, говорите себе: «Молодец! Справился!»?

— Да. Безусловно.

— Чувство удовлетворения, значит, есть?

— От этой картины — да, от «Десяти негритят» такое же ощущение. В какой-то степени, может, от семисерийного фильма «В поисках капитана Гранта», от «Приключений Тома Сойера и Гекльберри Финна».

Kuki Anna
18.08.2011, 14:04
— Недавно я раз в третий, наверное, посмотрел — тоже случайно! — «Благословите женщину»...
«Когда Михаил Александрович умер, в первый же день «Ворошиловского стрелка» показали. Я случайно включил телевизор и уже не мог оторваться — любовался каждым движением его бровей»

— Вот ее бы я переснял.

— Тем не менее в конце непременно плачешь, и страну, которая так унижала, так не любила своих граждан, волей-неволей начинаешь потом ненавидеть. Хотя вы-то ее любите...

— У меня сложное к ней отношение — я ее и не люблю, и люблю... Там было много плохого и много хорошего, и, к счастью, мы начинаем сейчас кое-что перетаскивать из той страны в эту. Господи, когда Союз развалили, было столько глупостей совершено, до такой доходило дури... Ну, например, в один день отменили пионерские лагеря. Несколько лет не было вообще никаких, а потом их, назвав оздоровительными, восстановили, но к тому времени вся система, вся инфраструктура уже была разрушена. Детям негде было отдыхать, потому что...

— ...богата родная страна дураками...

— Да, а почему по детскому отдыху сплеча рубанули? А потому что лагеря эти «пионерскими» назывались...

— ...и вдобавок вообще лагеря...

— Вот, а теперь, когда они оздоровительные, слово «лагерь» никого не пугает. Или другой пример. Пришел Гайдар и сказал: «Нам Северный морской путь не нужен, это невыгодно». 300 лет россияне осваивали те места, но появился начальник...

— ...кабинетный, оторванный от реальной жизни...

— ...и решил: «Нам это не надо». За два месяца весь Северный морской путь погиб, пароходы были мгновенно распроданы...

— ...распилены наверняка на металлолом...

— Все растащено, захламлено, порты остановились — разруха полная. Люди остались в бараках брошенными на произвол судьбы — кто успел удрать, кто не успел, вся гигантская, в несколько тысяч километров, территория обезлюдела, а теперь выяснилось, что нужно осваивать шельф, что там богатейшие запасы минеральных богатств, но ничего уже нет... Да не надо далеко ходить за примерами: вспомните Черное море — исчезло буквально все.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/98e1545-12.jpg
С Михаилом Ульяновым на съемках «Ворошиловского стрелка», 1999 год

Уму непостижимо: как это? Все время курсировали суда, из одного города на побережье в другой можно было добраться на пароходе, теплоходе...

— ...на «Комете» и «Вихре»...

— А сейчас ни «Комет», ни «Вихрей» — ничего, и случилось это в один день.

— В фильме «Не хлебом единым» вы Александра Розенбаума сняли — почему?

— Во-первых, он очень похож на тот тип высокопоставленных чиновников сталинского времени. Морда у него подходящая — именно такими они были, а я все-таки имел возможность их иногда наблюдать...

— Понравился вам Александр Яковлевич в этой роли?

— Очень. Играет он абсолютно правильно — именно таким этого персонажа я себе и представлял.

— Недавно вы закончили новую картину «В стиле Jazz» — о чем она?

— «В стиле Jazz» — это название фильма и одновременно его жанр: он посвящен не нынешним молодым людям, а тем, которые живут в каком-то другом стиле — немножко в советском, немножко в американском. И отношения у них другие, и любовь между ними возникает иного рода — это моя, в общем-то, самая легкомысленная лента и вместе с тем самая серьезная.

Часто меня упрекают: «Ну как же так? Вы в своих фильмах такие проблемы всегда ставили, а теперь снимаете пустячки — «Артистка» какая-то там, «Пассажирка»...». Я отвечаю: «Наверное, поумнел». Тянет к простому сюжету, к простоте... Вот у Пастернака стихотворение есть, в котором такая фраза звучит: «Нельзя не впасть к концу, как в ересь, в неслыханную простоту», то есть человек искусства со временем приходит к тому, что, оказывается, самое сложное можно выразить в самом простом, и меня сегодня интересуют самые несложные сюжеты и отношения — в основном между мужчиной и женщиной.

— Не зря говорят: все гениальное просто...

— И еще в этом же стихотворении Пастернак пишет о простоте так: «Она всего нужнее людям, но сложное понятней им». Он, правда, не точный употребил глагол — что значит «сложное понятней»? Не понятней оно, а милее, поскольку кругом все твердят: это круче. Давай справедливость этого утверждения проверим, к примеру, на живописи: ну вот...

http:///
Командир полка учебки в фильме Федора Бондарчука «9 рота», 2005 год

— ...взять «Черный квадрат» Малевича...

— Да, или зайди в специализированный магазин и спроси, можно ли у них купить какой-нибудь альбом Саврасова. Не будет у них ни Саврасова, ни Поленова, зато будут стоять Шагал, Пикассо, Дали... Ну, кто у нас следующий по порядку-то в этом перечне?

— Шемякин...

— Ван Гог, Шемякин — и далее по нисходящей, потому что это сложное и модное одновременно.

— Какой из своих фильмов вы считаете самым лучшим, вершиной?

— Черт его знает! Если говорить о публике, которая всегда права, то, естественно, «Место встречи изменить нельзя», однако я вижу там множество недочетов, какие-то сцены все время хочется переснять. С другой стороны, есть картины, которые не то что в художественном плане безукоризненны...

— Близки к этому...

— У меня просто к ним меньше претензий художественного плана. Это и «Десять негритят», и «Ворошиловский стрелок», и «В стиле Jazz» — последняя работа у каждого режиссера всегда любимая.

— Многие ваши коллеги жалуются постоянно на то, что рвутся снимать кино, да денег нет, а вы вот где их берете?

— Там же, где и все.

— В тумбочке?

— Ну, так а все ведь берут в одной тумбочке — у государства. Подавляющее большинство — 99 процентов фильмов — финансируются из государственного кармана, и не только за счет Госкино. Государство в разной форме оказывает кинематографу поддержку: скажем, Рязанов снимал «Андерсена» за счет «Газпрома», Тодоровский «Тиски» — за счет Комитета по борьбе с наркотиками, а Учитель недавно снял «Край» за счет Российских железных дорог. Это разве не государство? И «ЛУКОЙЛы» всякие тоже помогают, если оно попросит...

— Оглядываясь назад, кого из артистов, которых в своих картинах задействовали, можете назвать великими?

— Ульянова, конечно, в первую очередь, ну а еще Высоцкого, Андреева, Крючкова, Переверзева... Я и играл, и работал как режиссер с актерами замечательными: Арменом Джигарханяном и Иваном Бортником, Ириной Купченко и Инной Чуриковой — видишь, уже немало.

— Меня, признаюсь, озадачили две ваши, на мой взгляд, взаимоисключающие цитаты. Первая: «Американское кино не люблю до отвращения» и вторая: «Наши фильмы гораздо вреднее западных». Что же выходит — российские картины еще хуже, чем те голливудские, которые вы на дух не переносите?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6274383-14.jpg
Владимир Гостюхин (майор Мак-Наббс) и Лембит Ульфсак (Жак Паганель), «В поисках капитана Гранта», 1985 год

— Наши мне интереснее, чем западные, — я только их и смотрю, но, говоря об американском кино, которое, вообще-то, обожаю, имел в виду ленты последних полутора десятков лет, в которых уже нет никакой логики — только парад аттракционов. Меня уже не может потрясти, например, «Аватар»: ну, первые 10 минут — да, а дальше-то что? Или куда? Это, во-первых, а во-вторых, я тем не менее считаю американское кино не таким вредным, как наше, потому что наше, как правило, безысходно и поэтому в плане нравственном наносит зрителю вред. Обрати внимание: в американском кино, каким бы плохим и примитивным оно ни было, все-таки добро побеждает зло.

— Хеппи-энд!

— Ну, не всегда, но добро побеждает зло непременно, а у нас, к сожалению, наоборот.

— У нас по правде получается...

— Да (улыбается), по правде.

Из книги Станислава Говорухина «Страна воров».

«Мужской и женский туалеты в Киноцентре имеют общий холл. Стоит Ира Алферова у зеркала, причесывается. Входят два парня. «Смотри, мля, Алферова!». — «Иди ты! А я, мля, не узнал». — «Богатая буду», — нашлась Ира. Тут один из парней взял ее грязными пальцами за подбородок и прошипел: «Богатая ты будешь, когда я тебе, мля, мешок денег принесу, а потом поставлю тебя...». Далее все сплошь непечатное.

Появилась другая артистка, попыталась заступиться: «Как вы смеете разговаривать так с актрисой?!».

С ней уж вообще церемониться не стали — взяли за горло, потащили в туалет: «Сейчас мы тебя мордой в унитаз окунем!», но, видимо, замешкались на секунду, пока решали, в какой туалет тащить приличнее — в мужской или в женский. В общем, кое-как девки отбились, а хозяева жизни направились в зал — развлекаться.

Надо, правда, знать Иру Алферову — бесстрашную и мужественную женщину. Она под пулями в Афганистане не дрогнула, а уж в такую там переделку попала... Ну и тут ей, вишь, недостаточно показалось, что ее не убили, не прирезали у входа в сортир — ей еще фамилии обидчиков подавай! Пошла выяснять. Подняла на ноги милицию, руководство клуба, и тут к ней подошел человек и тихо сказал: «Я вам очень советую: оставьте ваше занятие». — «Я требую назвать, кто они такие!» — закричала на него Ира. Человек еще больше понизил голос и произнес со значением: «Это очень уважаемые люди!».

— «За последние 20 лет, — сетуете вы, — нашу публику превратили в животных» — и называете поколение тех, кто заполняет сегодня кинотеатры, «попкорновым»...

— Недавно я прочел статью академика Капицы под названием «Страна дураков», где идет речь о том, что мы в нее превратились. Знаменитый ученый абсолютно прав: в кинотеатрах на 70 процентов сидят тинэйджеры — абсолютные дебилы...

— 30 процентов — неабсолютные?

— Остальные — разные: и взрослые туда иной раз попадают, и студенческая грамотная молодежь.

— А дебилы зачем в кинотеатры приходят? Поржать?

— Конечно. Штаны с героя упали — смешно, поэтому фильмы, которые для этих придурков делают, одинаковые во всем мире.

— Знаете, я не стесняюсь признаться в том, что когда смотрю «Летят журавли», «Балладу о солдате» или «Дом, в котором я живу», плачу...

— А ты попробуй воткни «Летят журавли» в кинотеатр с попкорновой публикой!

— Как, интересно, на эти три великие, на мой взгляд, картины реагируете вы — как человек, как зритель? Вызывают они у вас слезы?

— Конечно.

— А что в них такого особенного?

— Ну, это и есть то необъяснимое, что характеризует любое искусство. Ну а что в Моне Лизе? Или в «Весне» Боттичелли?

— Магия...

— Или в картине «Грачи прилетели» Саврасова? Оторваться нельзя и все, а левитановский «Март» помнишь? Синее небо, лошадь стоит у крыльца...

— ...снег уже ноздреватый... Вы признавались не раз, что для вас первый режиссер мира — Чарли Чаплин, а картины кого из коллег произвели в последнее время наибольшее впечатление?

— Как ни странно, мне, например, «Волчок» Сигарева понравился — я его называю «отвратительный и прекрасный фильм». Не отпускает, вспоминаю все время — все-таки это искусство.

— «Бригада», по-вашему, тоже искусство?

— Да, здорово сделано!

— «Груз 200»?

— Нет, тем не менее есть картины, которые лично мне кажутся вредными, но оторваться от них нельзя. Скажем, «Криминальное чтиво» Тарантино или тот же «Крестный отец».

— Ну а как вам «Брат» и «Брат-2» Балабанова?

— Замечательные фильмы, особенно второй «Брат» — просто потрясающий!

— Вредные?

— И вредные, и прекрасные, и не отпускают. Среди таких «Все умрут, а я останусь» Гай Германики, прелестнейший игровой дебют докуметалиста Юрия Шиллера «Воробей»... Вообще, надежды мои связаны, как ни странно, с этим артхаусом, хотя там есть много снятого просто на потребу интеллектуальной публике. Ну что им, западным интеллектуалам, которые собираются в фестивальных залах, нужно? Им подавай Россию такой, какой они себе ее представляют, то есть дикой, азиатской, невежественной страной — такой они ее в большинстве картин и видят.

— А она такая или нет?

— Нет, разумеется. Поезжай по России — я все время с удовольствием это делаю и всякий раз убеждаюсь: она совершенно разная. Есть и нищета бескрайняя, и поразительные просто места, где не только природа сохранилась, но и люди удивительные, которые еще интересуются искусством, читают и прочее... Вот, например, я посмотрел «Край» Учителя и даже удовольствие от него получил — там совершенно шикарный Машков, там две великолепные артистки...

— ...и оператор...

— Да, Юра Клименко: мы с ним, можно сказать, начинали вместе — он у меня работал. Очень хороший оператор, но все время болеет, а по-моему, это самый здоровый человек в кинематографе, только придуривается, и вот он, у которого вечно что-то болит, вынес на своих плечах такую тяжеленную картину, как «Край». Повторяю: я смотрел с интересом, с уважением и к актерам, и уж тем более к Клименко, к Учителю, но этот фильм снят для «Оскара», потому что там есть все, что американским киноакадемикам нужно: дикая, невежественная, агрессивная страна, беспробудное пьянство...

— ...безнадега...

— ...ГУЛАГ и медведь, который ходит прямо по улице, — косолапый уж точно специально для них показан (я, кстати, был уверен, что эта картина получит «Оскара», но что-то ошибся). Короче, многие фильмы так делаются, однако есть и другие, где режиссера интересует судьба маленького человека, и вот они, как правило, отличными получаются.

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«Великий» украинский режиссер Тимофей Левчук навсегда останется в истории украинского кинематографа. Как герой анекдотов. Ничего путного он не снял, но вечно в какие-то попадал истории.

Однажды осенью Левчук выбирал место для съемки. Широкая бескрайняя степь, прохладно, стоят автобусы, съемочная техника, группа — человек 50. Ждут, а Левчук все по степи ходит — ищет кадр. Казалось бы, ставь камеру в любом месте и снимай — вокруг все равно один и тот же пейзаж.

Кого уж он там изображал, великого Кобзаря или Александра Довженко, но все бродил по степи с вдохновленным лицом, опираясь на суковатую палку. Наконец, остановился, стукнул палкой о землю, сказал: «От туточки и будэмо зниматы...» — и провалился по пояс в яму с говном.

Летом на этом месте кошара с пастухами стояла — они вырыли яму для отхожего места, а уходя, присыпали ее землей...».

— Цитирую вас: «Посмотрел безумную эту туфту под названием «Есенин» — это болезнь, от которой пора вылечиваться. 20 лет как открылись архивы, и много мы уже правды узнали, но ведь каждому надо внести свой вклад, и вот началось: Маяковского застрелили, Есенина повесили, Горького отравили, Чайковский педераст, Куликовской битвы не было вовсе»... Вторая цитата: «Штрафбат» — один из самых возмутительных случаев неправды в кино». Почему?

— Пару лет назад в Кремле на разводе почетного караула ко мне подошел чуть ли не в слезах маршал одного из родов войск. «Вы «Штрафбат» видели? — возмущенно спросил. — И что скажете?».— «Безобразие, конечно», — ему ответил. Он: «Ну как же можно так искажать? Что, у них консультантов не было? Разве они не знают, что командир штрафного батальона не мог быть штрафником? Это были кадровые офицеры, и комиссары у них ни в коем случае не могли штрафниками быть, и никогда штрафников не посылали в тыл врага за языком...

— ...остаться могли...

— ...ну конечно, и никаких ранений жутких там быть не могло, потому что после первой же царапины боец возвращался в полк, как смывший свою вину кровью. Какой там мог быть поп, откуда? Ну сколько можно эту развесистую клюкву втюхивать!».

— А снято хоть хорошо?

— Ужасно! Все это ложь — и снято, естественно, плохо.

— Я вот посмотрел недавно совершенно заидеологизированный, на мой взгляд, фильм «Адмиралъ», который меня совершенно не тронул. Я почему-то уверен: такие духоподъемные, ложнопатриотические картины по заказу государства нынче снимают, а вы как считаете?

— Это заказ телевидения, возомнившего, что оно и есть государство, и «Адмиралъ» гораздо больше возмущает, чем фильм «Утомленные солнцем-2. Предстояние», потому что все равно это туфта.

— В 85-м году, когда началась перестройка, вы активно вошли в политику, стали замечательным публицистом, а еще выпустили один за другим три прекрасных документальных фильма «Так жить нельзя», «Россия, которую мы потеряли» и «Великая криминальная революция», которые, я уверен, изменили сознание целого поколения, и не одного. Люди вдруг увидели на экране то, о чем долго шептались на кухнях, и враз осознали ужас, произошедший с их огромной плохо управляемой страной. Вы понимали, что в некотором роде революцию тогда совершили?

— Отчасти, конечно же, да, понимал. Помню, приехал в Киев с «Так жить нельзя»... Дворец «Украина» сколько вмещает зрителей?

— 3600...

— Я выступал пять дней по два раза!

— Я хорошо это помню...

— Зрители стояли в проходах — вот как тогда всех это интересовало.

— Велик был запрос на правду?

— Да, безусловно.

— Перестройка, как вы сегодня считаете, была необходима?

— Вне всякого сомнения.

— Спрашиваю об этом потому, что многие утверждают: это ошибка и лучше бы Советский Союз не распадался...

— Нет, он не мог уцелеть — исключено, и перестройка была нужна, вот только ее как раз не получилось. Вышел сплошной обман, потому что не успели мы оглянуться, как обнаружили, что на всех постах никакие не демократы сидят, а самые настоящие коммунисты, только худшая их порода — хамелеоны.

— Не любите коммунистов?

— То, что они сделали со страной, прощению не подлежит, но я не коммунистов не люблю, а партийных функционеров, которых не интересует ничего, кроме карьеры.

Kuki Anna
18.08.2011, 14:05
Из книги Станислава Говорухина «Страна воров».

«На одном моем юбилее Горбачев, смеясь, произнес: «Думаешь, это ты первым сказал: «Так жить нельзя!»?».

Кто бы спорил... Конечно, это он, Михаил Сергеевич Горбачев, первым отважился бросить в лицо ортодоксам из Политбюро эти страшные по тем временам слова: «Дальше так жить нельзя!» — и не только их произнес, но и сделал все, что сумел. Мы плохо понимаем, как это было смертельно опасно для самого Горбачева, а он это понимал. Он хорошо помнил историю кремлевских интриг: Хрущев избавился сначала от Берии, а потом от Маленкова, Молотова и Кагановича, Брежнев со товарищи избавились от самого Хрущева.

Так много позже опытный партаппаратчик Ельцин свалит самого Горбачева, но ужасной ценой, нанеся гигантский ущерб своей Родине, превышающий ущерб от гитлеровского нашествия. Разрушив все экономические и промышленные связи, оставив за границей исконно русские земли, разбив (без единого сражения) русскую армию, бросив 25 миллионов русских людей в лапы националистических правительств — и все это ради одного: чтобы уничтожить Горбачева.

Я Михаила Сергеевича однажды спросил: «Почему вы тогда не отдали приказ арестовать этих трех... из беловежской бани? Они же самое страшное преступление в истории нашего Отечества совершили...». — «О-о-о! — Горбачев горько улыбнулся. — Ты не представляешь, что бы со мной сделали... Как бы накинулась на меня твоя творческая интеллигенция... Да и ты сам...».

Я подумал секунду и... согласился. Он прав — я тогда чувствовал себя, как наркоман после укола. Мы все находились от «демократии» в состоянии эйфории, все были очарованы «демократами» (невесть откуда взявшимися). Потом только разглядели: за каждой такой личиной — те же коммуняки, только худшая их порода — хамелеоны. Не успели оглянуться, а они уже на всех постах: и в Администрации Президента, и в правительстве... В каждой области — бывший секретарь обкома, в каждой республике — бывший секретарь ЦК...

Ельцину удалось не только свалить Горбачева, но и отнять и приписать себе все его заслуги перед обществом. Строится вон гигантская библиотека — имени Ельцина. Как же! — отца демократии.

Короткая же у нас память! Все, что мы сегодня имеем, дал нам Горбачев.

Свободу слова.

Свободу собраний.

Свободу передвижения.

Свободу предпринимательства.

Все. Все. Все!

Новейшая история России еще не закончилась, а ее уже успели переписать. Заслуги достались Ельцину, грехи — Горбачеву.

Горбачев, конечно, тоже успел «навалять», но не надо забывать — дело-то было новое, революция! Горбачев, кстати, тогда, в 85-м, так и объявил: перестройка — это революция, и действительно, никому еще в истории России (кроме разве что Александра II) не приходилось раздавать свободы.

Теперь, издалека, я вижу главную ошибку Горбачева: она в том, что помногу давал. Согласитесь, если человеку, не евшему несколько дней, дать «нажраться от пуза», он умрет. На нас, на наше общество такое сильное давление было сверху, и вдруг — почти никакого, а ведь перепад давления — кессонная болезнь: тоже чаще всего смертельная.

Были и другие ошибки, даже множество, но забыть про заслуги, забыть все то доброе... Со стороны общества, со стороны интеллигенции как выразительницы общественного мнения это подлость!

Я не зря Александра II упомянул — был такой царь-освободитель. Освободил крестьян, освободил наших балканских братьев от турецкого ига... Чем отплатило ему общество (не общество даже, а именно интеллигенция)? Бомбой, разорвавшей его на куски.

Горбачева тоже убили. Убили добрую память о нем...».

— Вы тогда даже побывали в американском штате Вермонт у Солженицына (еще до того, как он стал появляться на советских телеэкранах, до того, как триумфально вернулся в Россию) и сделали о нем чудесный документальный фильм — правдивый, пронзительный. Какой фигура Солженицына при ближайшем рассмотрении вам показалась, ведь, кроме вас, в ту пору Александр Исаевич фактически ни с кем не общался...

— Ой, он ужасно смешным оказался, вернее, когда они с женой говорили вдвоем, оба были ужасно смешные. Ну, скажем, за обедом... Я наблюдал в своей жизни несколько конферансных пар — Синявский с Розановой, Вишневская с Ростроповичем... Боже мой, просыпаюсь однажды, а у меня болит живот... Что такое? Вспомнил: вчера Слава с Галей были у меня в гостях, и я так нахохотался — нет сил! Ростропович рассказывал, как он, пока Гали не было, купил антикварный шкаф, привез на дачу, а тот в дверь не входит. В результате они сломали дверь и приобретение таки втащили, но когда попытались поставить, выяснилось, что потолок ниже шкафа. Короче, пришлось переделывать дачу, и вот он описывал эту историю в лицах, а она его то и дело перебивала: «Да не так ты рассказываешь!».

Точно такой же парой были Наташа и Александр Исаевич (их дополняла еще и Екатерина Фердинандовна — Наташина мама). Когда за обедом мы выпивали по рюмочке, он только что-нибудь начнет рассказывать, Наташа перебивает: «Нет, Саня, ты не помнишь» — и пошло-поехало... Это такая простая русская семья, как Ларины у Пушкина.

— Мощной он был фигурой?

— Как публицист, как писатель — конечно, причем меня так отговаривали туда ехать... «Знаете, он живет отшельником, к нему человек приехал, с которым он вместе сидел, так Солженицын ему уделил всего 15 минут. Там везде видеокамеры, глухой забор, и, вообще, его адрес — большая тайна». Действительно, в Кавендише на дверях магазина я объявление увидел: «Адрес Солженицына не даем», — потому что замучили его, ведь имя Александра Исаевича было тогда у всех на устах.

Довлатов, если ты помнишь, описывал, как он каждое утро спускался в ларек за газетой. Китаец, который их продавал, знал, что он русский писатель, и приветствовал его всегда так: «Здравствуй, Солозениса!», то есть в то время на Западе только Солженицына знали, и все, конечно, к нему стремились, поэтому жители Кавендиша пытались как-то его покой охранять. Когда мы к нему приехали, выяснилось, что никакого забора нет — это сетка от зверей, во многих местах поваленная: туда однажды даже волки забрели из Канады, прямо на территорию...

Солженицын рассказывал мне: «Сижу, пишу... Вижу: напротив пруда две собаки из кустов вышли — здоровые такие. Потом сообразил: «Батюшки, так это же волки!». Слава Богу, покрутились они и ушли». Короче, он мне массу времени уделил — мы и обедали, и ужинали, и анекдоты друг другу рассказывали, и смеялись...

— Живой человек!

— Ну, конечно! Александр Исаевич стал даже меня просвещать, поскольку понял, что я совершенно неграмотный и плохо ориентируюсь в русской истории. Он просто читал мне по ней лекции: все объяснить пытался, что Февральская революция — вот причина всех бед, вот когда Россия погибла, а Октябрьский переворот — следствие: власть сама в руки большевиков упала.


— В свое время вы отказались от поста министра культуры России — почему?

— Понимал, что долго не продержусь. Кто был вокруг? Одни коммунисты! На главном посту — кандидат в члены Политбюро, рядом с ним секретарь горкома, преподаватель марксизма-ленинизма, завотделом журнала «Коммунист»... Во всех областях рулили секретари обкомов, во всех республиках — первые секретари ЦК типа Туркменбаши. Конечно, на второй или третий день меня бы уволили.

— Когда Ельцин еще был президентом России, вы публично называли его преступником...

— Я и сейчас так думаю — этот человек погубил Россию! Сколько на его совести жизней? Миллионы! Скольких людей он уморил голодом, сколько их умерло от разочарования, погибло в войнах и криминальных разборках — это все Ельцин!

— Бориса Николаевича между тем исторической называют фигурой — с этим вы не согласны?

— Ну почему? Нерон тоже историческая фигура.

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«В 90-м году вышел мой фильм «Так жить нельзя» и шуму наделал много. Нескромно, конечно, так заявлять, но очевидцы подтвердят: картина во многом изменила политический климат в стране.

Очереди на нее по всему Союзу стояли: помню, у кинотеатра «Россия» (теперь «Пушкинский») люди всю ночь дежурили, чтобы попасть на утренний сеанс. Жгли костры, а выходя из кинотеатра, бросали в эти костры свои партбилеты.

В Верховном Совете как раз в это время Председателя выбирали — Ельцин не проходил, состоялось уже два голосования...

Сергею Станкевичу, зампредседателя Моссовета, пришла в голову идея: вечером, перед решающим утренним голосованием, он подогнал к зданию Верховного Совета десятки автобусов, и все депутаты, человек 800, приехали на «Мосфильм» — там, в самом большом зале, им показали «Так жить нельзя».

Еще не погас экран, как человек 200 самых упертых коммунистов демонстративно вышли из зала, зато оставшиеся устроили овацию.

Наутро состоялось третье голосование. Ельцин победил. С преимуществом всего в четыре голоса.

Это была уже прямая дорога в президенты России.

Лет через пять сижу я с одним губернатором в его сауне. Выпили по рюмке чая, разоткровенничались... Я жалуюсь: вот, мол, отчасти по моей вине этот пьяница и разрушитель стал президентом — никогда себе этого не прощу...

Мой собеседник хлопнул меня по плечу: «Не журись, хлопец! На мне еще большая висит вина — я два голоса подделал!».

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«1995 год, жуткие времена. В Чечне война, гибнут наши дети. Сидим на кухне у моего друга Вадима Туманова. По телевизору опять показывают Ельцина — в задницу пьяного. «Беседует» с народом на Пушкинской площади. «Народ» смотрит на него влюбленными глазами.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/ddbc30d-40.jpg
Фото PHL

«Вот животное, — цедит сквозь зубы Вадим. — А что ты хочешь: если народ — стадо, им и должно руководить животное».

— Вот уже 18 лет вы депутат Государственной Думы, были кандидатом в президенты России. Возможность на этих выборах победить хотя бы теоретически у вас была?

— Нет, разумеется.

— Почему же выдвигали свою кандидатуру?

— Во-первых, было любопытно, а во-вторых, хотел убедиться в том, что механизма прихода простого честного человека во власть не существует.

— Нигде в мире?

— Очевидно, нигде, а в России тем более — у нас ему даже в муниципальную власть не пробиться. Для начала надо непременно быть членом партии, только тогда тебя будут двигать, а так — исключено.

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«В Думе я с 1993 года. Первые созывы все разогнать грозились, а теперь уже и не заикаются — Дума абсолютно подконтрольна Кремлю.

В записных книжках великого князя Андрея Владимировича я нашел запись, датированную началом 1917 года: «Конечно, Дума — дрянь, но разогнать ее нельзя, как нельзя безнаказанно зашить задницу ввиду ее смрадности. Все организмы должны иметь выходы — и физиологические, и государственные».

— Ходорковского, которому недавно добавили срок, вам жалко?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/2c7c977-41.jpg
С Евгением Примаковым.

— И жалко, и нет. С одной стороны, почему именно его посадили — а что, остальные все чистенькие? Ну а с другой — я же знаю, что начальник отдела контрразведки ЮКОСа — а она у них больше была, чем Лубянка! — Алексей Пичугин пожизненно осужден за доказанные заказные убийства. Невзлин, который скрывается нынче в Израиле, пожизненно получил за доказанные заказные убийства. В свое время, когда убили мэра Нефтеюганска Владимира Петухова, весь город вышел на площадь с плакатами: «Ходорковский — убийца!»: это было, когда он еще не сидел.

— Все, иными словами, не так просто...

— Да, но почему показательно наказывают Ходорковского? Остальные-то примерно такую же жизнь вели.

— Вы говорите: «Слышу постоянно с экрана о каких-то инновациях, о нанотехнологиях... Раньше были воровство, грабежи и коррупция, а теперь нанотехнологии — для меня это то же самое»...

— Так я и думаю.

— Нынешняя Россия вам нравится?

— Нет. Повторяю: у нас немало хорошего, особенно в провинции это заметно, многое меняется в лучшую сторону, но в целом все равно все ужасно.

— История СССР, России сильно переврана?

— А как могло быть иначе, если мы каждый день сочиняем учебники новые? К тому же с их авторами нам явно не повезло: историю царской России в советское время писали ее убийцы...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7737b1f-42.jpg
Иосиф Кобзон, Алина Кабаева и Станислав Говорухин на заседании Государственной Думы.

— ...царскую семью расстрелявшие...

— ...и вообще все лучшее, что в стране было, историю новой России пишут убийцы советской власти, а там не все было плохо и не все были мерзавцы.

— Чем вам так по душе Лукашенко?

— Тем, что в Беларуси нет ни преступности, ни такой разницы между богатыми и бедными, а еще там чисто, у них вкусные молоко и масло... Вот я 9 Мая прошлого года в Минске был и встретился с ветеранами. Я их спросил: «Ну, как живете?», и первое, что они мне сказали: «Президента нашего не шельмуем». Когда такое отношение есть, это что-то да значит, и что бы ни писали в газетах о какой-то там оппозиции, я знаю, что кандидатам от нее ничего не светило. Лукашенко, даже совсем ничего не предпринимая, все равно свои 70 процентов взял бы, а поскольку он человек дела, 80 получил.

— Запад по-прежнему вам отвратителен?

— Как правило, да — особенно противна борьба их с курением.

— Вы же давно с трубкой не расстаетесь...

— ...но на Запад ее не беру — там курить негде.

— Трубки вы собираете?

— Нет, но все время их дарят. У всех моих собратьев-курильщиков волей-неволей скапливается огромное количество трубок, которые они не курят, поскольку те какие-то вычурные.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cbe62d4-43.jpg
Первая супруга Станислава Говорухина актриса Юнона Карева (гражданка Желтовская в «Месте встречи изменить нельзя») с сыном Сергеем. Сегодня Сергей Говорухин — известный режиссер и писатель

— Вы никогда не пытались ответить себе на вопрос, за что вас так любят женщины?

— Для этого надо быть уверенным, что они действительно любят, — похвастаться этим я не могу.

— Тем не менее за 75 лет много прекрасных дам вам в любви признавались?

— Не много, но было, конечно, было...

Kuki Anna
18.08.2011, 14:07
Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«Лет 12 уже мы не можем принять в Думе «Закон об ограничении продукции сексуального характера». Коммунисты требовали вообще запретить «голое тело» на экране и в печати, мы предлагали пойти цивилизованным путем — так, как это в других странах сделано: продавать такую продукцию только в специально отведенных местах и показывать лишь по закрытым каналам...

Каждый раз, когда на повестке дня стоял этот закон и я должен был делать доклад, перед Думой выстраивался пикет преимущественно из старушек, держащих в руках плакаты: «Говорухин — вождь сексуальной революции». Старушки закон не читали, а те, кто их к Думе гнал, объясняли ровно наоборот: закон, дескать, не запрещающий, а разрешающий. Его в результате мы все-таки приняли, но президент Ельцин наложил вето — лоббисты этого выгодного бизнеса оказались сильнее.

Позже мы снова к этому закону вернулись. Председателем Комитета по культуре был в то время Иосиф Кобзон, но, надо сказать, он был совершенно не в теме. Телевизор Иосиф не смотрит, то есть не знает, какая вакханалия творится на голубом экране, да и когда ему смотреть? Уходит из дома рано, приходит поздно... Вообще большую часть жизни в самолете проводит, и вот однажды является домой довольно рано. Поужинал, включил телевизор, а тут как раз откровенная шла порнуха. Сидит, смотрит, глаза квадратные... Вошла Неля, жена, встала у него за спиной: «Так вот ты чем занимаешься?!». Кобзон, не оборачиваясь: «Неля, не мешай, я работаю».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/2506216-44.jpg
Сергей Станиславович Говорухин с сыном Станиславом

— В актрис, занятых в ваших фильмах, на время съемок влюбляетесь?

— В смысле, сплю ли я с ними?

— Ну, и это тоже...

— Нет, никогда, а влюбляюсь ли? Бывает, что да: вот сейчас у меня снималась девочка — 16-летняя Аглая Шиловская — я ее обожаю.

— Почему с ней не спите, понятно...

— Ну да (улыбается), а, скажем, в Светлане Ходченковой я просто души не чаял.

— Утверждали, что она — ваша муза...

— Правильно, так и было.

— Хорошо, допустим, по вашим режиссерским убеждениям, с актрисой вступать в близкие отношения нельзя...

— Почему? Наверное, можно, но у меня не получалось. Ни желания не было, ни повода, ни взаимного тяготения...

— Неужели ни разу не влюбились в актрису в первую очередь как мужчина?

— Не-не, у меня есть жена, которую я люблю, и хотя не всегда, может, по отношению к ней порядочно себя веду и недостаточно ее ценю, но она мой родной человек, и это совершенно бесспорно.

— Ответ настоящего мужика...

— Мы настолько одной пуповиной связаны...

— Вы уже 45 лет вместе?

— Да, представляешь?.. Естественно, взглянуть на сторону или куда-то еще я могу, но чтобы полюбить... Исключено!

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6e4414a-45.jpg
Со второй женой Галиной Говорухин познакомился на Одесской киностудии, где Галя с 17 лет работала в монтажном цехе

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«...Я ее присмотрел еще в очереди к трапу самолета: скромная провинциалочка, одета бедновато, толстая книжка под мышкой, ни саквояжа, ни женской сумочки, но стать!.. Русые волосы, простое русское лицо, высокая белая шея с родинками у ключиц, крепкая грудь, бедра... Таких надо в кино снимать — нынешних «селедок» терпеть не могу...

Я летел на Камчатку. Ученые предсказали извержение потухшего вулкана Толбачек, а мне были нужны как раз кадры извергающегося вулкана для нового фильма.

В самолете места наши оказались с ней рядом. Едва погасло табло, я закурил сигарету. Стрельнула глазом в мою сторону. Держится отчужденно, уткнулась в книжку. Я вторую сигарету достал. «Позволите?». — «Курите уж...». — «А вы?». Посмотрела на меня внимательно. Неловкими пальцами вытянула сигарету из пачки. «Чем это вы так увлечены?». Захлопнула книжку, показала обложку. Станиславский, «Моя жизнь в искусстве». «О, тогда я все про вас знаю. Ездили поступать в театральное училище — так? Провалились...».

Улыбка милая, простая. Осветила лицо и погасла — только в глазах еще дрожат отблески света. «Поступила. Правда, в другой институт. Педагогический имени Крупской». — «Вот те нате...». — «А что делать? Там все по блату. Папа — режиссер, мама — артистка, дядя — гардеробщик в театре: надо уж или гору талантов иметь, или «свою руку». — «А сами-то вы как про себя думаете? Есть у вас талант, нет?». — «Конечно же, есть, — посерьезнела она, — иначе не удумала бы в такую-то даль ехать. Я пою хорошо, на аккордеоне играю... Передразнивать кого хошь могу...». — «Тогда своего надо добиться — при чем здесь педагогика?». — «А я и добьюсь. Поучусь вот годик, присмотрюсь, куда и чего, обтреплюсь малость в столичной-то жизни, нахальства поднаберусь... Чего я в своем Усть-Камчатске-то видела?..».

Я рассмеялся: ах, хороша девка! И ведь станет, рупь за 100 ставлю, что станет артисткой. «Чего смеетесь?» — спросила строго. «Да нет, я так, по-доброму. Ты, наверное, и в самом-то деле способная, тебя и сейчас можно снимать — без всяких институтов. Хороший типаж...». — «А неужели? Эта Теличкина-то ваша... Звезда! Господи, мямля! — в минуту три слова едва выдавит... А у тебя в кино нет знакомых?». — «Есть, почему же...». — «Свел бы. Помочь не помогут, дак хоть присоветуют чего...». — «Можно...».

Она посмотрела вдруг подозрительно: «А не обманешь бедную девушку?». — «Тебя обманешь, — развеселился я. — Ты вон какая». — «Какая?». — «Рациональная, что ли...». — «Что своим умом живу? Рацио-то — ум по-латыни, так ли?». — «Ну, так...». — «Иначе-то пропадешь — если на дядю с тетей надеяться будешь. Я вот и на твой счет не обольщаюсь — чего тебе до меня, однако, и от помощи отказываться грех».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/b39b1ac-46.jpg
Станислав Сергеевич и Галина Борисовна вместе уже 45 лет. «Естественно, взглянуть на сторону я еще могу, но чтобы полюбить? Исключено!»

Неумело, очень уж осторожно потыкала сигаретой в пепельницу, развернулась ко мне, чуть приблизилась и очень доверительно произнесла: «У меня, знаешь, большой недостаток есть — все время на себя чужими глазами смотрю. Стою, к примеру, перед комиссией, басню читаю, а сама их глазами себя вижу: Господи, до чего же нескладная! Колени дрожат, руки плетьми, лицо в пятнах пунцовых, и одета не так, и стрижена — откуда же легкости, или вот как Станиславский пишет, раскрепощенности появиться? Или, скажем, с тобой... Ты ведь как думаешь: ага, девчонка из Усть-Камчатска, всю жизнь с медведями жила — чего с ней церемониться, и сразу на ты, а раз у тебя такой мой образ сложился, я уж его и играю. Ты мне «ты», и я тебе «ты»: и не хочу, а играю — и курю вот, и верчусь перед тобой...».

Я смущенно закашлялся: «Что ж, раз уж так получилось, давай закрепим — не на вы же теперь переходить». — «Да нет, у меня не получится — это я так, в роль вошла. Вы вон какой... Взрослый». — «Ой! — обиделся я. — Скажите, пожалуйста! Сколько тебе?». — «19». — «А мне 40 — разница всего-то 21 год». — «Вон сколько! Пять пятилеток! Если каждую в четыре-то года...». — «Ну, погоди, с годами эта разница начнет уменьшаться: когда тебе будет 62, мне только 83...». Она засмеялась и протянула руку: «Люба».

В Петропавловске мы расстались по-родственному, и пути наши разошлись. Ей добираться в свой Усть-Камчатск, а нам — в глубь полуострова, в страну вулканов. Ученые не ошиблись: произошло извержение, но взорвался не сам Толбачек — земная кора раздвинулась рядом с ним на совершенно ровной местности.

Мы опоздали — погода, вертолеты... Словом, когда добрались, новый вулкан уже проснулся, уже был конус высотой метров 300, по склонам его текли огненные реки, каждые три-четыре секунды раздавался взрыв и десятки тонн расплавленной магмы вырывались на поверхность. Некоторые куски породы взлетают так высоко, что падают уже не на склоны конуса, а вокруг — как раз туда, где работают вулканологи. Тогда кто-то из ребят кричит: «Бомба!», и все поднимают голову вверх.

Вот он летит прямо на тебя — тяжелый кусок раскаленной породы. Не двигайся, не беги, подожди еще хоть секунду — когда станет ясно, что бомба направление не изменит, сделай шаг-два в сторону, и она упадет рядом, подняв столб пепла.

Прошло лет 20, и однажды в мой кабинет на «Мосфильме» врывается женщина. Красавица! — с крупными формами, с открытым русским лицом, с гладко убранной светло-русой прической. Легкой походкой приближается к моему столу, говоря на ходу: «Провинциальные артистки вам не нужны?». — «Нужны, — отвечаю. — Особенно с такой статью». — «Ну вот она я». — К сожалению, снимаю сейчас фильм, где одни мужики...». — «А помните, как мы с вами на Камчатку летели?». — «Люба, ты?».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/09a934f-47.jpg
С Марком Рудинштейном на шахматном турнире.

Мы расцеловались. «Ну где ты, что ты?». — «В столице. Правда, сибирской. Ведущая актриса, между прочим, заслуженная... Должны народную дать». — «Садись, рассказывай...».

Актрисой она, конечно же, стала, не могла не стать. На следующий год поступила, причем в лучшее училище — в «Щуку», ну а дальше банальная история: крутая любовь на третьем курсе, ребенок... От курса отстала, кино прошло мимо, но диплом все-таки получила, вернулась в свой Усть-Камчатск. Два года там прослужила, ее отметили, пригласили в другой, более крупный театр, потом еще в один, еще крупнее... Двое детей, счастлива, муж, слава Богу, не артист...

Она, безусловно, была замечательная актриса, я это чувствую — жаль только, кино ее не заметило.

Я написал: была...

Начал новую картину, вспомнил про Любу, звоню в театр. «А Любови Павловны больше нет». — «Что случилось?!». — «Автобус... Ехали на выездной спектакль... Грузовик на встречную полосу... Ей как раз только что народную дали...».

Эх, Люба, Люба!..».

— Говорят, ваша первая жена Юнона Карева была первой красавицей Казани...

— Еще бы! Артистка русского драматического театра — молодая, яркая, обворожительная... Она и сейчас красавица, хотя ей 100 лет...

— Вы же ее в «Место встречи изменить нельзя» сняли...

— Ну да, она играла жену Груздева — персонажа Сергея Юрского. Кстати, снимал ее не я, а Высоцкий.

— Как режиссер?

— Да, он очень хотел и в этом попробовать, и я выделил ему три дня. Конечно, основные эпизоды не доверил бы ни за что, но вкус режиссуры Володя все-таки ощутил (потом он собирался снимать «Зеленый фургон» по Козачинскому). Я сказал: «Мне неудобно на съемочной площадке семейственность разводить, жену проталкивать, а ты вот давай, займись этим»...

— С Каревой отношения вы сегодня поддерживаете?

— Конечно — они у нас очень хорошие.

— Ваш общий сын Сергей пережил трагедию — потерял в Чечне ногу. Как это получилось?

— Снайпер выстрелил в движущийся грузовик. Целился в водителя, но промазал, а Сережа сидел рядом, и пуля попала ему в подколенную артерию.

— Неужели нельзя было ногу спасти?

— Нет — это же артерия подколенная! В таких случаях надо или немедленно на операционный стол к квалифицированным хирургам, или ампутировать ногу.

— Чем Сергей сейчас занимается?

— Пишет книжки.

— Он состоялся как личность, как человек?

— Он писатель. Недавно у него новая вышла книга, а кроме того, пошел по стопам отца: снял документальный фильм «Прокляты и забыты», получил за него «Нику», потом — картину о любви «Никто, кроме нас...», сейчас еще какую-то заканчивает...

— Единственный сын — родной для вас человек?

— Ну конечно.

— Вы часто общаетесь?

— Достаточно. И с внуками тоже.

Kuki Anna
18.08.2011, 14:08
— Внешне вы очень невозмутимы, и кажется, что вывести из себя вас не способно ничто, а в душе эмоциональные бури бушуют?

— Ну почему же невозмутимый — и шапку могу оземь кидать, и ругаться, и злиться, и материться. По молодости позволял это себе часто, но сейчас все реже и реже, хотя вещей, которые в состоянии вывести, очень много.

— Вы до сих пор любите шахматы?

— И шахматы, и бильярд, и карты — три вида спорта, которые у меня остались.

— С шахматными королями — чемпионами мира вам когда-нибудь приходилось сражаться?

— Конечно, и очень часто.

— Кто же кого? Как в анекдоте, помните: никто никого — в шахматы играли...

— Кто кого — это понятно... В свое время, когда Марк Тайманов проиграл Фишеру четвертьфинальный матч претендентов на мировое первенство со счетом 0:6, грузины, помню, шутили: «О! С Фишером так-то и я мог бы сыграть». Вот и я с Фишером тоже мог бы сыграть 0:6.

— Теоретически достичь каких-то вершин шахматных вы бы могли?

— Нет, потому что прекрасно понимал: для этого нужно совершенно другое устройство мозгов, психики, и вообще это же спорт, наука, математика и искусство в одном флаконе. Увы, я шахматист не способный.

— Я сейчас вспомнил Высоцкого: «Честь короны шахматной на карте...».

— Эту песню мы вместе писали — в Доме творчества кинематографистов в Болшево...

— Да вы что?

— Ну как вместе... Жили в одной комнате, сочиняли сценарии... Однажды Володя меня попросил: «Слушай, расскажи мне про шахматы». Я понял: «О, сейчас будет о шахматах песня». У него спортивный цикл как раз шел...

— Бокс, легкая атлетика...

— Ну да... Начал его просвещать, что есть такие дебюты: каталонское начало, староиндийская защита, королевский гамбит, что слона любители называют офицером, ферзя — королевой...

— ...ладью — турой...

— Вдруг он меня оборвал: «Хватит». «Е-мое, — думаю, — и с таким багажом ты будешь писать песню о шахматах?». Когда «Честь шахматной короны» была готова, он ее мне прочел. Сказать, что я до икоты смеялся, не могу, потому что смешное показывать одному человеку нельзя, а потом мы поехали в Украину: я — в Одессу, а он — в Киев. В Киеве у него был концерт в каком-то научно-исследовательском институте, и там он впервые исполнил песню «Честь шахматной короны», так вот, я никогда не видел, чтобы зал так ржал. Девчонка одна выбежала: по проходу несется, а за ней просто капельки на полу остаются — вот до чего было смешно.

— «Мы сыграли с Талем 10 партий — в преферанс, в очко и на бильярде...». В заключение хотел бы спросить вас: сегодня, оглядываясь назад (и есть же на что!), вы ощущаете, что жизнь удалась, или еще не все сказали?

— Нет (разочарованно), жизнь не удалась.

— Да?

— Понимаешь, она у меня была долгая и счастливая, но ее можно было бы сделать куда насыщеннее. Я постоянно корю себя за то, что много времени попусту проболтался, проскучал, пробездельничал, и ладно бы занимался чем-то интересным, а так... Если бы я потратил это время на карты, шахматы или на роман какой-нибудь — потерянным бы его не считал, так ушло оно, словно вода в песок. Обидно! Тебе дали такую большую интересную жизнь, такую интересную профессию... Нет, утверждать, что отпущенное Богом на полную катушку использовал, увы, не могу.

— Вы уже знаете, что же такое счастье?

— Конечно! Вот я живу сверх положенного — это уже оно.

— А кто знает норму?

— Ну, веку человеческого, как написано в Библии, 70 лет отмерено, а что выше — то от крепости. Я все время считал себя слабым — у меня порок сердца врожденный, а оказалось, здоровенный тип. Еще и курю, пью, жру без меры... Все-все недостатки, какие у человека бывают, у меня есть, и при этом прекрасно себя чувствую.

— Вот как, оказывается, можно порок сердца вылечить...

— Наверное, да...

Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

«У каждого свои секреты, общей формулы не выведешь. Я, например, могу напиться при трех условиях: если хороша выпивка, если вкусна закуска и если у меня хорошее настроение — тогда только чуть-чуть теряю контроль и равновесие. Помню, когда умерла мама, я решил на поминках напиться — утопить горе в вине. Ничего не получилось...

Грузины, например, пьют за праздничным столом огромное количество вина — как правило, белого сухого: оно полегче, чем красное. Вот считайте: не меньше, чем 30 тостов, — значит, 30 полных стаканов вина: советских граненых граммов по 150. Ну, конечно, хитрят, не допивают, оставляя на дне граммов по 10... Можно отлучиться в туалет, пропустить пару тостов... Напиться за грузинским столом — позор, а если напьется тамада — позор неслыханный.

Обедаем мы однажды в перерыве между съемками в какой-то столовой в Батуми. За соседний стол сел простенько одетый человек деревенского вида. Ему принесли стаканов 10 горячего какао, он достал из кожаной потертой сумки сверток в промасленной бумаге и развернул — там оказалось сливочное масло. С полкило примерно. Дальше он брал столовую ложку масла, размешивал его в стакане и выпивал — и так все 10 стаканов.

У кого только я не спрашивал: что это было? Пока один грузин не объяснил: это был тамада — он готовился к вечернему застолью. Как я понял, он «смазывал» свое нутро, чтобы алкоголь не впитывался в стенки желудка и не попадал в кровь...

Терпеть не могу пьяных — ни мужчин, ни женщин (особенно женщин: фу, какое отвратительное это зрелище!). Рассуждаю, как грузин: какой же ты мужчина, если можешь напиться до скотского состояния?

Пить можно всем —

Необходимо только

Знать, где и с кем,

За что, когда и сколько!

— писал Расул Гамзатов.

Никакие самые изысканные блюда не полезут в горло, если нет сотрапезника, человека, который поможет по достоинству оценить творение повара и поддержать разговор.

Как-то в Думу зашел знакомый священник отец Иннокентий — правнук святого Иннокентия Аляскинского. Посидели с ним в думском буфете, а за соседним столом обедал в одиночестве Григорий Явлинский. Закончив ужин, встав из-за стола и проходя мимо Явлинского, отец Иннокентий поклонился ему и сказал: «Ангела-сотрапезника вам!».

— Ну что ж, остается вам пожелать, чтобы картина «В стиле Jazz» была у вас не последней и даже не предпоследней, чтобы не раз еще могли вы сказать: «Это мой лучший фильм, а все, что до того было, — только разминка»...

— Это (выпускает колечки дыма), увы, невозможно. Он кажется самым классным, когда только что снят, а потом другие появятся — еще лучше, удачнее.

— Хочется, чтобы появились?

— Думаю, все получится. Куда денемся, если будем живы?

Киев — Москва — Киев

Kuki Anna
18.08.2011, 14:11
25 апреля народному артисту СССР исполнилось 83 года

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/8681ec1-28.jpg

Щегольский шейный платок, элегантная тросточка, прямая спина и бархатный голос, от которого до сих пор у поклонниц кругом идет голова и подгибаются ноги: таким сегодня предстает перед публикой народный артист СССР, лауреат двух Госпремий (Союза и России) и просто суперстар Юрий Яковлев. Не удивительно, что, несмотря на почтенный возраст, он все еще под прицелом вездесущих фотографов: стараниями шустрых папарацци мы в курсе едва ли не всех сердечных дел кумира — не только связанных с медициной, но и романтических (речь об очаровательной поклоннице вдвое моложе актера, с которой недавно он даже выходил в свет).

Завораживающий голос Юрий унаследовал от папы-юриста, до университета успевшего отучиться два года в консерватории и поступить во МХАТ, упорство и аристократические манеры — от матери-медсестры, а об остальном позаботилась Фортуна, щедро одарив своего баловня безграничным талантом и неотразимой сексапильностью, которая не раз его выручала. Теперь уже трудно представить, что одного из самых блистательных вахтанговцев и к тому же секс-символа советского кинематографа в свое время не хотели принимать в Театральное училище имени Щукина: дескать, не видно в этом долговязом, несуразном юноше особых способностей.

В отчаянии Яковлев брякнул, что его отца хвалил сам Станиславский, и услышал в ответ смех, но тут подхватилась с места загадочная и эксцентричная Цецилия Мансурова: «Ну как его можно не взять? Посмотрите, какие у него глаза!».

Дмитрий ГОРДОН

Выбор великой актрисы оказался, надо признать, безошибочным: за 60 с лишним лет Юрий Яковлев сыграл на сцене Театра имени Вахтангова около 70 ролей, снялся в таком же количестве фильмов (среди которых добрый десяток советских кинохитов) и при этом не знал ни одного провала. Мэтру подвластны все жанры — от трагедии до водевиля (хотя Юрий Васильевич убежден, что вызвать слезы ему проще, чем рассмешить), и, может, поэтому Яковлев называет себя актером без амплуа. Он терпеть не может слово «типаж», которое как бы узаконивает в актерском деле дилетантизм — профессионализм, считает, как раз и состоит в том, чтобы, перевоплощаясь, не цепляться мертвой хваткой за находки, принесшие раньше успех, не бояться тратить себя в искусстве.

Не скупясь, Юрий Васильевич тратил себя и в жизни — близкие вспоминают, как, забыв о престиже и имени, озорничал он и хулиганил в любимом Доме творчества в Щелыкове: последний, как его называли, барин российской сцены, был неистощим на шутки и розыгрыши, дурачился в «детском хоре» ветеранов и ребячливостью превосходил своего младшего сына Антошу, а порой и вовсе надевал резиновые сапоги, ватник, брал палку, ведро и шел в лес по грибы!

Разумеется, без подпитки любовью его романтичная натура чахла и засыхала, поэтому женщинами Яковлев увлекался часто, безоглядно и не просчитывая последствий. Он признавался со смехом: «В молодости я влюблялся и тут же женился, влюблялся — женился... С годами понял, что жениться не всегда обязательно, хотя, чего уж греха таить, перед красивыми девушками до сих пор устоять не могу». Не зря же, я думаю, в его роли престарелого Казановы, сыгранной в Театре Вахтангова, некоторые критики усмотрели явные биографические параллели...


Мягкому, интеллигентски застенчивому Яковлеву претит изливать свою душу публично — не потому ли он все делает, чтобы его ассоциировали не с Казановой, а с Чеховым? Актер, который дотянулся до классика ростом (у обоих он 188 сантиметров, и Юрию Васильевичу посчастливилось даже примерить пиджак классика, оказавшийся ему впору), охотно рассказывает, что Антон Павлович вошел в его жизнь как незаменимый и единственный в своем роде друг, что ему стал особенно близок чеховский взгляд на жизнь — неотделимый от его же иронии и грустной усмешки.

Уверен: это не очередная роль матерого лицедея — не случайно же Яковлев любит повторять вслед за Чеховым, что «можно лгать в любви, в политике, в медицине, но в искусстве обмануть нельзя», и свято этому правилу следует.

— Юрий Васильевич, ваши герои: поручик Ржевский, Иван Васильевич, который меняет профессию, и особенно несостоявшийся Надин муж Ипполит — вскружили некогда голову всей огромной советской стране, поэтому не буду оригинален, если для начала просто признаюсь вам от чистого сердца в любви. Возможно, когда мужчина обращается с такими словами к мужчине, это выглядит как-то двусмысленно, но, поверьте, произношу их абсолютно без задней мысли — вы действительно один из моих самых любимых актеров...

— (Растроганно). Спасибо на добром слове.

— Недавно я с удивлением прочитал, что в юности вы работали в гараже посольства Соединенных Штатов Америки — заправляли машины...

— Точно, причем если поначалу лишь заправлял, то со временем мне уже доверяли мелкий ремонт...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7196173-29.jpg
Отец актера Василий Яковлев был юристом, хотя отучился два года в консерватории.

— Как, если не секрет, вы там оказались?

— Так получилось... Когда в 43-м мы вернулись из эвакуации в Москву, жили довольно бедно: на мамину зарплату (она была медсестрой) еле сводили концы с концами. У меня, вообразите, была начальная стадия дистрофии, мне пришлось даже на второй год в школе остаться — просто не было сил учиться. Не было, да — ни мозг, ни организм не работали, а тогда за учебу в старших классах нужно было еще платить... Из школы, короче, пришлось уйти, но, чтобы поступить в вечернюю — рабочей молодежи, — надо было трудоустроиться, а куда, кто меня в 16-17 лет возьмет?

Слава Богу, какие-то нашлись знакомые, которые работали в «Бюробине» — бюро обслуживания иностранцев (так раньше «Интурист» назывался), и через эту компанию меня, поднатужась, определили в гараж при посольстве США на Спиридоновке — помощником к двум американским механикам. Ребята классные были — благодаря им я стал в технике разбираться, сел за руль и вожу до сих пор. В моем распоряжении был джип «виллис» — я к вечерней школе на нем подъезжал, катал друзей и подруг и, в общем, самым счастливым был человеком.

— Наши органы вас завербовать не пытались, не требовали докладывать, что в гараже происходит?

— Представьте себе, нет, хотя много раз замечал слежку — под моими окнами «топтуны» так называемые стояли.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9aaa515-30.jpg
Мать Ольга Иванова работала медсестрой

— Вы, насколько известно, в Московский институт международных отношений поступать собирались...

— Да, по примеру старшего брата. Мне были интересны его разговоры с товарищами, учебники по истории дипломатии, праву, только МГИМО тогда еще не существовало — это был факультет международных отношений МГУ.

— Что же заставило вас стать студентом Шукинского училища при Театре Вахтангова?

— Поверите? Сам не знаю. Вдруг как-то дернуло, стукнуло по голове: «Ну что я там, в МГУ, буду делать?», и я понял: призвание мое — актерство. Это был спонтанный, абсолютно непредсказуемый внутренний толчок, сигнал свыше.

— Во ВГИКе тем не менее вас забраковали.

— «Некиногеничен» сказали, «особых способностей не заметно», но я не поверил, что безнадежен, и отнес документы в Щукинское...

— Дальше почти детективная история — говорят, возглавлявший приемную комиссию или просто входивший в ее состав Этуш якобы вас огорошил: «Молодой человек, идите — вас ждут фабрики и заводы»...

— (Смеется).

— Беседуя с ним, я спросил: «Действительно ли вы Юрию Яковлеву так отказали?», на что он ответил: «Да ладно, это все байки, такого не помню»...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cde8363-31.jpg
Юра Яковлев, середина 40-х

— Было дело, но вокруг этого столько уже накрутили... Авторство этой фразы не Этушу принадлежит — он Серафиму Германовну Бирман лишь процитировал, которая одного из абитуриентов во время чтения отрывков забраковала (подражает ее голосу): «Молодой человек, вас ждут заводы».

— Этуш не разглядел в вас таланта?

— Ну, это же лотерея...

— Все-таки?

— Разглядеть что-либо сложно, особенно после читки. Умение продекламировать стихотворение, басню или прозу ничего ровным счетом не значит — разве что человеческие качества какие-то можно почувствовать. Я вот одно время в состав приемной комиссии входил, так вот, отбор — это чистая интуиция, а то, что абитуриенты читают, вообще полная мура.

— Слово «гениальный» я не люблю...

— ...ой, терпеть его не могу! И еще одно не выношу — «звезда».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/0e8a6ff-32.jpg
С Фаиной Раневской в фильме «Легкая жизнь», 1964 год

— Вот, а сейчас все ведь вокруг гениальные, звезды... С другой стороны, роль князя Мышкина, которую вы сыграли в пырьевском фильме «Идиот», иначе как гениальной работой назвать не могу — вы мое мнение разделяете?

— Во-первых, удачная роль — заслуга не только актера, а во-вторых, раньше таких понятий, как «гениальный», «звезда», не было вовсе — ни во МХАТе, ни в Малом, ни в Театре Вахтангова... Актер мог быть хорошим или средним...

— ...посредственным...

— ...иногда — очень хорошим. Слово «плохой» произносить стеснялись, понимаете, а что касается «Идиота», то там предыстория сложная. Меня утвердили без проб, кстати: Пырьев...

— ...сразу увидел в вас то, что искал?

— Да, что-то Иван Александрович почувствовал, а чутье на актеров у него было зверское, потому что сам самородок. Он рассказывал мне, что, будучи директором «Мосфильма», смотрел по долгу службы пробы актеров на фильм «Сорок первый» (там, кроме пробы Олега Стриженова, была и моя) и обратил на меня внимание. Какое-то время спустя мне позвонили со студии и от его имени пригласили прийти, а уж как только вошел, — все! Мы лишь поговорили, ничего еще не снимали... Ну, фотопробу, потом кинопробу, естественно, сделали и довольно серьезную, но Пырьев уже все для себя решил. «Не надо мне никого другого, — воскликнул, — пробовать больше не буду!».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/3e7bc21-33.jpg
Юрий Яковлев, Людмила Гурченко и Анатолий Папанов в картине Эльдара Рязанова «Человек ниоткуда», 1961 год

— Вы понимали, однако, как и почему эта роль у вас получилась?

— В какой-то степени, безусловно, хотя и не очень отдавал себе в этом отчет. Только потом, по прошествии многих лет, понял, что Пырьев разглядел во мне нечто такое, что ему самому, наверное, было близко. Сценарий ведь пролежал у него 10 лет — он откровенно признавался, что не снимал эту картину, потому что у него не было Мышкина...

— 45 лет спустя в новой экранизации «Идиота», снятой режиссером Владимиром Бортко, князя Мышкина сыграл Евгений Миронов — вы этот фильм видели?

— Разумеется, видел, но если вы хотите спросить, какая картина лучше...

— ...конечно!..

— ...на этот вопрос не отвечу. Ну, сами посудите: почти за полвека жизнь изменилась в корне, все сейчас совершенно другое — и эпоха, и менталитет, и актерская школа, поэтому ленты эти настолько разные, что сравнивать их невозможно.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7d0bc07-34.jpg

— Я представляю себе Пырьева — могущественного...

— ...всемогущего...

— ...на тот момент генерального директора «Мосфильма», от одного слова и взгляда которого зависело многое...

— ...очень многое.

— Характер у него был тяжелый?

— Я бы сказал, сложный и требовательный. Он же из беспризорников, и отпечаток это на него наложило. Пырьев все всегда говорил напрямую, не стесняясь женщин, и выражений, если ему что-то не нравилось, не выбирая, а на съемочной площадке орал, матерясь, так, что стены тряслись и в страхе все по углам расползались. Единственным, на кого он ни разу не повысил голос, был князь Мышкин, то есть ваш покорный слуга...

— Подчиненные, иными словами, видели в нем олицетворение руководящей и направляющей силы — грубой, безжалостной...

— Если угодно, да.

— А это правда, что однажды Пырьев упал перед вами на колени и пополз по полу, норовя поцеловать ваш ботинок? При этом якобы, глядя на вас снизу вверх, он по слогам произносил как заклинание: «Я тебя умоляю, снимайся у Рязанова!»...

— Да, это правда, однако немножечко приукрашенная.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/c379141-35.jpg
Князь Мышкин в фильме Ивана Пырьева «Идиот», 1958 год

— Ботинок не целовал?

— Ботинок — это уже, так сказать, легенда, но на колени и вправду упал.

— И пополз?

— (Улыбается). Вот послушайте. Когда Рязанов предложил мне сниматься в картине «Человек ниоткуда» — была такая по сценарию Зорина...

— ...подвергнутая впоследствии жуткой критике...

— Да, хотя сейчас этот фильм все время показывают: там Папанов играл, Юрский, если вы помните... Я между тем отказывался: мне казалось, что роль проходная, да и в театре рвали на части — две премьеры у меня на носу были. В общем, мне позвонили и сообщили: «Вас ждет генеральный директор «Мосфильма», машина стоит у дверей театра».

Естественно, предварительно там узнали, какой у меня график, когда свободное время... Короче говоря, привезли, поднялся я на второй этаж, вошел в кабинет — огромный, как холл. Где-то далеко в углу увидел маленькую сидящую за столом, к которому от двери вела красная ковровая дорожка, фигурку, и как только переступил порог, Иван Александрович бухнулся на колени и пополз ко мне со словами: «Умоляю, снимайся у Рязанова!».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/25498c7-37.jpg
Лев Мышкин (Юрий Яковлев) и Настасья Филипповна (Юлия Борисова), «Идиот»

— Потрясающе!

— Ну вот и все...

— Эльдар Рязанов сыграл в вашей киносудьбе огромную роль...

— Понимаете, Пырьев очень к нему благоволил, а Иван Александрович был такой... Если уж невзлюбил кого-то, на этом человеке можно было ставить крест: он вычеркивал его не только из своего списка, но и из картотеки актерского отдела «Мосфильма», но если кто-то пришелся ему по душе, распластывался перед ним бесконечно.

К Рязанову он был исключительно расположен и доверял ему в плане творческом, Пырьеву нравилось, как Эльдар работает, и он его — как сказать? — не продвигал, но всячески содействовал ему, помогал.

— В 64-м году на экраны вышел прекрасный фильм Рязанова «Гусарская баллада», где вы сыграли поручика Ржевского, и это как раз тот случай, когда кинообраз становится народным, а имя нарицательным...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7000299-38.jpg
Шурочка Азарова, она же корнет Азаров (Лариса Голубкина), и поручик Ржевский (Юрий Яковлев) в «Гусарской балладе» Эльдара Рязанова

— Да (смеется), столько анекдотов о нем! Как о Чапаеве...

— Все эти годы редкое застолье без них обходится, а вы вот много о поручике Ржевском знаете анекдотов?

— Вообще-то, количество их огромное, но я уже эти байки не запоминаю. Кстати, пару лет назад в Павлограде Днепропетровской области поручику поставили памятник (он якобы служил в Павлоградском гусарском полку)...

— Думаю, что можно много говорить о Рязанове, Данелии, других советских кинорежиссерах, снимавших комедии, но особняком в этом перечне стоит Леонид Гайдай — он действительно лучший советский комедиограф?

— Знаете, я ведь снимался у всех троих, а у Рязанова даже в нескольких картинах — в трех или четырех, если память не изменяет... У них очень разная творческая манера, не повторяющийся ни в чем режиссерский почерк, у каждого свой подход, свое знание актеров, умение.

— Прогресс, как известно, все-таки существует, все вперед движется...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9b906c0-39.jpg
«Гусарская баллада», 1962 год

— ...а как иначе?

— ...и режиссеры, казалось бы, становятся изощреннее, профессиональнее, а смотришь сегодня «Иван Васильевич меняет профессию» и понимаешь: комедия на века. У вас такое ощущение есть?

— Это, в общем-то, культовая картина, знаковая, и это не я так ее назвал, а зрители, пресса.

— Сложно было играть две роли одновременно?

— Непросто — сначала надо было найти ключик. Я исходил из того, что это два совершенно разных, диаметрально противоположных характера. Царь Иван Грозный должен быть величавым, статным — хотя о нем тоже легенды разные ходят. Споры идут исторические, литературные, искусствоведческие — какие угодно — о том, что на самом деле Иван Грозный из себя представлял и что такое его маска...

— ...и зачем он убивает своего сына, да?

— Для меня, например, это разные вещи, и когда я искал этот ключик, перед глазами стоял Николай Черкасов в фильме Эйзенштейна «Иван Грозный», потому что созданный им образ полностью соответствовал моим представлениям об этом неоднозначном, естественно, персонаже. Как ни крути, я хотел позаимствовать у Николая Константиновича какие-то черты, чтобы показать царственность моего героя, при этом не забывая, что сценарий-то комедийный. Значит, во что бы то ни стало требовалось какие-то юморные находить краски... Мой Грозный, я понял, должен быть не только царствен, но еще и смешон, потому что юмор Булгакова, чья пьеса в основу этого фильма легла, воистину бесподобный...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/1161db8-40.jpg
По легенде, Владимир Этуш, входивший в приемную комиссию Щукинского училища, сказал абитуриенту Яковлеву: «Молодой человек, вас ждут заводы...»

— ...многослойный...

— Да, а что касается Ивана Васильевича Бунши, то тут требовались абсолютно иные краски: совсем ничего героического. Самый обыкновенный управдом — неотличимый от тех жэковских работников, с которыми мы сталкиваемся каждый день. Разумеется, я пытался придать ему какие-то комедийные черты: он шепелявит, изъясняется скороговоркой — у таких людей мыслишка вперед убегает, вот они и стараются побыстрее, пока не ускользнула, ее высказать. Нужно было показать, что Бунша похож на Ивана Грозного только внешне, а в остальном — абсолютно другой.

— Кто, если не секрет, фразы придумал, которые стали крылатыми: «Царь. Очень приятно, царь», «Требую продолжения банкета!»?

— Мы оба — я и Леонид Иович Гайдай, впрочем, и группа вся подключалась. Мы очень много импровизировали, потому что такая возможность была. Знаете, когда погружаешься в атмосферу съемок, появляется какая-то абсолютнейшая свобода, раскрепощенность, и можно не играть роль в строго предписанных рамках, не произносить текст по заранее утвержденному сценарию, а дать волю фантазии. Куда же без импровизации? Я из «Принцессы Турандот» родом, а там все на этом стоит.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/57d69c1-41.jpg

Kuki Anna
18.08.2011, 14:12
— У комедии «Иван Васильевич меняет профессию» счастливая судьба, но ей и не снилась та фантастическая народная любовь, которая выпала на долю «Иронии судьбы, или С легким паром!». 36 лет, из года в год, под салат «оливье» русскоязычные зрители смотрят его в новогоднюю ночь едва ли не на всех телеканалах во всех уголках планеты, а это правда, что на роль Ипполита сначала был утвержден Басилашвили?

— Правда.

— Почему же он так и не снялся?

— Семейные неприятности помешали — умер отец. Театр его, БДТ знаменитый, был тогда на гастролях, Олега и там заменили...

— Почему Ипполит — человек вроде бы отталкивающий, малоприятный — пользуется в народе такой популярностью?

— Да нет, почему же отталкивающий? Конечно, характер у него, так сказать...

— ...не сахар...

— ...немножко ортодоксальный, холодноватый...

— Не ваш?

— Не-е-ет (смеется) — такой образ нужно было сыграть...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/2d0ca1e-43.jpg
Иван Васильевич Бунша и Иван Васильевич Грозный в комедии Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию».

— Ну а сами вы внутреннее его состояние понимали, вам было ясно, почему он поступает так, а не иначе?

— Естественно — это же так просто.

— Сегодня, когда «Иронию судьбы» показывают по телевизору, вы ее смотрите?

— Какие-то куски... Иногда...

— Какой эпизод вам больше всего нравится?

— Каждый раз по-разному, да и нравится, наверное, не совсем точное слово. Тот, с которым как-то сроднился (все-таки за столько лет к этой картине можно уже привыкнуть), где удалось, скажем так, попасть в яблочко.

— Спустя годы вы сыграли в «Иронии судьбы. Продолжение» — не жалеете об этом теперь, не думаете, что надо было отказаться?

— Дело в том, Дмитрий, что я этот фильм так и не посмотрел... Неделю мы провели в Праге — снимать там было дешевле, и на мониторе только несколько дублей мне показали. Это был не смонтированный, сырой материал, а уже готовую картину целиком увидеть так и не удосужился.

— Хорошо быть, мне кажется, Савелием Крамаровым: определенный образ есть, маска, и используешь это на всю катушку...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/b249cc7-44.jpg
Юрий Яковлев и Наталья Крачковская, «Иван Васильевич меняет профессию», 1973 год

— Ну!

— Гораздо сложнее то князем Мышкиным быть, то Ипполитом — нужна многогранность и нужно откуда-то изнутри абсолютно разные эмоции доставать...

— Да, это верно, к тому же по складу характера я лицедей и люблю, чтобы люди, которых изображаю, были разными. Не то чтобы специально задавался такой целью, но мне хотелось как можно дальше в характерных ролях уйти от себя. Играть самого себя всегда скучно — гораздо увлекательнее влезть в шкуру человека, который на тебя не похож. Новый характер — это всегда интересно, хотя проникнуться им до конца невозможно: думать о руках приходится, о походке...

— ...о выгодном ракурсе...

— Нет, а вот это для меня никакого значения не имеет. Я вообще каким угодно боком могу повернуться — это не моя проблема, а оператора.

— В советском кинематографе были признанные мастера закадрового текста: Копелян, Гердт, Лановой, но мало кто знает, что в фильмах «Берегись автомобиля» и «Старики-разбойники» дикторский текст читал... Юрий Яковлев...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/129fe56-45.jpg
Андрей Мягков, Юрий Яковлев и Барбара Брыльска в «Иронии судьбы, или С легким паром!», 1975 год

— Ой, сколько я на своем веку прочитал, — Бог ты мой! — и не только закадровый текст. Я ведь множество документальных картин озвучил, к тому же в течение 50 лет — с самого начала моей творческой жизни! — буквально не вылезал с радио. Всю классику записал, все самое лучшее!

— Настоящие актеры, говорят, сумасшедшие — вы с этим согласны?

— Конечно же, мы больные, абсолютно, признаюсь вам, ненормальные.

— В чем это выражается?

— Во всем. Это аномалия, разумеется, хотя описать все симптомы ее не берусь. Актерство — зараза: достаточно подышать пылью закулисья — и это уже навсегда. У меня, если честно, были моменты, когда я и вправду сходил с ума, — ночью, к примеру, откуда-то из левой пятки приходило решение той или иной сцены. Мозги были набекрень — подчинены только творчеству, тому, какую роль я играю сегодня, завтра, послезавтра. Сколько раз я ловил себя на том, что иду по улице и вдруг замечаю, что прохожие на меня все время оглядываются. Оказывается, я повторял текст, более того — уже играл, репетировал, и заканчивалось это, как правило, тем, что какой-то мужик оборачивался и говорил: «Больной, что ли? Чокнутый?».

— А еще на артиста Яковлева похож!

— Ну да (смеется).

— Для многих актеров заплакать на сцене или перед камерой не составляет труда, но вы, насколько я знаю, не из их числа...

— Да, некоторым это ничего не стоит: раз — и брызнули слезы фонтаном, а мне вызвать их было всегда очень трудно.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/733eaf5-46.jpg
Барбара Брыльска, Валентина Талызина, Андрей Мягков и Юрий Яковлев на съемках фильма Тимура Бекмамбетова «Ирония судьбы. Продолжение», 2007 год

— Говорят, чтобы вас спровоцировать, ваш педагог сильнодействующее применял средство...

— В Щукинском у нас преподавал сын великого Москвина Владимир Иванович. Ой, гениальный педагог — вот тут слово «гениальный» уместно.

— Чтобы слезу вышибить, он крыл вас матом?

— Да.

— И вы от его нецензурной брани плакали?

— Вовсе не от матерщины, нет, просто это оскорбительно было. Я очень самолюбив, а это большой удар по амбициям.

— Ну а то, что по той же причине Пырьев велел вашему партнеру бить что есть сил вас по лицу, — байки?

— Нет, это правда, хотя даже после этого слез как таковых не было, реакция на пощечину оказалась бесслезной. Ну, вы наверняка это видели...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/c239be3-47.jpg
Юрий Яковлев с коллегами во время гастролей Театра имени Вахтангова в Венеции, 1962 год

Вообще, рассказать, как добиваешься какого-то состояния, необходимого результата, невозможно... Журналисты, да и зрители, часто спрашивают: «Как удалось вам сыграть эту роль?», однако это если не глупый, то неуместный вопрос. С таким же успехом можно допытываться: «Как удалось вам написать ту или иную картину?», но художник ее просто увидел. Помню, у Соловьева-Седого поинтересовались: «А как вы песню «Подмосковные вечера» сочинили?». Это даже по телевидению еще в советское время показывали.

— Ну, Соловьев-Седой явно перед этим принял немножко...

— Наверное, он был даже любителем пропустить рюмку-другую, но дело не в этом. Суть в том, что на вопрос: «Как «Подмосковные вечера» появились?» — композитор ответил: «Я их услышал», а для этого никакого не нужно допинга, никаких сверхусилий. Замысел здесь (показывает на голову).

— Вы вот обмолвились, как шли иногда по улице и текст повторяли, а я слышал, что однажды напрочь забыли роль и пришлось даже «скорую» вызывать...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9ea8050-48.jpg
Пацаки (Евгений Леонов и Юрий Яковлев) на планете Плюк в культовой картине Георгия Данелии Кин-дза-дза», 1986 год

— Это было такое стрессовое состояние... Тот случай — единственный в моей жизни: я играл Чехова в спектакле «Насмешливое мое счастье»...

— ...по пьесе Малюгина, в основу которой легла переписка Антона Павловича и Лики Мизиновой...

— Не только — там письма и Горького, и брата Чехова Александра, и сестры Марьи Павловны, и Ольги Леонардовны Книппер. Огромное количество текста — страниц примерно 90, то есть выходишь на сцену с первой репликой и уходишь с последней. С текстом у меня всегда было трудно, а тут такое обилие его нужно было запомнить, и перед премьерой, когда предстоял генеральный прогон с публикой, я вдруг подумал, что сейчас мне предстоит эту махину осилить. Только на минуточку это представил, и... мне стало плохо: распух и не помещался во рту язык, я не мог произнести ни слова.

Спектакль отменили, но «скорую помощь» не вызывали — я просто отлежался. «Ну, все, — сказал себе, — карьера моя закончена, я больше никогда не смогу выйти на сцену». Испуг перед обилием текста, который нужно произнести, был страшный, а на следующий день шел спектакль «Живой труп».

— Тоже текста немало...

— Я Виктора Каренина там играл — работа серьезная, и если бы не заставил себя перед зрителем появиться, меня ожидал полный крах, пришлось бы оставить профессию. Схватился за спинку кресла, просто впился в нее и был весь мокрый, но все-таки страх преодолел и вышел, и сыграл, и понял: могу...

— Вы в моем восприятии очень несоветский человек...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/006466d-49.jpg
С Михаилом Ульяновым.

— ...абсолютно (смеется)...

— ...и увидев фильм «Судьба», где вы сыграли роль секретаря обкома, я подумал: «Господи, как же пришлось Юрию Васильевичу на горло себе наступить»...

— Тем не менее мне было интересно, понимаете? Есть люди, близкие мне по духу, по характеру, по происхождению, по ментальности — да по чему угодно, и такого рода разных ролей у меня было много, а вот секретаря обкома, которого предложил мне Евгений Матвеев, играть не приходилось, и я сразу же согласился. Было любопытно: а что это такое?

— Согласились и не прогадали, потому что за этот фильм Государственную премию СССР получили...

— Да вот, представьте себе. Вообще-то, роли подобного плана были прерогативой Ульянова, Лаврова, а тут вдруг я, что совершенно не вписывалось в традиции. Матвеев, мне кажется, хотел очеловечить героя (улыбается).

— С советской властью особенно вы не дружили, в партию не вступали, а пополнить ее ряды вам предлагали?

— И довольно настойчиво.

— Дескать, такой актер и не член КПСС до сих пор — нонсенс какой-то...

— Да, но я сказал: «Ни славы, ни успеха это мне не прибавит — зачем же формально, только по обязанности в партии состоять? Да и вряд ли усилю своей скромной персоной ее ряды и добавлю ей общественного признания».

— Говоря это, вы сыграли еще одну роль, правда?

— Наверное (улыбается).

Киев — Москва — Киев

Kuki Anna
18.08.2011, 14:15
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/5/51/Vitaly-vulf.jpg/491px-Vitaly-vulf.jpg

Людмила ГРАБЕНКО

Человек энциклопедических знаний, кандидат юридических и доктор исторических наук, литературовед и переводчик, театровед и критик, бессменный автор и ведущий проекта «Серебряный шар», главный редактор радио «Культура»... Последний из могикан уходящей эпохи.

Виталий Яковлевич щедро делился своими познаниями со всеми, не подстраиваясь под вкусы и потребности толпы, при этом у него был феноменальный дар — рассказывать о высоком интеллигентным и одновременно простым языком, что делало его книги и программы интересными для совершенно разных людей.

В мае прошлого года он отпраздновал 80-летний юбилей — тогда еще никто, кроме самого Вульфа и нескольких близких ему людей, не знал о его смертельной болезни.

Сегодня о Виталии Яковлевиче вспоминает его соавтор — журналистка и писательница Серафима Чеботарь.

— Серафима, вы ведь познакомились с Виталием Яковлевичем еще в детстве?

— Он до последних своих дней дружил с моим отцом — Александром Мирчевичем Чеботарем. Они и работали вместе — писали, переводили. Для меня Виталий Яковлевич был очень близким, домашним и родным. Впервые мы встретились, когда мне было три года, — согласно семейной легенде, это случилось на спектакле «Синяя птица» во МХАТе.

— Вас не подавляли его энциклопедические познания?

— Виталий Яковлевич всегда общался на равных со мной, а позже и с моими детьми, когда те подросли. Он и сам во многом оставался ребенком — немного эгоистичным, временами обидчивым, но отходчивым, как все дети, любопытным и жадным до новых впечатлений.

Обожал путешествовать — бывать в тех местах, о которых раньше только слышал или читал. Когда я еще училась в школе, мы летом на машине много ездили по стране, часто бывали на Кавказе. И куда бы ни приезжали, обязательно осматривали все местные достопримечательности. Когда у Вульфа появилась возможность ездить за границу, он старался наверстать упущенное. И жалел только, что его мама не дожила до этого.

Помню, как Виталий Яковлевич с моим папой, впервые попав в Париж, потом жаловались, что каждый вечер у них в буквальном смысле слова отваливались ноги. Поскольку им было жаль тратить деньги на метро, они ходили по городу пешком. Не удивительно, что, придя в гостиницу, падали на постель и засыпали как убитые. А утром просыпались и снова шли гулять до вечера.

Ему была присуща жадность ко всему новому. Точно так же взахлеб Вульф читал, смотрел новые спектакли. Ему не терпелось узнать то, чего он еще не знал.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/0f4a72b-5.jpg
Виталий Вульф с Серафимой Чеботарь.

— При этом семья Виталия Вульфа, если не ошибаюсь, была далека от мира прекрасного?

— Ну почему? Его отец был очень известным в Баку адвокатом, мать, учительница русского языка, окончила филологический факультет Бакинского университета, училась у Всеволода Иванова. Это была очень интеллигентная семья, причем не в первом поколении. Виталий Яковлевич часто и не без удовольствия вспоминал, как родня его баловала и как ему это мешало. Воспитанием дитяти занимались многочисленные няни, бонны и гувернантки. Отец очень не хотел отдавать сына в школу, поэтому в первый класс тот попал только в четвертой четверти.

Вокруг него постоянно вились незамужние и бездетные тетушки, которые считали, что у ребенка слабое здоровье, поэтому ему нужно не учиться, а ездить на курорты, дышать морским воздухом и есть виноград.

Даже когда Виталий уже учился на юридическом факультете МГУ, родственники давали деньги начальнику поезда и шеф-повару вагона-ресторана, чтобы за юношей следили и вовремя кормили.

Вульф получил блестящее образование — был очень начитанным, хорошо играл на фортепиано, знал несколько иностранных языков. И конечно же, в этой семье часто ходили в театр — обязательно смотрели все премьеры бакинских театров и гастрольные спектакли. Когда в конце 40-х-начале 50-х Виталий Яковлевич переехал в Москву, он продолжал вести такой же образ жизни: ходил по театрам, пропадал в библиотеках, общался с интересными людьми.

— Какой спектакль произвел на Вульфа настолько сильное впечатление, что он решил оставить юриспруденцию и посвятить свою жизнь театру?

— Видимо, впечатления накапливались постепенно, пока однажды их количество не перешло в качество. Виталий Яковлевич рассказывал, как впервые увидел свою любимую актрису Марию Ивановну Бабанову в спектакле «Таня». Вульф почему-то решил, что пьеса посвящена Зое Космодемьянской, которая, оказавшись в немецком плену, назвалась Таней.

К его удивлению, на сцену вышла немолодая женщина (Бабанова в то время была уже далеко не Таней) и начала что-то рассказывать. Он был в полном недоумении, но уже к концу первого акта Мария Ивановна настолько очаровала его, что Вульф забыл не только о том, сколько ей лет, но и о том, где находится. Эту актрису Виталий Яковлевич обожал до конца своих дней. По его мнению, сравниться с ней могли только Ангелина Степанова и Алла Тарасова.

— Насколько важно для него было любить тех, о ком он рассказывал?

— О людях, которые по какой-то причине были ему не симпатичны, Вульф не писал и передач не делал. Бывали случаи, когда человек ему нравился, но программа не получалась, потому что не было, как он говорил, личной драмы, а значит, и рассказывать не о чем. Иногда симпатия возникала у него задолго до съемок, иногда — в процессе сбора материалов. Виталий Яковлевич считал: чтобы зритель полюбил того, о ком ты рассказываешь, нужно самому его полюбить. Когда Вульф готовил передачу, мог разговаривать только о своем герое, и без преувеличения можно сказать: он жил этим.

— Чем Вульф занимался помимо радио— и телевизионных проектов?

— Он был настоящим трудоголиком. Все время что-то писал (на его счету 12 книг), переводил (многие пьесы Юджина О'Нила, Эдварда Олби, Теннесси Уильямса, Сомерсета Моэма идут на сценах наших театров в его переводе), постоянно связывался с заграницей, откуда ему присылали новые пьесы. Прочитывал огромное количество литературы — книги, современную критику, английские и американские газеты. Ходил в Институт международного рабочего движения, хотя что он там делал, для меня так и осталось загадкой.

— Одна из сильных сторон Вульфа как искусствоведа и критика — умение поймать суть вещей...

— С одной стороны, это врожденный талант, с другой — этим умением он обязан своей, хоть и недолгой, юридической практике. В этом смысле адвокатское прошлое Виталию Яковлевичу очень помогало.

— У театральных критиков хорошим тоном считается витиеватость изложения, а Виталий Яковлевич писал и говорил подчеркнуто просто...

— То, что он делал, предназначалось не для узкого круга специалистов, а было рассчитано на широкую аудиторию. Не случайно в последние годы его неизменно узнавали везде, где бы он ни появлялся, и ему это было очень приятно. А с театральной элитой мог поговорить и за кулисами, хотя тоже употреблял простые слова и выражения. Еще и мне постоянно говорил: «Не закручивай фразу, тебя никто не поймет».

— Поразительно, но Виталию Яковлевичу удавалось, даже упоминая о нелицеприятных моментах в жизни звезд, не скатываться в желтизну...

— Самые простые, обыденные вещи можно подать как что-то непристойное: «Как, он выпил чаю?!». А можно о преступлении сказать так, что становится понятно: другого выхода у человека просто не было, в сложившейся ситуации он поступил очень достойно. Виталий Яковлевич не только любил и уважал своих героев, но и хорошо понимал смысл их поступков. Он почти во всем их оправдывал, не мог простить им лишь одного — адюльтера. Мне же, наоборот, казалось, что измена — дело житейское, и это единственная тема, на которую мы с ним часто спорили.

— Вы согласны с тем, что женские портреты у него получались лучше?

— Думаю, его как мужчину женская природа и красота влекла, интриговала больше. Он легче влюблялся в актрис и ярче эту любовь выражал, хотя мужские портреты у него получались ничуть не хуже.

У него было много друзей среди актеров и режиссеров. Обожал Аллу Демидову, Олега Ефремова, когда тот еще был жив. Очень любил Николая Цискаридзе. Дружил почти со всем театром «Современник» (постоянно там пропадал, был членом художественного совета) и прежде всего с Галиной Волчек. Из «Маяковки» — с Даниилом Спиваковским и Сергеем Арцибашевым.

— Из вашего перечня видно, что в отличие от многих мужчин Виталий Яковлевич не боялся умных женщин...

— Он преклонялся перед ними, а возможно, — в хорошем смысле слова — коллекционировал. Старался с ними сдружиться, чтобы иметь возможность почаще общаться.

— По словам Виталия Вульфа, к нему все пришло слишком поздно — и известность, и деньги...

— Большая часть его жизни прошла в маленькой квартирке в Волковом переулке, которую Виталий Яковлевич когда-то получил благодаря «Современнику». Она считалась двухкомнатной, но в одной комнате помещались только кровать и тумбочка, а в другой — письменный стол, рояль, когда-то стоявший в квартире его родителей, и два стула. Еще у Вульфа был потасканный «жигуленок», на котором мы везде ездили. Он очень скромно жил, поэтому блаженствовал, когда в последние годы его благосостояние значительно улучшилось. Хотя ни загородной резиденции, ни машин экстра-класса, которые ему приписывала желтая пресса, у него и в помине не было.

— Мне приходилось читать только о квартире, дизайнером которой была вдова Влада Листьева Альбина Назимова.

— Он очень гордился тем, что его жилище оформляла именно Альбина, и рассказывал об этом в каждом своем интервью. Но со временем Виталию Яковлевичу перестало хватать места для двух вещей — одежды и книг. И то и другое он приобретал в огромных количествах, привозил из каждой зарубежной поездки.

— Принято считать, что Виталий Яковлевич одевался в классическом стиле английского джентльмена...

— В классический английский стиль, по-моему, не вписываются ярко-голубые пиджаки и рубашки, которые ему очень шли. Скорее, возникают ассоциации с американским профессором, преподающим в колледже. Виталий Яковлевич не скрывал своей любви к красивым вещам и иронично называл себя шмоточником. Он в этом смысле был удивительным человеком — над собственными слабостями смеялся первым и делал это громче всех.

— А какие у него еще были слабости?

— Был совершенно неприспособлен в быту. Максимум, что мог, — это вскипятить чайник и разогреть еду в микроволновке. Все остальное делали за него домработницы. Он, кстати, не только не умел ничего делать по дому, но и не хотел этому учиться.

— Почему Вульф был одинок?

— Он не очень любил распространяться на эту тему. Знаю, что был женат один раз и недолго. Иногда говорил, что развод был тяжелым, иногда — что расстались легко и остались друзьями. В подробности меня не посвящал. Виталий Яковлевич привык жить один, чувствовал себя комфортно, вообще был волком-одиночкой и в свой замкнутый мир не хотел никого пускать. Возможно, влюбленность в великих актрис, о которых он писал, заменяла ему все остальное...

— Известие о смерти Виталия Вульфа стало для многих неожиданностью.

— Только близкие знали, что он давно и серьезно болен. Виталий Яковлевич до последнего дня старался, чтобы слухи о его недуге не просочились в прессу и на телевидение. На мой взгляд, только мужественный человек мог, понимая, что дни его сочтены, никому этого не показывать.

Он боролся до конца: пробовал различные методы лечения, строил планы, был полон жизни и энергии. Последние выпуски «Моего серебряного шара» снимал, превозмогая страшные боли. На телевидение приезжал из больницы: все записывал и вечером возвращался обратно.

— Что теперь будет с программой?

— Об этом надо спросить у канала «Россия», на котором она выходит. Отснято более 200 передач, может, какое-то время будут повторять старые впуски, а что дальше — не знаю.

— Разве не было бы логично, если бы этим проектом занялись вы?

— Во-первых, мне пока никто этого не предлагал. А во-вторых, мне не хотелось бы оказаться плохой пародией или дурной копией Вульфа. Буду продолжать то, чем мы с ним все время занимались, — писать. У нас осталось огромное количество материалов — например, целый архив, посвященный русской театральной эмиграции, и множество нереализованных идей.

Kuki Anna
19.08.2011, 18:23
В январе исполнилось 100 лет со дня рождения культового советского актера Николая Крючкова.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6d75191-02.jpg

Людмила ГРАБЕНКО

Судьба одного из самых обаятельных и ярких актеров советского кино довольно точно отражает эпоху, в которой он жил. Николай Крючков родился в знаменитом московском районе Красная Пресня, окончил ФЗУ, работал на Трехгорной мануфактуре, актерскому мастерству учился в студии при Театре рабочей молодежи, на сцене дебютировал в спектакле «1905 год», в кино — в картинах Бориса Барнета «Окраина» и «У самого синего моря».

А вот фильмы, сделавшие его знаменитым, — «Трактористы», «Небесный тихоход», «Свинарка и пастух», «Парень из нашего города» — реальным отражением эпохи не назовешь. Скорее, продуктом идеологии, плоским и назидательным, как агитплакат.

Тем не менее даже в этих лентах герои Крючкова были настолько органичными и обаятельными, что их просто нельзя было не полюбить. Наверное, поэтому и в период хрущевской оттепели, и после артист, подобно многим кинозвездам сталинской поры, без работы не остался.

Участие Крючкова по-прежнему украшало любой фильм — так появились генерал в «Балладе о солдате», старый слуга в «Гусарской балладе», купец-самодур Неуедов в «Женитьбе Бальзаминова», дядя Коля в «Осеннем марафоне». Да что там говорить, Николай Афанасьевич мог очеловечить даже такой персонаж, как начальник управления торговли в комедии Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу!».

Режиссер Геннадий Полока, друживший с Крючковым, пригласил его на одну из главных ролей в свою картину «Капроновые сети», которой суждено было сыграть особую роль в судьбе актера.

— Геннадий Иванович, вы сначала подружились, а потом заманили Николая Афанасьевича в «Капроновые сети» или наоборот?

— Познакомились мы с ним где-то за полгода до начала съемок, а все это время я встречал его в коридорах «Мосфильма». У него, когда-то более чем востребованного актера, был творческий простой, и из-за этого он находился в состоянии какой-то растерянности, я бы даже сказал, прострации.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9701bf0-03.jpg
С Борисом Андреевым в «Tрактористах», 1939 год

— Его не снимали по каким-то идеологическим соображениям?

— Нет, все было проще: как и многие артисты, он довольно долго играл молодых героев, и наступил момент, когда нужно было переходить к другой возрастной категории. А ролей «благородных отцов» не так уж много, чаще всего сценарии пишут на актеров молодых или среднего возраста. Роль в нашей картине — принципиальный майор милиции Иван Захарович — стала для Крючкова промежуточной: у его героя был поздний ребенок, мальчик семи лет, для которого этот человек являлся одновременно и отцом, и дедом. Специально для Крючкова я написал хорошие диалоги и понимал, что работа может получиться очень интересной. Кроме того, я хотел, чтобы он у меня снимался еще по одной причине.

Дело в том, что «Капроновые сети» были моей первой картиной на «Мосфильме», руководство которого решило подстраховаться, пристегнув ко мне соавтора — Левана Шенгелия. С великолепным художником, работавшим с такими великими мастерами, как Ромм, Швейцер, Птушко, мы в личной жизни находились в прекрасных отношениях, но творчески оказались совершенно несовместимыми. Мне свойствен юмор, причем непроизвольный, он лезет из всех щелей даже тогда, когда я этого не хочу. Шенгелия же как режиссер был, скорее, творцом трагического плана, да еще и с художественным уклоном.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/bca700a-04.jpg
С Мариной Ладыниной в фильме «Свинарка и пастух», 1941 год

— Сложно работать в такой ситуации!

— Поэтому каждый из нас заручился поддержкой других членов творческой группы. Опорой Шенгелия был оператор Константин Петриченко, а меня поддерживал Юрий Томин, автор повести, по которой снимали картину, и актеры — прежде всего Крючков.

— Почему именно его вы выбрали в качестве союзника?

— При знакомстве с Николаем Афанасьевичем я был потрясен его человеческим обаянием. Да и характер у него был золотой. Например, великий артист Борис Бабочкин обладал характером адски тяжелым и подозрительным — ему все время казалось, что окружающие против него что-то замышляют. Он выбирал человека, которому доверял, и относился к нему трепетно и внимательно. Сам избранный был этому не рад, потому что все остальные начинали его ненавидеть. Результатом становилась напряженная ситуация за кулисами или на съемочной площадке. Крючков — совсем другое дело. Уже одним своим появлением он разряжал любую напряженную обстановку.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/e27c80c-05.jpg
«Небесный тихоход», 1945 год

Просто общаться с ним было великой радостью, а уж дружить — ни с чем не сравнимым наслаждением. У нас там вообще собралась замечательная компания — Леонид Харитонов, Павел Луспекаев, в которого Крючков влюбился с первого взгляда. При первой же возможности, вместо того чтобы отдыхать, Коля обязательно приходил на съемки сцен, где был занят Луспекаев, — в перерывах они могли разговаривать часами. Крючков очень хвалил Луспекаева. У него вообще была черта, свойственная всем большим, я бы даже сказал, великим актерам, — восторгаться другими, хорошо чувствовать чужой талант. Это происходит оттого, что они знают себе цену, поэтому у них нет чувства зависти или творческой ревности. Наверное, за это Крючкова любили все без исключения, в актерской среде у него не было врагов, а это редкий случай.

Как-то так получалось, что все вертелось вокруг него. Снимали мы в Каневе, на берегу Днепра, в заводях, а жили в гостинице рядом с памятником Шевченко. Крючков часто уезжал — выступал на концертах, к тому же в то время его пригласили еще в две картины, одной из которых была знаменитая «Гусарская баллада». И вот когда он возвращался, то давал нам знать, что уже находится на вокзале или в аэропорту в Киеве. В группе тотчас выбирался наблюдатель, который должен был следить, когда силуэт Николая Афанасьевича появится на горизонте.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/01e5b47-06.jpg
Алексей Баталов, Сергей Лукьянов и Николай Крючков в картине «Дело Румянцева», 1955 год

— Он что же, из Киева пешком шел?!

— Приезжал он, конечно, на такси, но любил примерно за километр до съемочной площадки выйти из машины и прогуляться. Он медленно шел к нам, а мы уже встречали его — съемочная группа и просто зеваки, выстроившись по обе стороны дороги, шумно аплодировали и кричали — у нас это называлось «явление Крюка народу».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/2bef5d8-07.jpg

Крюком его любя звали наши рабочие. И он эту роль небожителя очень талантливо играл. А какие он нам в благодарность за нашу любовь устраивал праздники! Из поездок он привозил заработанные деньги. Казалось бы, надо жить на них. Нет, он в ресторане накрывал столы в честь какого-нибудь смешного праздника — например, Дня строителя. Приглашал всех, включая технических работников и разнорабочих из местного населения. Посиделки превращались в радостное времяпровождение, когда все смеялись, шутили, а Луспекаев и Харитонов еще и пели. Когда Николаю Афанасьевичу снова надо было уезжать, мы устраивали проводы — «отъезд Крюка».

— То есть популярность у Крючкова и в 60-х была сумасшедшей?

— В этом смысле жизнь у него была, с одной стороны, прекрасная, а с другой — чудовищная. Например, он был заядлым рыбаком. На лодке заплывал на середину Днепра, где в заповеднике водились громадные — метровые! — щуки, и там закидывал удочку. Так вот, в какое бы время он ни выплыл, будь то поздний вечер или раннее утро, на берегу, казалось, стоял весь Канев.

За тем, как знаменитый актер удит рыбу, люди могли наблюдать часами. Конечно, получать удовольствие от процесса в такой ситуации было просто невозможно. Казалось бы, в тех местах снимался Шукшин, незадолго до нас там побывала съемочная группа «Андрея Рублева», но таким народным обожанием и благоговением, какое вызывал у людей Николай Афанасьевич, не мог больше похвастаться ни один актер. Это была воплощенная народная любовь! Доходило до смешного — он просто не мог уединиться. Если хотел попить воды (специально для него доставали дефицитную в то время хорошую минералку), вокруг собиралась толпа человек в 20 — посмотреть.

— Многих звезд такое поведение зрителей раздражает.

— Только не Крючкова! Он никогда не огрызался, подобно многим современным актерам, — понимал, что таков его удел, значит, надо стараться соответствовать образу кумира. Я видел, как усталые, расстроенные какими-то своими неприятностями люди, увидев его, расцветали на глазах. Он был солнцем, и в ореол его лучей попадали не только простые зрители, но и большое начальство.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/81611e6-08.jpg
С первой женой Марией Пастуховой

Помню, несколько эпизодов мы должны были снимать в Черновцах, но нас не пустили на какой-то секретный объект на железной дороге. Решить вопрос мог секретарь обкома партии, к которому пошла целая делегация — директор картины, мы с Шенгелия и, конечно же, Крючков.

Пришли мы, и не успел тот секретарь открыть рот, как Николай Афанасьевич тут же начал рассказывать ему какие-то киношные истории. Прошел час, два — Крючков продолжал говорить. Мы в это время подсунули секретарю нужную нам бумагу, которую он подмахнул, не глядя. Затем начальство скомандовало в селектор: «Несите обед!», который нам накрыли прямо на стол для заседаний. После обеда Николай Афанасьевич спохватился: «Ну, мы, наверное, пойдем. И так у вас много времени отняли». — «Нет, что вы!» — сказал секретарь, и Крючков продолжал рассказывать. И только ближе к концу рабочего дня мы наконец-то ушли из начальственного кабинета, оставив слегка ошалевшего от общения со знаменитым актером секретаря обкома партии.

— С негативной оценкой своей работы партийным начальством Крючков никогда не сталкивался?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/b669007-09.jpg
Со второй супругой Аллой Парфаньяк.

— Даже если такое было, он находил возможность оправдать партийных функционеров. Коля вообще никогда не говорил о людях плохо. И из прошлого вспоминал только хорошее. Сейчас вот Пырьева по телевизору все кроют почем зря: никто не говорит о том, что он снял много хороших картин и создал такую махину, как «Мосфильм», зато с удовольствием смакуют его хамство, резкость и несдержанность.

У меня с Пырьевым тоже связана интересная история. Вначале, когда мы с ним познакомились, он назвал меня вторым Эйзенштейном и сказал: «Позвони мне завтра, у меня есть для тебя фильм». Я позвонил, и он послал меня матом: «Что ты мне звонишь, когда я занят?!». Но спустя неделю мы встретились с ним в коридоре «Мосфильма», и он искренне удивился: «Почему ты мне не позвонил?». Думаю, у Николая Афанасьевича с Пырьевым тоже были разные ситуации, но он всегда говорил: «Что вы, это был праздник!». У Пырьева была совершенно сумасшедшая жизнь, к нему неприменимы мерки обычного человека, но чтобы это понять, нужно обладать крупностью характера, свойственной, например, Крючкову.

— А кого из коллег-актеров Николай Афанасьевич чаще всего вспоминал?

— Конечно же, своих друзей — Бориса Андреева и Петра Алейникова, они долгое время были неразлучны, за что их даже прозвали «святой троицей». Причем не только рассказывал об известных людях, но и очень похоже показывал их. С не меньшим теплом он говорил и об актерах, с которыми мало играл, но о которых сохранил очень хорошие, добрые воспоминания.

Например, об Иване Ивановиче Коваль-Самборском, сыгравшем в первой версии «Сорок первого». У этого актера была трагическая судьба: в 1927 году он уехал в Германию, а когда, спасаясь от фашизма, вернулся в Советский Союз, его репрессировали и сослали в Среднюю Азию. Но даже вспоминая о таких трагических моментах, Крючков никогда не осуждал власть. Он до конца своих дней сохранил восторженное отношение к действительности, хотя у него была непростая судьба и трагическая личная жизнь.

— Насколько я знаю, во время съемок вашей картины Николай Крючков был одинок...

— Да, третья жена Крючкова, известная спортсменка Зоя Кочановская, погибла у него на глазах — перебегала улицу, и ее сбила машина.

Случилось это в Ленинграде, и он сам вез гроб с ее телом в Москву. До этого у него были две жены-актрисы, одна из них — Алла Парфаньяк, с которой он вместе снимался в фильме «Небесный тихоход». После развода с Крючковым Алла вышла замуж за Михаила Ульянова.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/f548005-10.jpg
С четвертой женой Лидией Николаевной

Во время съемок «Капроновых сетей» Николай Афанасьевич жил в маленькой квартирке со старушкой-нянькой и сильно тосковал.

— Но именно на этих съемках личная жизнь артиста неожиданно наладилась...

— Да, он встретил Лиду, которая работала у нас помощником режиссера, так называемой «хлопушкой». Познакомившись с Лидой, Коля как-то сразу привязался к ней. Несмотря на то что она была замужем за морским офицером (я его потом видел — молодой, красивый парень), у них тут же, прямо на съемочной площадке, завязался роман, причем необычный — семейный, потому что Крючков одинаково сильно полюбил и Лиду, и ее дочь, которую она взяла с собой на съемки.

Лидия тоже как-то сразу начала заботиться о Николае. Он уже тогда был нездоров, и она его всячески опекала — следила, чтобы он не переутомлялся, вовремя ел и отдыхал. Она была не столько возлюбленной, сколько помощницей. Мы тогда не знали, что это серьезное чувство, более того, что это последняя и самая сильная любовь артиста. С Лидой он прожил душа в душу 32 года — до самой смерти.

— Как вы думаете, чем она его привлекла?

— Трудно сказать... На его прежних жен Лида абсолютно не походила — простая женщина из простой семьи. На фоне красивой и яркой Аллы Парфаньяк она бы потерялась, но, видимо, в тот момент ему нужна была именно такая женщина. Он устал от страстей, которые переживал с Аллой, и одиночества, которое постигло его после смерти Зои. Ему хотелось тепла и покоя, и Лида все это ему дала. И он платил ей той же монетой.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/1309e76-11.jpg
«Горожане», 1975 год

Дочь Лиды вырастил, как свою. Продолжал переживать за нее даже тогда, когда она вышла замуж. Ее мужем стал известный хоккеист с удивительно тяжелым характером, из-за которого все время попадал в неприятные ситуации: то его из сборной выгоняют, то на соревнования не берут... Николай Афанасьевич волновался за него так, будто это его любимый сын. Прихожу как-то, смотрю, он чуть не плачет. «Что случилось?» — спрашиваю. «Да вот, — говорит, — у зятя опять неприятности».

— Вы нарисовали такой портрет в розовых тонах, что поневоле хочется спросить: а недостатки у Николая Афанасьевича были?

— Он был вспыльчивый. Иногда мог вспыхнуть и из-за себя самого, если по какой-то причине был собой недоволен. Но больше всего его раздражало неуважительное отношение актеров к своему делу.

Помню, у нас были заняты эпизодники, кстати, с киевской студии, их фамилии я не буду вам сейчас называть. Оба — актеры с положением, но работы на киностудии не было, поэтому они согласились у нас сыграть маленькие роли научных сотрудников, но при этом все время давали понять, что делают нам большое одолжение. Крючкова это ужасно возмущало, хоть он в этой сцене и не был занят.

Однажды Коля все-таки не выдержал и, как я его ни удерживал, подошел к ним и сказал: «Да кто вы такие по сравнению со мной?! Почему так себя ведете?!». Конечно, это запрещенный прием, и сам он потом себя за эти слова корил, но больше у нас с этими актерами проблем не было. Николай Афанасьевич ненавидел чванство, пренебрежительное отношение к людям и работе. В нем самом никакой звездности не было ни капли.

— Помните, когда видели Николая Афанасьевича в последний раз?

— Чаще всего мне вспоминается, как ему вручали какую-то премию за личный вклад в искусство кино, хотя она, скорее всего, и не была последней. Он уже сильно болел, но его все-таки привезли в Кремль и усадили в первый ряд. Меня это возмутило: зачем издеваться над пожилым человеком, когда можно приехать к нему домой и тихо, без помпы вручить награду? Но когда я подошел к нему, чтобы поздороваться, и увидел его сияющее лицо, понял, что ошибался. Крючков был настоящим актером, а актеров лечит работа и внимание зрителей, поэтому каждое появление на публике для него было праздником.

Kuki Anna
19.08.2011, 18:28
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/e4b0570-46.jpg
Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

20 лет назад знаменитый тележурналист в знак протеста против закручивания гаек покинул Гостелерадио СССР. Сегодня Владимир Владимирович является лицом Первого российского государственного телеканала
Король и совесть российского телевидения Владимир Познер ныне лицо Первого государственного телеканала, и трудно поверить, что в Соединенных Штатах, благодаря довольно частому появлению его, тогда синеглазого красавца-брюнета с нью-йоркским произношением, в программах Теда Копполы, он приобрел известность гораздо раньше, чем в России. Еще сложнее представить, что впервые перед советскими телезрителями Владимир Владимирович появился лишь в 52 года — до этого был в СССР «персоной нон кадра». Выход на телеэкраны ему был закрыт из-за необычной биографии, «неблагозвучной» с точки зрения отечественных идеологов фамилии и категорического нежелания сотрудничать с известными органами.

Знаменитым в Союзе Познера сделал сенсационный телемост «Ленинград — Сиэтл», проведенный им совместно с Филом Донахью в перестроечном 85-м. Эта вошедшая в анналы трансляция произвела тогда эффект разорвавшейся бомбы — впервые не на кухне, а открыто, в телестудии, советские люди говорили о вторжении в Афганистан и антисемитизме, диссидентах и сбитом южнокорейском «боинге». В ту пору телевидение переживало золотой век: никогда — ни до, ни после — такой массовой и благодарной аудитории у него не было, но, схлынув, волна безудержной гласности и плюрализма мнений слизнула и большинство имен, вынесенных ею на гребень.

Владимир Познер — едва ли не последний из могикан, кто остался в строю и не растерял за минувшие четверть века авторитета, и пусть программа его нынче задвинута телевизионным начальством в нерейтинговое полуночное время, сохранив взыскательную аудиторию, жертвой повальной дебилизации ТВ она не пала. Думаю, обычных составляющих, как-то: интеллект, харизма, обаяние и приятный тембр ведущего — для подобного долгожительства мало — недостаточно даже уверенности зрителей, что журналист честен и справедлив, не уподобляется флюгеру и не навязывает им свое мнение. Чтобы так преданно служить профессии, нужен еще сугубо личный мотив, и у Владимира Познера, похоже, он есть...

Владимир Владимирович не скрывает, что очень долго не мог простить своего отца за то, что тот настоял в 1952-м на переезде семьи из Европы в СССР, за железный занавес, и до конца жизни так и не признал, что совершил ошибку. Кстати, каяться Познер умеет — во всяком случае, никто из его коллег фразу: «Я служил неправому делу» так часто, что это уже стало фольклором: «Лучше Познер, чем никогда», не повторяет.

Никита Сергеевич Хрущев, при котором журналистская карьера Владимира Владимировича и началась, со свойственной ему прямотой называл журналистов подручными партии, и Познер признает, что изрядно на подхвате у КПСС потрудился. Писал пропагандистские статьи, которые появлялись в разных странах за подписями местных журналистов, вещал на английском языке на радио «Голос Москвы» (правда, за океаном его политические комментарии мало кто слышал, потому что у американцев практически не было коротковолновых радиоприемников)... То, что он не врал, а говорил полуправду, смягчающим обстоятельством телеведущий отнюдь не считает, зато выбор между устроенностью, благополучием и журналистской порядочностью сделал намного раньше прочих — когда советские войска вошли в Афганистан. В 1979-м в интервью агентству «Ассошиэйтед Пресс» он заявил, что эта война славы Советскому Союзу не принесет (публично ее осудили только два человека — он и Андрей Сахаров), и о неприятностях, которые тогда обрушились на его голову, коллеги вспоминают до сих пор с содроганием.

Свою позицию Владимир Владимирович подтвердил и в Москве, когда в апреле 1991-го в знак протеста против закручивания гаек покинул Гостелерадио СССР, и через несколько лет в Соединенных Штатах, где на пару с Филом Донахью вел программу. Перед ежегодным возобновлением контракта президент кабельного канала «СNBС» пригласил ведущих в свой кабинет и принялся объяснять им, что они впредь говорить могут, а чего нет, но друзья его не дослушали: встали, ушли и больше не возвращались.

Мой собеседник талантлив во всем: он не только блестящий теле-, но и радиоведущий, а еще полиглот, автор прекрасных фильмов и книг. Отметив 70-летний юбилей, Познер снова всех удивил: в третий раз женился и начал серьезно, с преподавателем, изучать итальянский язык. У него трое внуков и, того и гляди, появится правнук — конечно же, такой человек мог бы найти себя и за пределами журналистики, в которой уже собрал три американских премии «Эмми» и столько же «ТЭФИ», но Владимир Владимирович даже мысли об этом не допускает.

Познер и сам не знает, в какой момент его 76-летней жизни судьба была к нему наиболее благосклонна — когда позволила появиться на свет 1 апреля 1934 года в Париже и быть крещенным в знаменитом Нотр-Дам де Пари, когда уберегла от сталинских репрессий или когда дала уникальный шанс реабилитироваться в собственных глазах. Пока счет ничейный: 25 лет он отдал советской пропаганде и столько же — настоящей, серьезной, правдивой журналистике, но впереди еще новый раунд и, даст Бог, не один...

Дмитрий ГОРДОН

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cc2b3b1-48.jpg
С матерью Жеральдин Люттен, Париж, 1934 год

— Не скрою, Владимир Владимирович: рад вас приветствовать и наяву увидеть умные, ироничные глаза, в которые уже столько лет вглядываюсь по телевидению — сначала советскому, а затем и российскому. С большим удовольствием смотрю по воскресеньям вашу программу на Первом...

— ...спасибо...

— ...считаю вас гуру и одним из людей, благодаря которым демократия в России еще хоть немножко возможна. Итак, ваша мать Жеральдин Люттен — француженка, отец — сын русских эмигрантов, еврей, поэтому в ваших жилах течет поровну французской и еврейской крови. Эта смесь в вас бурлила или взаимодействие двух национальностей, двух культур проходило достаточно спокойно?

— А почему (смеется) в прошедшем времени? — я еще жив.

— Еще, значит, бурлит?

— Ну, конечно.

— Кем же вы больше себя ощущаете?

— Безусловно, французом.

— Даже живя в России?

— (Смеется). В России я чувствую себя французом особенно.

— Вас помотало по свету: Франция, Соединенные Штаты, Советский Союз — где вам жилось легче?

— Вопрос не в легче, а в том, где ты себя чувствуешь дома, — это такая тонкая вещь, неуловимая. Она причем не политическим устройством определяется, а сотнями мелочей: тем, как люди ходят, общаются, улыбаются, жестикулируют, что едят и какую музыку слушают. Это, иными словами, миллион подробностей, на которые не обращаешь внимания, пока они есть, а когда их почему-либо лишаешься, вдруг понимаешь, что утратил дом, так вот, для меня дом — это Франция.

— Вы родились в Париже, а в конце 52-го года семья перебралась...

— ...в СССР.

— Не самое, честно говоря, лучшее время для переезда...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/1c1e9fe-49.jpg

— Пожалуй, одно из самых плохих. Нам повезло, что через два с небольшим месяца умер Сталин — иначе, думаю, все бы сложилось трагически.

— О том, что последовали за родителями, не сожалели?

— Одно время я твердо решил, что уеду назад, — сильно скучал по Америке, но это не было связано с политикой, потому что отец воспитал меня в очень просоветском, просоциалистическом духе.

— Он был марксистом?

— Не знаю, как это назвать, но был убежденным сторонником Советского Союза, и, как потом я узнал... В общем, отец сотрудничал с советской разведкой, многим рисковал и делал это из сугубо патриотических соображений: кадровым агентом не был, никаких денег за переданную информацию не получал. Ну что вам сказать?

— Так уж случилось...

— Да, совершенно верно.

— Обычно, когда кто-либо из родителей играет в шпионские игры, его связи, контакты впоследствии переходят к детям. К вам «оттуда» не приходили, не приглашали работать?

— Мне очень настойчиво предлагали поступить в разведшколу.

— Да? В Советском Союзе?

— Разумеется, а потом представители КГБ на меня сильно давили, склоняли к сотрудничеству. Я отказывался, и это одна из причин, по которой очень долго, более 30 лет, был невыездным — органы таким образом решили меня наказать.

— Нескромный вопрос: почему в те годы, когда для многих это было честью, вы от сотрудничества с разведкой отказывались?

— Видите ли, о чести представления у меня другие — мне такого рода занятие никогда не казалось достойным (не говоря уж о том, что по характеру я не разведчик и хорошо это понимал). Вообще, такая работа меня не прельщала, а стучать на своих товарищей по университету и подавно было немыслимо, так что я никогда не считал разведчиков, вернее, гэбистов, героями, нет!

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6532f50-50.jpg

— Вы окончили биолого-почвенный факультет МГУ по специальности физиология человека...

— Да, тогда это был биолого-почвенный факультет, а позже он разделился на биологический и почвенный.

— Что познание человеческой физиологии дало вам в дальнейшем?

— Очень много — естественно-научное образование, представление о том, как устроены и человек, и животный мир, кругозор расширяет значительно. Нисколько не жалею о том, что окончил именно биофак, хотя где-то к концу третьего курса понимал, что ученого из меня не будет, — не те мозги. Мог уйти, но не стал этого делать, и очень рад, что на полпути не отступил.

— После университета Самуил Яковлевич Маршак, на стихах которого воспитывалось не одно поколение советских детей, пригласил вас стать его литературным секретарем...

— Было такое, да.

— За какие такие заслуги признанный мэтр остановил выбор именно на вас?

— Это таинственная на самом деле история... Где-то к четвертому курсу я увлекся переводами английской поэзии на русский язык, причем поэзии определенной — елизаветинского времени, то есть первой четверти ХVII века. Окончив биофак, я продолжал этим заниматься как хобби, а зарабатывал переводами медицинскими и биологическими, научными.

— Так и Маршак же, помнится, Бернса переводил?

— Не только Бернса — много кого. Конечно, об этом я знал, и каким-то загадочным образом (до сих пор не в курсе, как, от кого) мои черновики попали к нему. Короче, в один прекрасный день (он действительно был прекрасным!) у меня дома раздался телефонный звонок и скрипучий женский голос спросил, Владимир ли Владимирович у телефона. «Да», — я ответил. «Меня зовут Розалия Ивановна, я звоню по просьбе Самуила Яковлевича Маршака — он бы хотел с вами встретиться».

— Розалия — да еще и Ивановна...

— Она (экономка классика) была рижской немкой: во время войны, если бы не Маршак, ее могли расстрелять, — он спас ей жизнь. Для меня это было как... ну, если бы Бог меня пригласил. Пришел я к нему и услышал: «У вас есть определенные способности, но вы совершенно не владеете техникой перевода». Самуил Яковлевич предложил мне взаимовыгодный обмен: я становлюсь его литературным секретарем, а он иногда будет обсуждать мои вопросы со мной.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a983e71-51.jpg
Телемост «Ленинград — Сиэтл» (1985)

Литературный секретарь, правда, сказано громко: на самом деле я был писарем — просто отвечал на множество писем, приходивших к нему из разных стран, поскольку мог это делать на нескольких языках. Впрочем, внакладе я не остался. Во-первых, Маршак часто читал мне свои новые переводы — Самуилу Яковлевичу было очень важно услышать то, что он написал, а не только глазами увидеть текст, а во-вторых, смотрел мои переводы и какие-то вещи подсказывал. В конце концов, наступил день, когда я от него услышал: «Вот эти вещи можете смело печатать».

— Маршак, на ваш взгляд, крупной был личностью, мощное влияние на вас оказал?

— Мощное — не то слово: благодаря Самуилу Яковлевичу я совершенно заново постиг русскую литературу, вообще литературный труд, не говоря уж о том, что к нему приходили совсем еще молодые Евтушенко, Ахмадулина, Вознесенский. Они читали ему свои стихи, и мне было позволено сидеть тихо в углу и слушать, а кроме того, он очень дружил с Твардовским. Именно там, у Маршака, впервые была прочитана поэма Александра Трифоновича «За далью — даль», и опять-таки мне было позволено слушать, так что благодаря Самуилу Яковлевичу я невероятно много узнал. Вообще, личность это была необыкновенная, я бы сказал, выдающаяся — все-таки он знал Толстого...

— Какая прямая связь — от Толстого да к вам, а Маршак — связующая как бы ниточка...

— (Смущенно). Так получилось...

— Вы, я читал, сожалеете, что лучшие годы потратили на пропаганду Советского Союза...

— Да, так и есть.

— В чем же она, эта пропаганда, в вашей интерпретации заключалась?

— Понимаете, я работал в учреждениях, созданных с определенной целью, а именно — пропагандировать, то есть показывать Советский Союз с наилучшей, разумеется, стороны. Сначала это было Агентство печати «Новости», затем — журнал Soviet Life, который издавался в обмен на журнал «Америка», потом журнал «Спутник» — единственное успешное коммерческое советское издание, продававшееся за рубежом. Позднее я уже оказался на Иновещании Гостелерадио СССР (опять-таки рассчитанном «на туда»), а задача пропаганды очень простая — показывать только и главным образом позитив, убеждать читателя, слушателя или зрителя в том, что все обстоит именно так и не иначе. Естественно, это была или ложь, или полуложь, которая, в общем-то, хуже лжи...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/f42f8fc-52.jpg
С Михаилом Горбачевым.

— Вы понимали это?

— Не сразу. Осознавал, что далеко не так все прекрасно, как нам хотелось бы, но отдавал также отчет себе в том, что это происходило не в лаборатории, а в реальной стране с очень сложной, драматической, а подчас и трагической историей. Поэтому какие-то вещи я принимал и даже оправдывал: мол, чего же ты хочешь? — иначе и быть не может. Долгое время я все-таки был убежденным сторонником советской власти, и мое разочарование в ней (то, что я называю прощанием с иллюзиями) происходило очень медленно — я этому внутренне сопротивлялся, потому что, если во что-то ты веришь, всячески этой вере пытаешься найти оправдание.

Первым тяжелым ударом стал для меня 68-й год, Пражская весна, но я все равно находил этому оправдание, дескать, Запад на самом деле нисколько не жалеет о том, что Советский Союз и страны Варшавского договора вошли в Прагу, напротив — он рад этому вторжению как доказательству того, что социализм с человеческим лицом невозможен. Постепенно мне пришлось признаться себе, что защищать это больше я не могу, что я потерял веру, — в конце концов, вышел из партии (гораздо раньше многих других!) и ушел с телевидения.

— Интересно, а у вас не было в те времена какого-то раздвоения личности, вы не были сами себе ненавистны?

- (Грустно). Порой да, был... Когда мой отец с мамой второй раз отправились работать в Германию, в нашу квартиру въехал ваш однофамилец Иосиф Давыдович Гордон: это был близкий друг моего отца по Франции, вернувшийся в Советский Союз в 36-м году (нашел когда возвращаться!). Иосиф Давыдович женился на Нине Павловне, а в 37-м, как английского шпиона, его посадили и дали ему 25 лет. Вышел он по реабилитации, и совершенно случайно они с папой столкнулись, ну а поскольку Гордону с женой негде было жить вообще, отец предложил нашу квартиру: мол, последишь заодно за молодым человеком. Благодаря Иосифу Давыдовичу я подробно узнал о сталинских лагерях...

— Он все вам рассказывал?

— Да, причем упорно звал меня Генрихом. Я спросил, почему. «Понимаете, — объяснил он, — когда я жил в Париже, случайно натолкнулся на учебник русского языка для французов, и там есть такой диалог: «Здравствуйте. Как поживаете?» — говорит один персонаж, а второй отвечает: «Благодарю вас, Генрих. Я здоров». Иосиф Давыдович грустно улыбнулся: «Всегда мечтал, чтоб какой-нибудь Генрих спросил меня, как я поживаю, а я так мог бы ответить, но, поскольку этого не случилось, Генрихом будете вы».

«Генрих, — произнес он однажды, — не дай Бог, чтобы когда-нибудь случилось так, что вы утром встанете, пойдете в ванную комнату побриться и почистить зубы, и вам захочется плюнуть в свое отражение». До этого не дошло, но моменты были очень тяжелые, поэтому и утверждаю, что лучшие свои годы, свою молодость отдал неправому делу, и оправдания типа: «Я этого сначала не понимал» и так далее мало кого должны волновать. Факт тот, что я это делал, о чем сожалею.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/62b1793-53.jpg
С Хиллари Клинтон.

Все это сыграло в моей дальнейшей жизни определенную роль, потому что, если бы я не прошел через, прямо скажу, страдания, вряд ли бы вышел на то, на чем сегодня стою. В результате я принял твердое решение никогда не быть членом какой-либо партии, не служить, не работать ни на какое государство, ни на какое правительство, а быть журналистом, то есть всегда помнить, что у меня есть обязательства (или долг, или ответственность) перед аудиторией, и говорить правду. Разумеется, как всякий человек, я могу заблуждаться, но одно дело — ты заблуждаешься, а другое — сознательно лжешь: это разные вещи.

— «На мой взгляд, — вы заметили, — российские времена почти всегда оставались темными, тяжелыми и страшными, и туда мне совсем не хочется. Даже в русских народных сказках не нахожу близких себе персонажей: единственный человек, перед которым преклоняюсь, — Пушкин, однако он, извините, не русский»...

— Ну, так и есть!

— Нынешнюю Россию при этом вы охарактеризовали так: «Это все еще советская Россия»...

— Конечно.

— Что сегодня с этой огромной и малоуправляемой, судя по всему, страной происходит, почему так трудно в ней приживается демократия (если вообще приживается)?

— Думаю, что все-таки приживается, а трудно потому, что на то есть много причин. С одной стороны, почему я страну называю советской? Потому что люди, которые ею в разных местах и на разных уровнях руководят, в подавляющем большинстве рождены в Советском Союзе...

— ...и советским обладают менталитетом...

— Да, уж такие они есть, и отрубить свой хвост никому из них не удается.

— А хочется?

— Может, кому-то и невтерпеж — например, у Бориса Николаевича Ельцина, которого я хорошо знал, такое желание было. У меня было с ним замечательное интервью, и я спросил: «Борис Николаевич, а вы демократ?». — «Нет, — он сказал, — как я могу быть демократом? Вы же знаете, в какой стране я родился и вырос, знаете, членом какой партии я являлся... Надеюсь, что, общаясь с демократически ориентированными людьми, научусь этому, но, конечно, я не демократ». Это был умный и честный ответ, и он в отличие от многих измениться хотел. Это с одной стороны, а с другой — есть страна с огромной историей, в которой нигде и никогда не просматривалась демократия, поэтому и полагаю, что потребуется два-три поколения, чтобы она возникла. Сегодня то тут, то там какие-то зачатки ее просматриваются, но утверждать, что Россия — демократическое государство, на мой взгляд, нельзя.

— Тем не менее тот факт, что вы (единственный, увы, ведущий на Первом канале) имеете сегодня прямой эфир, свидетельствует о том, что все-таки что-то, где-то, робко...

— Да (улыбается), именно так, как вы говорите. Естественно, я в привилегированном нахожусь положении — по нескольким причинам.

— По каким?

— Во-первых, у меня три гражданства: Соединенных Штатов, Франции и России.

Kuki Anna
19.08.2011, 18:29
— Гражданин мира фактически...

— Ну, я имею в виду аспект юридический, и в любой момент могу сказать (делает воздушный поцелуй): «Бай-бай!», и до свидания. Это дает мне определенную независимость, а кроме того, за годы работы и в России, и в США я все-таки довольно много заработал. Не олигарх, как вы понимаете, но достаточно обеспечен, чтобы не бояться потерять работу. Я знаю: что бы со мной ни случилось, мои близкие будут в порядке — это тоже дает возможность быть независимым.

— Что очень важно!

— Конечно. В отличие от людей, с которыми вместе работаю, я не являюсь штатным работником Первого канала, и никто, будь он хоть президент, на ковер меня вызвать не может. Все они отдают отчет, что этот номер со мной не пройдет. У меня нет страха — это им ясно, как и то, что я не разрушитель. У меня нет желания всем показать кукиш, у меня совершенно другая цель — работой своей я хочу заставить зрителя думать. Думать!

— Благородная цель...

— А никакой другой не имею. Я же не оппозиционер, готовый на все, чтобы насолить власти, мне это не интересно, что понимают и Медведев, и Путин. С Путиным, кстати, я дважды встречался и говорил по часу: он в курсе, что я не согласен со многими вещами, происходящими сегодня в России, и в значительной степени с его политикой, но это совсем другое.

— Он с уважением относится к тому, что вы не приемлете его линию?

— Да. (После паузы). Да. Я не кричу про «кровавый режим» — это бред, которым иные занимаются люди... Повторяю: у меня нет никакого желания разрушать, наоборот, хочется создавать, однако, естественно, они всегда настороженно смотрят на то, что я делаю на телевидении, особенно на мои порой чересчур острые «прощалки», хотя при этом меня не трогают.

— Вы говорите: «У меня нет страха»...

— ...нет, подтверждаю...

— ...а в одном из интервью как-то признались: «В последний раз я испытал профессиональный страх в день путча, но я преодолел его и с тех пор не боюсь». Ну и вторая цитата: «Вернулся страх, понимаете — тот генетический страх, который давно-давно живет в людях советских и который на какое-то время исчез»...

— Это правда — противоречия тут нет.

— Страх, значит, вернулся?

— Конечно, и хотя у меня его нет, на генетическом уровне он присутствует. Отсюда, например, самоцензура — взамен формальной цензуры в виде цензора со штампом, с красным или синим карандашом, пришла другая, гораздо более тонкая. Вообще, в отношении средств массовой информации налицо определенный цинизм: чем меньше аудитория, тем больше свободы. «Новая Газета», к примеру, которая является абсолютно оппозиционной, или такой журнал, как The New Times, могут публиковать черт-те что — да ради Бога! Сколько у них читателей? Три, пять? — словом, совсем мало.

— Театр на Таганке в советское время тоже не закрывали...

— Тем не менее спектакли сплошь и рядом им запрещали — далеко не все можно было ставить...

— ...но не закрывали...

— Зато держали вот так (показывает кулак), а тут — пожалуйста. Возьмите «Эхо Москвы» — сколько у него в России слушателей? Ну, если очень поднатужиться, миллиона полтора наберется — все!

— Тоже немало...

— Когда население 144 миллиона, это капля в море — поэтому на их фронду смотрят сквозь пальцы: пускай говорят! Но как только вы переходите к такому средству массовой информации, как федеральные каналы, где счет идет уже на десятки миллионов, начинается жесткий контроль: этого нельзя, того не обсуждать, сего не затрагивать, такого-то не приглашать... Это своего рода цензура плюс понимание сотрудниками, что деваться-то особенно некуда. Они как думают: «Если что-нибудь не то сделаю, уволят, и что дальше, как же я буду?». Тут уже возникает страх и самоцензура, а в 91-м я испугался не шутейно, потому что гэкачепистский путч случился 19 августа, а 22 сентября мы с женой должны были ехать в Штаты, где я собирался работать с Филом Донахью, с ним делать программу, и я понимал, что все...

— ...какой там Фил Донахью?

— Что вы — КГБ, армия, партия и правительство объединились, чтобы недвусмысленно заявить: все, перестройка закончилась, а телефон просто разрывался, разные иностранные компании просили моего комментария. Мысль была одна: «Сейчас вот скажу все как есть и поеду совсем не в ту сторону, куда рассчитывал, а в другую». Ушел я, короче, из дому и часов шесть бродил по Москве — вот тогда-то и понял: если промолчу, захочу плюнуть в свое зеркальное отражение. Вернулся домой, предупредил жену, что должен сказать... Она вздохнула: «Ты прав», — и все пошло своим чередом. Конечно, тогда страх прошел, я преодолел его, и, к счастью, все обошлось, но могло быть и по-другому.

— Когда в Киеве началась «оранжевая революция», вы надели на себя оранжевый галстук — почему?

— Вы знаете, объяснить такие вещи непросто. Я не сомневался: реакция на это последует, но мои симпатии были на стороне «оранжевой революции». Я не относил себя к большим поклонникам Виктора Ющенко или Юлии Тимошенко, но все-таки то, что происходило — я все равно говорю на русский лад, пусть уж меня простят! — на Украине, это были настоящие выборы, и тоже в стране абсолютно советской...

— В менее все же советской...

— Выходит, что в менее, и это продолжается, чему подтверждением последние президентские выборы... Да, осенью 2004-го к каким-то вещам можно было придраться, но это были народные демократические выборы, и пускай лично я бы голосовал за другого — не в том дело: неназойливым путем мне хотелось дать всем понять, что это поддерживаю...

— Вы, знаю, любите Горбачева и покойного Александра Николаевича Яковлева — это так сегодня немодно...

— Наверное, но модно или нет, мне все равно. Я очень признателен Михаилу Сергеевичу, без которого моей карьеры вообще бы не было, потому что телемост...

— ...с Донахью...

— ...который меня, собственно, и открыл, был моим первым появлением на советском телевидении. Я очень хорошо знал Александра Николаевича Яковлева и ставлю его чрезвычайно высоко, в чем-то даже выше Михаила Сергеевича, но все равно решение было за Горбачевым, хотя многие вещи, относящиеся к его времени, я не приемлю. Меня оттолкнули от Михаила Сергеевича и кровопролития, которые случились в Баку, в Тбилиси и в Вильнюсе, и назначение вместо либералов, демократов всяких Янаевых, и прочее, тем не менее я очень ему благодарен. Мы хорошо с ним знакомы, он человек, конечно же, редкого обаяния, и, кто бы там что ни говорил, настоящая историческая фигура, на века.

— Недавно на церемонии вручения «ТЭФИ» вы благородно осмелились выразить благодарность Горбачеву и Яковлеву за то, что они сделали для появления в СССР демократии, однако порыв ваш был подвергнут цензуре — ни слова в эфир не просочилось...

— Да, это не показали.

— Вы расстроились?

— Я разозлился — чего там расстраиваться? Понимаете, я получал «ТЭФИ» за личный вклад в развитие российского телевидения и хотел спасибо сказать людям, которые позволили мне это сделать, а уж, конечно, Михаил Сергеевич и Александр Николаевич сыграли тут ключевую роль. То, что слова мои вырезали, — инициатива, уверен, снизу: никаких указаний на этот счет сверху никто не давал. Мне потом говорить стали: «Вы знаете, времени не было...», разные выискивали причины, но звучало это все глупо!

— Вас такими отговорками не проймешь, да?

— Я все-таки профессионал и вижу, где действительно причины, а где настоящий идиотизм. Сказался глубоко сидящий страх: Горбачев сегодня вроде бы не в фаворе, давайте-ка лучше слова Познера на всякий пожарный выбросим, потому что за то, что вырезали, ничего особенного не будет...

— ...а вот если покажем, может влететь...

— А вдруг — мало ли что? От этого, честно говоря, просто тошнит.

— Возвращаясь к вашей программе «Познер» на Первом канале — мне рассказывали, что его генеральный директор Константин Эрнст дал якобы вам список людей, которых ни при каких обстоятельствах показывать нельзя...

— Нет, это не соответствует действительности. До прихода к власти Путина я делал программу «Времена»: она была настоящая, живая, в ней обсуждались актуальные проблемы...

— ...была дискуссия...

— ...но когда Путин стал, так сказать, вводить вертикаль власти, это коснулось много чего, в том числе и средств массовой информации. Постепенно становилось все труднее и труднее, во-первых, затрагивать какие-то темы, а во-вторых, говорить какие-то вещи, и программа перестала мне нравиться. В эфире она просуществовала восемь лет, после чего я пошел к Константину Львовичу и сказал: «Давайте ее закроем — больше я делать ее не хочу». Он согласился, и взамен я предложил другую. Кстати, «Познер» — это его название...

— ...очень удачное, на мой взгляд...

— Да, коротко и понятно, кто и что. Я Эрнсту прямо сказал: «Давайте договоримся на берегу. Если есть люди, — а полагаю, что они есть! — которых мне приглашать нельзя, потому что допустить их появления в эфире Первого канала вы не можете, назовите их имена. Если я с этим соглашусь, то есть пойду на такой компромисс, считаем, что мы ударили по рукам, но дальше список расти не будет: а вот еще этот, еще тот... — договор дороже денег». И Эрнст перечислил (вернее, я это сделал сам) шесть фамилий.

— Каспаров, Лимонов, Немцов...

— Извините, но ни вам, ни кому-то другому назвать этих людей не могу. Мы условились, а я соблюдаю такие вещи свято. Должен сказать, что и он абсолютно — по крайней мере, пока! — этой договоренности следует, а судя по тому, что сейчас происходит, думаю, этот список будет еще сокращаться.

— Хм, а что сейчас происходит?

— То, что на телевидении стало возможно некоторые вещи говорить и приглашать тех, о ком и думать полтора-два года назад было нельзя.

— Это связано с укреплением на президентском посту Медведева?

— Безусловно.

— И что, ситуация и дальше будет, по-вашему, улучшаться?

— Я полагаю, что да.

— Медведева вы считаете более либеральным, чем Путин?

— Ну, быть либеральнее Путина очень легко (смеется) - для этого каких-то особых качеств не требуется. Медведев просто из другого поколения.

— Уже менее советский, правда?

— Менее гораздо. Все-таки он не служил в органах, получил юридическое образование — это другой человек, и я говорю сейчас не о симпатии или об антипатии к нему, а констатирую факт.

— У него, на ваш взгляд, есть шанс вновь стать президентом России?

— Да.

— Он позиционирует себя уже отдельно от Путина?

— Да.

— И чем дальше, тем больше будет, по-вашему, отдаляться?

— Полагаю.

— Вы хотели бы этого?

— Да.

— Возвращаясь к гендиректору Первого канала: Эрнст — толковый руководитель?

— Не просто толковый, а в определенном смысле выдающийся — поразительно образованный, начитанный, успевающий за всем следить. В нем два человека сидят: безумно талантливый, творческий, понимающий телевидение, как, на мой взгляд, никто, и высокопоставленный государственный чиновник, и эти два Эрнста...

— ...как-то уживаются?

— ...сталкиваются, постоянно сталкиваются! Ему очень трудно порой приходится, потому что, с одной стороны, он понимает: да, вот оно, настоящее, а с другой — одергивает себя: пока этого нельзя. Эрнста я высоко ценю, он сложная личность.

— А кто сказал, что он должен простым быть?

— Вообще, эти так называемые простые мало мне интересны. Понимаете, я от него не завишу, Эрнст от меня тем более, так что это не тот случай, когда у меня есть начальник и я пою ему дифирамбы, — не делаю этого никогда. Просто отдаю ему должное и считаю, что он на голову выше всего телевизионного руководства, которое в России есть, — не только буквально, в прямом, но и в переносном смысле.

— Мне не дают покоя шесть фамилий, озвучить которые я не прошу...

— Можете и просить — толку не будет.

— Да, вы порядочный человек, я это ценю, но если бы договоренность почему-либо утратила силу, кого-то из этой шестерки вы пригласили бы?

— Да.

— Или все шестерых?

— Пятерых.

— Понятно. Это все интересные люди?

— Да, безусловно.

— Скажите, а вот у вас политическая самоцензура есть?

— Нет.

— И вы никогда не бьете себя по рукам?

— Нет, я только... Знаете, в 30-х годах в Соединенных Штатах Америки был член Верховного Суда Оливер Уэнделл Холмс-младший, так вот, он как-то сказал: «Даже самый строгий, охраняющий свободу слова закон не сможет защитить человека, который умышленно крикнет в переполненном театре: «Пожар!!!» и вызовет панику». Это ограничение свободы слова? Да, но называется оно ответственностью. Я все время пытаюсь доказать, что воля и свобода — разные вещи: воля — что хочу, то и ворочу, а свобода — штука ответственная. Самый безответственный человек — раб, от которого ничего не зависит: за него отвечает хозяин, а самый ответственный — он же и самый свободный, и я понимаю, что в ответе перед людьми, которые меня смотрят и слушают.

— Вы это имели в виду, когда в одном интервью заметили: «Мы плохо понимаем, что такое свобода»?

— Да, ну конечно.

— На ваш взгляд, хоть какая-то цензура сегодняшнему телевидению нужна?

— Нет.

— Оно что же — само набрасывает платок на свой роток?

— Именно, и в этом нет ничего хорошего, но если вы считаете самоцензурой мое решение не кричать: «Пожар!» в битком набитом театре, тогда мы говорим о разных вещах. Самоцензуру только страх порождает, а ответственность — это совсем другое.

— Вы заявили: «Для журналиста существует лишь одно табу — на ложь»...

— Ну да!

— Сегодня по-настоящему независимые журналисты в России есть?

— Наверное — смотря опять-таки, как понимать независимость. Естественно, ты зависим всегда от хозяина, от начальника, от рейтинга — так уж устроена жизнь, но если понимать «независимый» в истинном значении этого слова, то да, журналисты такие есть, хотя обстоятельства этому не способствуют. Мои коллеги, во всяком случае, работающие в «Новой Газете» и на радио «Эхо Москвы», независимы.

— 14 лет вы были президентом Академии Российского телевидения и как человек, знающий эту кухню изнутри, сказали: «Сегодня российский телеэфир представляет собой причудливую смесь, состоящую из окровавленных тел, нескончаемой стрельбы, рассчитанного на интеллект больного лабрадора юмора, бодряческого, перебиваемого душераздирающими криками пытаемых садистами людей, смеха и пошлых до тошноты интервью с так называемыми звездами». Какое же у этого телевидения будущее?

— У того, которое вы только что обрисовали, будущего нет — оно неизбежно умрет.

— Я вот подумал: какое прекрасное ТВ родилось на волне перестройки...

— Да, оно очень интересное было, но давайте не забывать вот о чем: то телевидение пришло с гласностью, благодаря чему журналисты оказались на передовых позициях и вообще героями стали страны. Вспомните: «Взгляд»...

— ...«До и после полуночи»...

— ...«Телевизионную службу новостей» — ТСН...

— ...ленинградские программы «600 секунд» и «Пятое колесо»...

— У журналистов возникло тогда ощущение, что они, так сказать, мессии, что они спасают страну, что они рыцари на белом коне, но это глубокое заблуждение.

— Чуть-чуть понесло?

— Не чуть-чуть, а как следует, и в результате это очень журналистике навредило, потому что журналист — он не первое, не второе и не третье, у него есть одна обязанность: информировать, а не высказывать непременно собственное мнение по тому или иному поводу — понимаете?

— Понимаю...

— Я говорил Тане Митковой: «Танечка, ну не надо в новостной программе демонстрировать свое отношение». Она сразу: «Как? Почему?». — «Да потому, — объяснял я, — что так строится английская журналистика, американская». — «Но мы же в России живем», — отметала она мои доводы, и это правда, тут не поспоришь. Они исповедовали совершенно другой подход, и то телевидение все-таки было телевидением мнений, хотя эти мнения были очень важны для населения, никогда ничего другого не слышавшего.

— Требовалось выпустить пар...

— Да, но это была очень своеобразная журналистика — она не ставила себе целью информировать, показывать: этот так думает, тот так, еще кто-то эдак и вот вам картина — дальше соображайте сами, а теперь необходимо, чтобы в России (на Украине, я думаю, тоже) появилось настоящее общественное телевидение, эдакое отечественное «Би-би-си», которое не нуждается и не зависит: не нуждается в рекламе и не зависит от власти...

— ...а также от олигархов...

— Олигархов нет больше, послушайте! Олигарх, если по-настоящему, это человек, который не только богат, но и имеет власть, а в России эти люди имеют сегодня деньги, — да! — которыми могут на что-то как-то влиять, но политических рычагов у них нет.

— В Украине пока не так...

— Это я знаю, но все-таки общественное телевидение, которое существует в 49 странах: по всей Европе, в Соединенных Штатах, в Канаде, в Японии, Гонконге, — вот оно может быть флагманом. Конечно, помимо него, должно быть коммерческое ТВ — главным образом, как мне кажется, такое, которое зритель заказывает пакетами (хочу смотреть то, то, то и за это плачу). Такое телевидение тоже жить будет, и, кстати, «НТВ-плюс» в этом смысле довольно удачная штука, а вот то, что вызывает у меня отторжение (и мои довольно резкие слова актуальности не потеряли), — это совершенное оглупление, отупление, оболванивание народа...

— Сознательное?

— Мне трудно об этом судить, я не думаю, что сидят какие-то дяди и говорят: «Вот как бы еще сильнее народ оболванить?».

— С другой стороны, чем больше человек болван, тем меньше он думает о политике, правда?

— Возможно... Как мне кажется, все очень просто: коммерческое телевидение нуждается в рейтинге, поскольку рекламное время тем дороже, чем больше аудитория смотрит ту или иную программу, а значит, моя задача — поиск общего знаменателя, того, что способно как можно больше людей зацепить...

— То есть ставку приходится делать на усредненно-дебильного зрителя?

— Я бы таких формулировок избегал, но это уже — хочешь ты того или нет! — ведет к снижению уровня вещания, нивелирует программы. Во всем мире так: вместо того, чтобы пытаться чуть-чуть поднять уровень зрителя, ищут: а где уязвимая точка, и как можно ниже его опускают — это проблема не только российская...

Kuki Anna
19.08.2011, 18:31
— Трудно представить, что человек, который так блестяще выражает собственные мысли и владеет таким изысканным литературным языком, начал учить русский лишь в 18 лет, а до этого ни слова по-русски не знал...

— Ну, я знал «да», «нет»...

— ...«мама», «папа»...

— Нет, мама и папа было лишь по-французски.

— Фантастика! Во сколько лет вы смогли сказать: «Я уже русским владею»?

— Думаю, года через два после того, как начал его учить.

— Сколько всего языков вы знаете?

— Три на высоком уровне: русский, английский и французский, и еще три как не родные: испанский, итальянский и немецкий.

— Для вас знание шести языков не обременительно?

— Ну что вы — это большое счастье! Я так жалею людей, которые не говорят ни на каких языках, кроме собственного, да и им обычно плохо владеют... Когда приезжаешь в какую-либо страну и можешь свободно общаться — это такой кайф! Я сожалею, что не выучил, например, японского, потому что Япония необыкновенно мне интересна. Я там был — ну и что? А ничего. Они думают, что говорят по-английски (ни одного понять слова нельзя), а я и не думаю, что могу объясниться по-японски.

— Вы, повторюсь, родились в Париже, жили и в Соединенных Штатах Америки, и во Франции, и в Германии — вы ощущаете себя человеком западного менталитета?

— Да, абсолютно.

— С какой же страной идентифицируете себя сегодня?

— Однажды мы плыли на одном теплоходе с Шимоном Пересом, который возглавлял тогда, кажется, партию «Авода», и он пригласил меня поужинать. Человек замечательный, интересный...

— Мудрый?

— Очень, и глаза у него совершенно потрясающие — древние, по-еврейски печальные. Мы разговаривали, и в какой-то момент я сказал: «Господин Перес, у меня есть проблема. Я родился во Франции от французской матери, католички, поэтому быть евреем не могу по определению, правда, папа мой был русским евреем, но атеистом — он вообще все еврейское отрицал. Я рос во Франции, в США, ныне живу в Советском Союзе и не могу понять: кто я? — может, вы мне поможете?». Перес прекрасно говорит по-английски, но с сильным еврейским акцентом, и, если перевести, он мне ответил примерно так: «Если ви не знаете, кто ви, то скорэе всего ви еврэй». Я просто упал (смеется) — это было настолько смешно. Он вообще невероятный умница с великолепным чувством юмора.

— Говорят, будучи студентом МГУ, вы с кем-то подрались и чуть за решеткой не оказались...

— История чудная... Я учился на Моховой в центре Москвы, а химический практикум у нас на Ленинских горах проходил, и я тогда (дело было на первом курсе) сдружился с однокашником Семеном Мелинковским — парнем невысокого роста и с очень семитскими чертами лица. С нами были две девушки, которые более-менее часто нам уделяли внимание, и вот как-то после практикума (стояла зима, поэтому уже было темно) мы пошли на автобусную остановку. Ждем свой 23-й маршрут, а в это время подходит студент-геолог. Тогда, я замечу, геологи были высшей кастой: романтика и все прочее...

— «Держись, геолог, крепись, геолог»...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/8dad4ce-02.jpg
С дочерью Катенькой, 60-е

— Вот-вот, причем у них, единственных в университете, была черная форма с золотистыми вензелями. Этот парень был сильно поддатый и к девушке Семена стал заигрывать, приставать, на что тот сказал: мол, давай отсюда, вали. Геолог поморщился: «А ты, жидовская морда, молчи!», ну а я по моим американским привычкам знал, что на такие выпады реагировать надо сразу — развернулся и дал ему в рожу.

— А навыки были?

— Безусловно — в Америке дрался много. Геолог упал. Я подождал, пока он встанет...

— ...и дали еще раз...

— Да.

— О-о-о!

— После этого он почему-то уже не встал, и тут появилась, конечно, милиция — когда не надо, так тут как тут. Взяли меня под белые ручки и потащили в машину, а Семен, между прочим, со мной не поехал, поэтому и правда жидовская морда (смеется). Короче, когда в отделение милиции привезли, молоденький лейтенант меня допросил, записал с моих слов показания и бумажку подсовывает: «Подпиши», а через какое-то время сообщил: «Тебя вызывает начальник».

Привели меня в другой кабинет, сидит человек, что-то пишет, иногда на меня поглядывает. «Ну, расскажи, — говорит, — как дело было». — «Да я уже все написал», — отвечаю, а он опять: «Нет, расскажи!». Ну, описал я, как да почему, а у него снова вопрос: «Что это у тебя за акцент? Ты откуда такой взялся?». — «Из Америки», — не стал отпираться я. «Значит, в Америке споры вот так разрешают — кулаками? Нет, у нас тут Советский Союз, и если тебя еще раз обидят, приходи к нам, пиши заявление». Потом спрашивает: «Ты знаешь, что с тем парнем произошло?». Я плечами пожал: «А что? Ну, дал я ему по морде». Начальник укоризненно покачал головой: «Ты ему челюсть сломал, а за это пять лет могут дать — у нас так вот». Я молчу...

В общем, взял он мою бумажку, разорвал и погрозил пальцем: «Запомни наш разговор! Ну, иди». Я вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и случайно обернулся. На двери была табличка: начальник такого-то отделения милиции полковник Коган (смеется). Это прямо литература, потому что, когда у меня первый был телемост, он мне позвонил.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/c8789fe-03.jpg
В соавторстве с Иваном Ургантом Владимир Познер сделал увлекательный цикл программ «Одноэтажная Америка»

— Коган? Да вы что?

— Уже в отставке, спросил: «Ну как там с мордами? Больше никому челюсти не ломал?».

— «В Америке, — вы признались, — меня били за то, что я защищал негров, а тут оказалось, что я плохой, потому что еврей»...

— Куда же деваться? (Смеется).

— Ваша дочь Катя — пианистка...

— В первую очередь она композитор, живет в Берлине.

— Тоскливо вам оттого, что она не с вами, не рядом?

— Разумеется — я просто очень ее люблю и по ней скучаю, поэтому довольно часто летаю в Берлин, и она приезжает в Москву. Ну и потом, понимаете, я же ребенок военный и немцев ненавидел люто. Когда мы, наконец, уехали из Германии, я поклялся, что ноги моей в этой фашистской стране больше не будет...

— ...и вас можно понять — столько страданий она принесла миру...

— Да, а моя любимая Катя уехала в Германию и вышла там замуж за немца, так что права знаменитая английская пословица: «Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Я из-за решения дочери очень переживал — так презирал Германию, что, когда к ним с мужем приезжал, у меня пропадал аппетит. От немецкой речи прямо мороз шел по коже, но постепенно это преодолел, и должен сказать, что сегодня снимаю перед немцами шляпу за то, как упорно они вытравливают фашистскую идеологию — и говорят, и в учебниках об этом пишут, и детям все объясняют. Причем не кивают на кого-то: мол, виноват Гитлер, нацисты, а каются: это мы, это наш немецкий народ сделал.

— И скинхедов там нет...

— Во всяком случае, бритоголовым разных мастей трудно придется — мой внук Коля, который там родился и учится, обо всем мне рассказывает.

— Теоретически поселиться в Германии вы бы смогли?

— Нет.

— Ни за что?

— Ни за что.

— По слухам, однажды, уже живя в Советском Союзе, вы чуть не сбежали в Америку...

— Это правда — просто мне так все надоело, что я решил...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/51ea875-04.jpg
С дочерью Екатериной, зятем и внуками Колей и Марией. Екатерина Чемберджи — композитор и пианистка, живет в Берлине.

— ...пора!..

— ...попробовать. Сказал об этом отцу...

— Какой это был год?

— 58-й...

— Так быстро все поняли!

— Я очень скучал, здесь все не мое было, причем политическая подоплека отсутствовала — просто хотелось домой, но папа рассвирепел страшно: «Если попробуешь, я сделаю так, чтобы тебя посадили».

— Ого!

— После этого мы сильно поссорились, разругались и долгие годы фактически были чужими.

— Ему здесь, выходит, нравилось?

— Не знаю, но он не мог признать, что совершил, может, ошибку, и никогда, ни разу, даже намеком не дал мне этого понять. Все-таки Россия — его страна: отец здесь родился, и, так или иначе, это его дом, хотя он очень любил Францию.

Что интересно, бежать я решил через границу с Норвегией.

— У вас что же — и план был?

— Конечно: сперва собирался доехать до Мурманска, а потом...

— ...по льду?

— По льду или как получится. На самом деле, я бы, конечно, попался и уже наверняка сидел бы — слава Богу, нашелся умный человек, с которым я поделился своими идеями: он меня отговорил...

— Владимир Владимирович, так вы лихой!

— Вообще-то, да (смеется).

— С Иваном Ургантом вы сделали прекрасный цикл программ «Одноэтажная Америка», а вот ностальгия во время пребывания в Соединенных Штатах вас посещала?

— Нет, и вы знаете, ностальгия бывает только в том случае, когда не можешь куда-то поехать, а я американский гражданин и в любой момент могу сделать всем ручкой: «Ребята!»... Сел и полетел...

— Главное, чтобы извержение очередного вулкана не помешало...

— Как минимум. Должен признаться, что в таком путешествии попадаешь в места, куда никогда не поехал бы, встречаешься с людьми, с которыми обычно не общаешься, потому что работники бензоколонок — это не твой круг. Все это совершенно по-другому представляет страну, и я, например, для себя открыл ее заново. Потрясающе интересно, но никакой ностальгии, конечно же, нет — а что ностальгировать?

— «Имей я право выбора, — вы сказали, — предпочел бы иное время и иную страну» — какие, если не секрет?

— Ренессанс меня страшно прельщает, и я думаю, что Франция или Италия времен ренессанса...

— ...вполне подойдет!

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a83448f-05.jpg
Первая супруга Владимира Познера — филолог и переводчица Валентина Чемберджи

— ...это было бы необыкновенно интересно. Да, и если бы мне предложили: вы можете взять интервью у кого хотите, из тех, кто когда-либо на земле жил, у меня есть одна кандидатура — человек, стоящий особняком. Зовут его Леонардо да Винчи.

— ...неплохой выбор...

— ...поэтому я бы и в той эпохе был журналистом...

— Только не на Первом канале...

— Даже (смеется) не на телевидении.

— «У меня, — это я вас снова цитирую, — три любимых занятия — брать интервью, играть в теннис и общаться с близкими мне людьми...

— Верно.

— «Мне интересно, — опять-таки утверждаете вы, — говорить с людьми, которые изменили жизнь миллионов». У кого из великих сегодня вы хотели бы взять интервью?

— А почему непременно великих? — есть люди, которые перекроили жизнь человечества, не будучи таковыми.

— Разве такое возможно?

— А как же?! Австрийский физиолог Людвиг Хаберланд, например, который придумал противозачаточную пилюлю, — его же никто не знает, но он изменил жизнь просто тотально, а тот, кто изобрел микрочип? Вряд ли вы слышали о болгарине по фамилии Атанасов, которого тоже не знает никто, но чью роль в развитии информатики переоценить трудно, — для меня это те, кого я называю влиятельными. Есть Горбачев — великий, который изменил жизнь миллионов, а есть невеликие, сумевшие что-то такое сделать, и меня страшно интересует: а что из себя этот влиятельный человек представляет, в чем видит свою роль, как ее понимает...

— ...и каков, собственно, механизм его влияния?

— Ну, конечно.

— Знаю, что вы хотели взять интервью у Ходорковского прямо в камере и по этому поводу звонили даже лично Устинову, который был тогда Генпрокурором, — вы действительно рассчитывали, что к Ходорковскому вас допустят?

— Я полагал, что есть один шанс из тысячи...

— ...и попробовать использовать его все равно надо?

— Обязательно. Кстати, эта точка зрения: «По крайней мере, попробовал» является для меня...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/8d4b36f-07.jpg
Со второй женой Екатериной Орловой, директором программы «Школа Познера»

— ...определяющей?..

— ...лозунгом, которому следую неукоснительно.

— Вы позвонили Гепрокурору, и он взял трубку?

— Да, Устинов — он меня знал, был пару раз во «Временах». Я ему объяснил: «Вот такая идея»... Он задумался: «Я должен этот вопрос провентилировать», а спустя время сказал: «Нет!». Наверное, посоветовался...

— Кого из нынешних политиков вы уважаете?

— Ангелу Меркель, Барака Обаму... Еще не могу чего-то определенного сказать по поводу Медведева.

— Но очень хочется...

— Безусловно. Кого еще? В прошлом — Манделу: этого человека я почитаю.

— Вы упомянули Обаму — одно время мне показалось, что вы в вашем президенте разочаровались...

— Не то чтобы разочаровался, но ожидал от него чуть-чуть другого. Мне кажется, ему не хватает решительности, решимости: Обама должен понимать, что он — последняя инстанция. Вот Трумэн это понимал... Когда все время кому-то передают дело... По-английски это называется «passing the buck» (передавать ответственность, отфутболивать. — Д. Г.), так вот, Трумэн говорил: «Это buck заканчивается здесь, на моем столе — я принимаю решение». Ему, кстати, принадлежит еще одна замечательная фраза: «Если вы не выносите жара, уходите из кухни». В Обаме мне не хватает немножко такого: вот будет так! Конечно, ему трудно, ну а вообще, то, что его выбрали, — поразительная для Америки вещь.

— Могли ли вы подумать о таком в 52-м, уезжая из Штатов?

— О чем разговор — конечно же, нет! Наверное, мой список не полон — если прикинуть, есть еще целый ряд государственных деятелей, вызывающих у меня уважение, просто сегодня, если уж так, по правде, великих на этом поприще нет (неважно причем, какого они цвета). Была вот плеяда: Рузвельт, Черчилль, Сталин, Гитлер, де Голль, Мао Цзэдун — это все
во-о-о какие фигуры, крупнейшие, а теперь нет, и непонятно почему — такое время... Или, скажем, итальянское было кино, величайшее в мире: Феллини...

— (Вместе) ...Антониони, Дзеффирелли, Висконти...

— Снимали Бог знает что, а сейчас итальянского кино вообще нет. Почему? Да кто его знает! Мы, к счастью, не ведаем, почему такие вещи происходят.

Kuki Anna
19.08.2011, 18:32
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/b202e3e-06.jpg
Третий раз Владимир Владимирович женился после 70-ти на продюсере Надежде Соловьевой.

— Сегодня интернет — одно из самых великих изобретений человечества...

— ...конечно...

— ...а вы, насколько известно, с Биллом Гейтсом общались...

— Общался.

— Можно его великим назвать?

— Да, безусловно. Внешне весьма неприметный очкарик — дважды не взглянешь: да никакой! Мне сказали: «На интервью у вас 20 минут — не больше, и имейте в виду: если ему будет скучно, встанет и уйдет».

— Время — деньги...

— Ну, скорее, он сделал бы так: (разваливается в кресле, как пьяный, закатывает глаза). Мы полтора часа с ним беседовали, и он меня совершенно потряс, потому что я думал: «Ну, технарь, терминами будет грузить...». Мы говорили о Древнем Риме, о Древней Греции, о том, как было организовано там образование и как это можно перенести в сегодняшний день. Интереснейший человек, необыкновенный!

— Не на пустом месте его миллиарды возникли...

— Уф, да что вы!

— Я, признаться, внимательно смотрел вашу программу с Никитой Сергеевичем Михалковым, причем интересно было вдвойне, потому что накануне сам делал с ним интервью. Какое впечатление он на вас произвел?

— Ну, Никиту Сергеевича я хорошо знаю... Человек он, конечно же, выдающийся, гигантский талант — по крайней мере, был. Создал, на мой взгляд, совершенно прекрасные фильмы «Пять вечеров», «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Несколько дней из жизни Обломова» и, кстати, «Утомленные солнцем» («оскароносную» имею в виду картину). Все! Он прекрасный актер, лицедей, поэтому с ним разговаривать, его наблюдать всегда интересно. Всегда!

— А дальше?

— А дальше — ничего.

— Циник?

— Абсолютнейший.

— Лжец?

— Думаю, да. Мы с ним расходимся, так сказать, на 180 градусов, ну, абсолютно — и он это знает, и я знаю. Ну что ж, тем более интересно его пощупать — он все равно себя проявляет. Кстати, его брат Андрон, которого все называют Андреем, ныне тоже абсолютный циник, но он совершенно другой.

— Вы были одним из переводчиков «Авторизированной биографии «Битлз» — любите эту группу?

— Не то слово.

— На вас, на ваше развитие мощное влияние они оказали?

— Дело в том, что я вообще с ранних лет очень люблю музыку: и классическую, и джаз, а когда был маленьким, еще в Америке, у нас была домработница по имени Джулия Коллинз — невысокого роста и гигантской толщины женщина, которая учила меня танцевать.

— Необъятная, да?

— Именно, но когда с ней танцевал, ощущение было, что держишь перо — легкость несусветная. По воскресным дням с разрешения моих родителей она привозила меня в Гарлем, в церковь, где пели, а потом водила на всякого рода джем-сейшны. Кого только я там не видел: и совсем молодую Эллу Фицджералд, и только начинающего Чарли Паркера, и уже весьма известного Луи Армстронга — ну всех!

— Они приходили вот так запросто?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/f9b6262-08.jpg
Вместе с братом Павлом — историком, доктором наук — Владимир Познер открыл в Москве ресторан «Жеральдин» — в память о матери и названный ее именем

— Да, поэтому я обожаю джаз и...

— ...особенно негритянское пение, наверное?

— Ну, я считаю, другого нет, а что касается белой американской музыки, такой, как фолк, кантри, то я познал ее через великого американского фолк-певца и музыканта Пита Сигера, поэтому все это во мне сидит, и «битлы» для меня — очередной этап. Кстати, не только на меня — они и на Советский Союз повлияли совершенно реально.

— Сквозь железный пробились занавес?

— Абсолютно, а к нынешней музыке — к современному року, тем более к рэпу — отношусь безразлично, как и к эстраде. Я очень любил Высоцкого, Окуджаву — там есть о чем говорить. Были и другие замечательные исполнители, а вот попса совершенно меня не трогает.

— Помимо всего прочего, я вас уважаю за то, что вы не стесняетесь признаваться в своем атеизме. Однажды, помнится, вас спросили, что бы вы сказали Господу, если бы была возможность с ним встретиться, и вы ответили, что задали бы ему вопрос: «Как же тебе не стыдно?». Это очень смело звучит сегодня, когда церковь так мощно влияет на всю общественно-политическую жизнь России и когда на российских каналах батюшек показывают больше уже, по-моему, чем всех остальных...

— (Вздыхает).

— Вам не претит засилье черных ряс на телеэкранах?

— Мне это отвратительно.

— И вы повторили бы это, если бы пригласили к себе в программу патриарха Кирилла?

— Я приглашал, но они же ко мне не приходят. Как-то раз позвонил их представитель — из группы связей с общественностью, представился и говорит: «Хотели бы появиться в вашей программе?». Я: «Буду рад, но мою позицию знаете?». — «Да, мы о ней осведомлены». — «Я буду задавать вопросы, которые вам не понравятся: и о вашей агрессивности, и о том, например, как вы относитесь к людям, которые совсем недавно размахивали партийными билетами, а ныне крестами. Мне о многом хочется вас спросить». Он: «Мы не боимся». — «Хорошо. Кто будет гостем?». — «Епископ, митрополит какой-то». — «Жду звонка». Это было месяца три назад, и я до сих пор жду. Нет, понимаю, что патриарх ко мне не придет...

— ...для него это смерти подобно...

— Ну и потом, по чину ему не положено — это все равно что Папа Римский в чью-то программу пришел бы. Нет, не придет. Так же, как президенты не приходят.

— Даже к Ларри Кингу в студию не пожалует?

— Никогда в жизни! Слушайте, Ларри Кинг — это абсолютно, на мой взгляд...

— ...чересчур раскрученный персонаж?..

— ...дутая личность. Почему все к нему ходят? Потому что ни одного неприятного вопроса не задает — это факт! Помните, когда к нему Путин пришел, Кинг спросил его: «Скажите, а что случилось с подводной лодкой «Курск»?», и этот ответил с ухмылкой: «Она утонула». Кинг кивнул: «Хорошо» — и дальше пошел, так какой же он интервьюер, как это, вообще, возможно?

— А вы бы на его месте как реагировали?

— «Господин президент, — сказал бы, — я в курсе, что она утонула (спасибо за то, что подсказали!), но спрашиваю не об этом» — и дальше развил бы тему...

— «Мне все равно, — утверждаете вы, — кто патриарх, я к самой церкви отношусь негативно. Религия — это нечто другое, это философское представление о мире, а вот церковь — инструмент, напоминающий мне ЦК КПСС. Почему эти люди считают, что лучше меня знают, как надо жить? — я вообще опасаюсь, когда вижу, что церковь сильно стремится к власти». Как вы относитесь к желанию ввести в российских школах Закон Божий?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/36a5705-09.jpg
Телемост «Ленинград — Бостон» (1986 год)

— Слава Богу, этого сделать не дали — ввели предмет, который называется «Основы православной культуры»: его изучают факультативно, по желанию. Что значит «православная культура», я не очень-то понимаю, тем не менее отношусь к этому резко отрицательно. Вот если бы историю религий учили, причем не священник бы преподавал...

— ...а историк хотя бы...

— ...если бы изучали христианство с его разными течениями, ислам, буддизм и иудаизм как четыре главные мировые религии, это было бы очень полезно, но не о том же идет речь. Вообще, человек, который не читал Библию, который Коран в руках не держал...

— ...безграмотен и необразован...

— ...да просто лишил себя гигантского и важнейшего пласта истории, потому что роль религии огромна, но это уже из другой области.

— Вы не боитесь, что закончится наша беседа, вы поедете домой, а Господь за богохульство вас покарает?

— Ну, поскольку я неверующий, не боюсь совершенно, а потом, вы знаете, я делаю некоторые добрые дела. На всякий случай — а вдруг? (Смеется).

— Вы один из немногих, кто открыто выступает за право на эвтаназию...

— ...да, это так...

— ...и лично мне эта позиция очень близка, но почему же в большинстве стран политики ее отвергают?

— В первую очередь ее не принимают многие врачи. У них один ответ: «Я обязан бороться за жизнь человека до самого конца».

— Хм, а такой доктор не ставит разве себя на место больного, которому невмоготу жить?

— Ну, он дал клятву и должен спасать до последнего вздоха. «Случаются ведь, — говорит, — чудеса, бывает, что человек приговорен, а все-таки мы его с того света вытаскиваем. Редко, но это бывает, поэтому поддерживать эвтаназию мы не можем», и я это понимаю.

— Эвтаназию между тем поддерживаете...

— Да, потому что не врач и считаю, что имею право сказать: «Все! Хватит! Не хочу больше терпеть!».

— Если бы, не дай Бог, что-то с вами случилось, вы бы тоже сказали: «Все!»?

— Да, безусловно.

— Будет ли, на ваш взгляд, в России введено право на эвтаназию?

— Честное слово, не знаю, и вообще не люблю этих гаданий. У меня нет хрустального шара, чтобы, посмотрев на него, объявить: «Я вижу там это и то».

— Вы высказываетесь также за легализацию наркотиков — почему?

— Послушайте, до тех пор, пока в Кабуле можно будет купить за 100 долларов или выменять на пару сапог килограмм опиума и, переработав его в полкило героина, за 300 тысяч продать, эту проблему вы не решите. Там барыши неслыханные, на уровне торговли оружием, вы можете отрезать наркодилерам руки, ноги и все, что угодно, — не поможет. Значит, единственный способ бороться с мафией, то есть с криминалом, — лишить этот товар прибыльности. Да, если вы станете продавать его в аптеках, все равно наркоманы будут, но не станет людей, которые это дело толкают, приходят в школы и постепенно приучают детей к наркотикам. Это кончится, потому что пропадет интерес, поэтому я сторонник легализации с одной целью — чтобы нанести удар по наркомафии во всем мире, но только и легализация должна тоже состояться повсюду, иначе ничего не сработает.

— Вы состоявшийся, самодостаточный, реализованный человек, тем не менее знающие вас люди утверждают, что вам свойственно самоедство...

— (Смеется). Они, сволочи, правы!

— Да? Ну уж вам-то чего себя поедом есть?
С Дмитрием Гордоном. «Я счастлив в своей работе, нашел себя и получаю колоссальное удовольствие от того, чем занимаюсь»

— Не знаю, но так уж устроен. Фил Донахью, мой ближайший друг, говорит: «Послушай, ты крещен, как католик, и рожден, как еврей, — для самоедства самое что ни на есть то» (смеется).

— Как вы относитесь к многочисленным пародиям на себя?

— Замечательно.

— А кто из пародистов вам нравится больше?

— Трудно сказать — кто-то из них более талантливый, кто-то менее, но почти всегда это смешно, и потом, как американцы говорят: «Нет плохих статей, кроме некролога», так что... Да ради Бога! — я вообще считаю, что надо уметь над собой смеяться. Англичане вот чем хороши? Они потрясающе умеют над собой смеяться. Мы — нет, сразу начинаем обижаться.

— А мы злые?

— Не в этом дело. Не думаю, что злые, просто нет этой культуры, умения действительно получать удовольствие. Бывают, естественно, недобрые на меня шаржи, когда изображают идиотом каким-то, — над этим смеяться трудно...

— ...однако приходится...

— Ну бывает же, да. Но все-таки надо уметь держать удар, и пародии я очень приветствую.

— В Москве вы открыли ресторан «Жеральдин», названный по имени матери...

— Да, вместе с братом.

— Это сегодня хороший бизнес?

— Мы вообще-то не рестораторы и открывали его не как бизнес — именно в память о нашей любимой маме, к тому же мой брат находился в довольно трудном финансовом положении...

— Он младше вас?

— Да, на 11 лет. Павел — доктор наук, но область его специализации — средневековая вьетнамская история, которая не слишком в нынешней России востребована...

— Даже во Вьетнаме, я думаю, тоже...

— Вот-вот! Нам удалось найти очень хорошее место и сделать эту brasserie — то есть по уровню что-то среднее между бистро и рестораном. Брат — директор, он каждый день там с утра до вечера и как-то выпрямился, стал, слава Богу, кое-что зарабатывать. В этом смысле наш бизнес нормальный, но мы не загадываем: вот, дескать, откроем еще один ресторан, еще... Это такое очень отдельное, симпатичное, сугубо французское заведение с литературными вечерами, где люди могут бутылку вина выиграть и так далее, — я, в общем, доволен.

— Вы вспоминали Фила Донахью, телемосты с ним, а ведь это оттуда пошла крылатая, разлетевшаяся на весь Советский Союз фраза, которую до сих пор очень часто цитируют: «У нас секса нет!»...

— Вы правы, но это совершенно не соответствует тому, что было сказано.

— А что было сказано? «У нас секс есть!»?

— Это прозвучало во время телемоста «Ленинград — Бостон», где общались женщины с женщинами. Довольно пожилая жительница Бостона посетовала: «Вот у меня есть внук, и он все время торчит перед экраном, а там насилие, кровь и в телерекламе все крутится вокруг секса. Есть ли у вас такая телереклама?», и тогда одна наша дама, бросившись на амбразуру, начала отвечать так: «Ну, секса у нас нет — мы категорически против этого». Громовой хохот продолжение: «Секс у нас есть, но нет рекламы» (что было тогда правдой) заглушил, но этого никто уже не услышал, и сколько бы раз потом я ни пояснял, что ленинградка сказала совсем не так, все бесполезно — сложился уже миф: твердый и навсегда.

— Я обожаю красный цвет и в течение всей нашей беседы смотрю на ваши очаровательные ярко-красные носки. Евгений Киселев рассказывал мне, что в пору его молодости вы были признанным модником — получали посылки из-за рубежа, ходили всегда изысканно, элегантно одетым, и разумеется, на вас, такого красавца и настоящего, как он сказал, плейбоя, отчаянно засматривались женщины...

— (С наигранным возмущением). Ну что Женя говорит ерунду? Никаких посылок из-за границы я не получал.

— Да?

— Это глупости! Бывало, что приезжали какие-то папины друзья и что-то там привозили, и вообще, я не модник. Ну как вам сказать? Мода мало меня интересует — главное, чтобы было хорошо в том, во что я одет. По-видимому, каким-то вкусом Бог наградил, но я никогда не был озабочен тем, какие у моего пиджака лацканы и такой ли или сякой галстук, — меня это просто не волновало. В то же время утверждать, что к одежде отношусь безразлично, не могу, потому что должен себя чувствовать в ней комфортно.

— Вы недавно признались, что никак не думали, что в 76 лет влюбитесь, но ведь не зря еще Пушкин писал: «Любви все возрасты покорны»...

— Вообще-то, в свою частную жизнь впускать никого не люблю, но могу вам сказать, что влюбился не в 76. Это сейчас мне столько, а жизнь моя круто изменилась пять лет назад, когда мне был 71 год. Я был женат 37 лет, очень любил свою жену и никогда не думал, что такое может произойти. На всякий случай, чтобы ваши замечательные читатели не подумали, что я 20-летнюю красотку нашел...

— ...скажу: «Ей 18»...

— (Смеется). На самом деле ей сейчас 55, то есть вполне зрелая женщина.

— Вы замечательно выглядите, у вас совершенно молодое (может, потому что одухотворенное?) лицо — в чем секрет вашей прекрасной формы?

— «Виноваты», думаю, несколько факторов. Во-первых, наверное, гены все-таки роль играют, во-вторых, моя мама следила за мной, как по-французски положено — в смысле: что и когда ем, когда ложусь спать, не принимаю ли без нужды лекарства... Слушайте, я до 17 лет лежать в постели должен был в полдесятого — представляете? Следовательно, воспитание, а в-третьих, я счастлив в своей работе, нашел себя и получаю колоссальное удовольствие от того, чем занимаюсь. Думаю, это все... Ну, спортом еще увлечен — три раза в неделю играю в теннис просто потому, что люблю помахать ракеткой (хотя понимаю, что это надо), да по утрам фитнес, но все-таки вещи, которые перечислил сначала, первостепенны.

— Очень большой политик, бывший президент одной из постсоветских стран, как-то сказал мне: «Для меня главный барометр гласности и демократии в России — это Владимир Познер. Я внимательно смотрю его программу, слежу за его гостями, за вопросами, которые Познер им задает, и понимаю, в какую сторону Россия сейчас идет». Я признателен вам за это интервью, за то, что являетесь своеобразным барометром, и мне очень хочется, чтобы он всегда показывал ясную погоду...

— Ух!

— Знаете, я вот подумал: а чем же все-таки нашу беседу закончить? Может, расскажете анекдот — даже если это будет немножко диссонировать с общим настроем этого интервью, концовка получится эффектной...

— Анекдот? Ну, пожалуйста — он свежий, без «бороды», и мне страшно понравился. Подростку лет 15-ти рассказали, что, если он видит падающую звезду, надо загадать желание, и вдруг поздно вечером, перед сном, он ее увидел и стал лихорадочно что-то придумывать. Как-то не очень точно сформулировал, но все-таки кое-что загадал и лег спать, а утром, проснувшись, обнаружил в постели велосипед с сиськами.

— Ну что же, вот вам и падающая звезда!

Киев — Москва — Киев

Kuki Anna
20.08.2011, 19:31
Король комедии, уроженец Киева, народный артист России недавно отметил 80-летие

http://www.rusactors.ru/s/svetin/mihail_svetin-02.jpg

Блистательный лицедей Михаил Светин удивительно похож на солнечного зайчика: маленький, круглый, подвижный, заряженный энергией и оптимизмом... Глядя на него, невозможно сдержать улыбку, и совершенно не верится, что этот светлый человек, театральная звезда Санкт-Петербурга и наш ответ Голливуду, недавно отметил 80-летие.

То, что с юбилеем артиста лично поздравил президент России, за год до этого вручивший ему орден «За заслуги перед Отечеством», вряд ли прибавило Светину зрительской любви (и без того безграничной!), зато подчеркнуло важную государственную миссию смеха. Нынче на постсоветском пространстве клоуны, шуты, скоморохи и пародисты в особом почете: они не только развлекают, веселят и услаждают остротами слух, но и отвлекают хмурых граждан от неизбывных проблем, им — зеленый свет и гонорары в «зеленых»!

Дмитрий ГОРДОН

У Михаила Светина дар поистине уникальный — он может быть смешным, не гримируясь, не клея себе нос, не нахлобучивая парик и не корча рож, а то, что артиста в свое время наградили премиями «Золотой Остап» и «Золотой софит», лишний раз подтверждает: такой талант — на вес золота. Другой бы на месте актера давно конвертировал бы его в ходовую валюту, влившись в ряды какого-нибудь «Аншлага» или «Кривого зеркала», но Михаил Семенович очень взыскателен во всем, что касается творчества, и на понижение не работает. В юмористических телешоу не участвует, в сериалах практически не снимается, хотя вполне бодр и полон сил: в питерском Театре комедии, где служит уже 30 лет, играет четыре-пять спектаклей в месяц плюс столько же — в антрепризе.

Даже под дулом пистолета он не станет шутить о фекально-генитальных подробностях, тещах и знаменитостях, ни за что не будет прикалываться над бедными, пожилыми, убогими, обиженными Богом или людьми. Слишком уж Светин добр, чтобы высмеивать других, поэтому целью избрал самого себя — наивного, нелепого, неуклюжего, не слишком удачливого... Он свято блюдет главную заповедь всех больших комиков мира: копайся в себе, ищи свою боль, смотри на жизнь не только глазами автора пьесы или сценария, но и собственными.

В каждой из почти полутора сотен ролей, сыгранных им в театре и кино, есть элемент исповедальности, и ему таки есть что вспомнить, потому что судьба не баловала. «Пятая графа» и «неблагозвучная» фамилия Гольцман (Светиным он стал в 35 — после рождения дочери Светы) помешали ему получить высшее образование, за первых 12 актерских лет артист сменил шесть провинциальных театров: кемеровский, петропавловский, иркутский, пензенский и петрозаводский, а первую квартиру получил в 46 — после долгих скитаний по бесконечным подвалам и коммуналкам.

Впрочем, к бытовым проблемам Михаил Семенович относился легко — куда грустнее ему теперь сознавать, что неуемные амбиции рассорили его с признанными корифеями комедийного жанра — Аркадием Райкиным, Леонидом Гайдаем, Георгием Данелией, Эльдаром Рязановым... Даже со своим другом актером Игорем Дмитриевым мой собеседник побил горшки, да так и не успел перед его смертью помириться, а ведь тот ходил к питерскому мэру Анатолию Собчаку просить для Светина денег — на операцию по шунтированию сердца. Когда с грустью и непередаваемым юмором Михаил Семенович сетует на свой непростой характер, когда рассказывает о совершенных нелепых поступках, просчетах и глупостях, мне почему-то кажется, что для него это своеобразная смехотерапия.

Сегодня мы с ностальгией смотрим фильмы «Агония», «Афоня», «Не может быть!», «Двенадцать стульев», «Безымянная звезда», «Будьте моим мужем», «Чародеи», «Человек с бульвара Капуцинов», где он сыграл уморительных персонажей, и это ничего, что роли подчас маленькие — зато какой же большой артист! В отличие от многих коллег по комическому амплуа Светин никогда не мечтал сыграть Гамлета — его путеводной звездой был всегда Чарли Чаплин, ну а душой и сердцем он с теми, кто изо всех сил старается выбиться, но получает по голове.

Нет, не случайно моего друга больше всего любит простой народ — сравнив свою жизнь с судьбой известного комика, «маленькие» люди получают возможность почувствовать себя в этом жестоком мире менее одинокими...

— Дорогой Михаил Семенович, не знаю, насколько можно этому верить, но говорят, раньше, до операции по шунтированию сердца, вы без нитроглицерина не могли и шагу ступить — это так?

— Да, Дмитрий Ильич, и вправду не мог. Ну, первый шаг еще делал, но три уже было сложно, и чем дальше, тем все меньше и меньше расстояние осиливал без лекарств. Кстати, раз уже заговорили мы о таких грустных вещах, хочу вспомнить Сашу Демьяненко...

— ...легендарного Шурика...

— Поначалу он очень обижался, когда его так называли (грустно), — потом привык... Мы с ним дружили и играли спектакль «Дон Педро» — мой знаменитый, по пьесе Носова, — так вот, с сердцем у него была точно такая же ситуация — один к одному...

— Кто играл дона Педро?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/4d6ca31-02.jpg
С младшим братом Леней, конец 30-х

— Дон Педро у нас — это тот, о ком мы все время вели речь, но он так и не появлялся. Бразилец, который женится на племяннице моего напарника, личность таинственная. Чуть что — сразу дон Педро: красивый такой мужик, который хорош в постели, но существует только в мечтах, в разговорах...

Мы с Сашей вдвоем этот спектакль играли, и я видел, как потихоньку спиной к зрителям он иногда разворачивался, таблетку под язык — хоп! — и продолжал как ни в чем не бывало. Я это тоже делал, когда мы картину «Любимая женщина механика Гаврилова» снимали, — помню, танец с Гурченко репетировал и жевал, жевал... Просто не мог работать, но старался, чтобы никто этого не видел, — почему-то стыдно было болеть. Пилюлю в рот — бац! — и поехали танцевать. Я говорил Саше: «Тебе нужна срочная операция», — буквально до ссоры у нас доходило, но он ни в какую — страшно боялся...

— ...и умер...

— Это на самом деле элементарно: Саша расширял то и дело сосуды, потому что кровь в сердце не поступала — точнее, ее поступало мало, кислорода отчаянно не хватало. В результате начала грудина болеть — и все, а надо было сделать шунты...

— Актеры, увы, весьма впечатлительны, и когда Евгений Евстигнеев приехал в английскую клинику...

— ...ой, эту историю я знаю!..

— В общем, когда ему нарисовали его сердце и сказали: «Из-за того, что три сосуда забиты полностью, а четвертый — на 90 процентов, вы можете умереть»... Благодаря своему гениальному воображению он представил себе смерть и, войдя в нее, как в очередную роль, скончался...

— Да, фантазия у него была настолько ярка, он настолько был впечатлительным... Гениальный артист!

— Вы ложиться на операционный стол не боялись?

— Нет, Дима мой дорогой, — я понимал, что это спасение, потому что смерть подступала все ближе, ближе и ближе...

— Вы это чувствовали?

— Ну конечно — совершенно четко, и если сначала принимал нитросорбид раз в три часа, то потом через каждые два с половиной, два, полтора... Когда дошло уже до 40 минут, пришел к врачу и сказал: «Надо на операцию мне, наверное». Она кивнула: «Да, Михал Семеныч, пора».

— Поразительно, а глядя на вас, и не скажешь, что такое перенесли...

— Ну а я и не хочу, чтобы говорили. Зачем?

— Вам, я открою маленькую тайну, недавно исполнилось 80...

— Я бы тебя попросил, Дима (наигранно-строго), не надо вот этого! Врачи предупредили меня, чтобы о своем возрасте не распространялся.

— Слушайте, но когда мы идем по улице, за вами невозможно угнаться — вы просто летите. Активный человек, непоседа...

— А я и по лестнице бегаю — тьфу-тьфу-тьфу! В какую плевать сторону? В левую? (Голову поворачивает налево). Тьфу-тьфу-тьфу!

— Однажды вы о себе сказали: «Я недоделанный взрослый» — действительно так считаете?

— Да, Димочка, я был и остался мальчишкой, и, слава Богу, возраста, который людей моих лет обычно сгибает, не чувствую, потому что такие спектакли играю — живые, с танцами, с падениями. Само собой, меня очень легко обмануть. Я доверчивый, гляжу на этот мир широко распахнутыми глазами.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/747090d-03.jpg
Армейское фото, Михаил Светин справа, конец 40-х

— Легче таким ребенком жить или все-таки взрослым, умудренным, все знающим?

— Думаю, что ребенком: взрослому сейчас вообще тяжело — честное слово! Какие-то неприятности я забываю быстро — просто отбрасываю их от себя, причем неосознанно.

— Вы родились в Киеве, прожили здесь много лет, а потом по всему Союзу вас помотало. Интересно, а украинский язык до сих пор помните?

— Ну звичайно — я ж навiть знявся зараз в кiно, де розмовляв українською мовою.

— Кого вы сыграли?

— Гiнеколога на селi. Ой-ой-ой, такий фельдшер Петро, мастер на все руки: и зубы он рвет, и роды принимает, и лечит — все делает.

— Главное — не перепутать...

— Ему да, но он уже опытный — по-моему, получился довольно смешной персонаж.

— Чтобы сыграть гинеколога, азы и тонкости профессии постигать нужно?

— А у меня консультант был — мой друг в Петербурге по этой части работает. Обычно, когда я с творческими встречами выступаю и рассказываю, что дружу с гинекологом, в зале это вызывает смех. Почему — хоть убей меня, не понимаю. Что смешного в словах: «У меня друг — гинеколог, который...»?

— Владимир Вольфович Жириновский, который разыскал в Костополе Ровенской области свои корни, претендует на то, чтобы ему вернули деревообрабатывающую фабрику, когда-то принадлежавшую его дедушке Ицхаку Эдельштейну. Я знаю, что ваша семья владела галантерейным магазином...

— Ой!

— Вы на возврат семейного бизнеса не претендуете?

— Дельная мысль вообще, Дима, надо подумать. Кстати, хороший был магазин — назывался «Товары из Варшавы»...

— Где он находился?

— В городе Крыжополе...

— ... название благозвучное...

— ...Тульчинского района Винницкой области. Кстати, фильм, в котором я розмовляв українською мовою, снимался в этих местах. Там же мой папа родился, и у меня фотография где-то есть: все родственники сидят — такие солидные люди, а в центре мой дедушка — респектабельного, купеческого вида и даже в пенсне...

— Деньги, выходит, в вашей семье водились всегда?

— И до сих пор, я бы сказал, водятся, но не большие — так, на мелкие расходы. Я же с 10 лет зарабатывать начал — кормил всех родных.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9e14e3e-04.jpg
С Людмилой Гурченко в картине «Любимая женщина механика Гаврилова», 1981 год

— Каким образом?

— Торговал в Ташкенте на рынке и продавал все подряд: чулки, платки, даже холодную воду из огромного чайника. Росточка я был очень маленького...

— ...и у вас брали лучше, чем у других?

— Ой, меня даже в милицию забирали — правда, потом выпускали. Не помню, с чайником или без, но... Я опять набирал туда ледяной, студеной воды (в Ташкенте же жарко!), подбегал к торговцам: «Муз дай су» (холодная вода по-узбекски). Меня подзывали пальцем: «Пацан, иди-ка сюда!». Обычно вместо денег что-то с прилавка давали. Добычу я в сумку забрасывал и приносил домой...

Потом на толкучке торговал. По соседству жила еврейская семья, а у них была машинка вязальная: стояли бобины, крутилось какое-то колесо, шло полотно — в общем, выходили оттуда чулки, и нам с мамой доверяли их продавать, но мама с этим плохо справлялась...

— В отличие от вас?

— Ну, я же это за ворованное выдавал, подыгрывал так, будто стащил (делает заговорщицкий вид и якобы достает что-то из-под полы). У спекулянтов на краденое вот такие сразу глаза открывались, они просто теряли голову. Словом, продать я умел...

— Еще до войны вы умудрились туберкулез подхватить — как это случилось?

— По дороге к тебе на Подол мы проезжали по улице Толстого слева, где перекресток с бывшей улицей Репина, синее здание — вот там, я помню, мне сделали рентген и сказали: «Затемнение на правом легком, закрытая форма туберкулеза», и перед самой войной маманя (она простая, с тремя классами образования, но пробивная настолько, что в армии смогла перевести меня из одной части в другую, вообще в другой город) мне раздобыла путевку в спецсанаторий.

— А вы вот, Михаил Семенович, не пробивной — это я точно знаю. В отца?

— Частично. Папа — это театр, лицедейство, а мама очень упрямой была и работящей — не настолько ленивой, как я и мой папа. Мы с ним от любых отлынивали обязанностей... Его всю жизнь здесь, в Киеве, куда-то устраивали, а через три дня выгоняли.

— Плохо работал?

— Вообще не хотел даже пальцем пошевелить. Ему бы читать газетку, на диване лежать, но человек был очень талантливый. Меня тоже, признаться, совершенно на трудовые подвиги не тянуло, просто случайно попал на сцену и стал выступать в театре. Если бы не это, тоже бы ничего не делал и меня отовсюду бы выставляли.

— Как же вам вылечиться удалось?

— В мае 41-го меня, 10-летнего пацана, отправили в туберкулезный санаторий в Крым, и там меня застала война. Воспитательница — я это хорошо запомнил — сразу собрала ребят и сказала: «Немцы напали на нашу страну, но мы их уже фактически разгромили: подорвали 342 танка, сбили 482 самолета и уничтожили десятки тысяч солдат. Скоро все кончится, но пока мы воюем», а потом санаторий эвакуировали на Северный Кавказ.

— Не было страшно, когда вы, ребенок, узнали, что началась война?

— О чем ты говоришь, Дима, — интересно было! Мы не сомневались: «Наши по первое число этим фашистам дадут!», жалели, что не попадем на фронт. Это было событие, которое всех взбудоражило, — мы же в войну часто играли.

...Из Крыма нас в Теберду привезли — санаторий разместили в школе. В ту зиму немцы подошли к тем местам совсем близко, а я уже полностью был здоров, и мама с папой писали: «Выпустите ребенка, отошлите с какой-то оказией». Они уже были в Ташкенте, где с довоенных времен жила папина родная сестра, но как же меня отправить? И все-таки медперсонал исхитрился — за пару недель до прихода немцев.

Захватив Теберду, они уничтожили два санатория: костно-туберкулезный (он был неподалеку) и наш — этот факт прозвучал впоследствии на Нюрнбергском процессе.

— Что значит уничтожили? Зачем?

— Первыми расстреляли нашего главврача — орденоносца, очень уважаемого человека! — и его жену, а потом всех детей, потому что им не нужны были больные туберкулезом.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/bd566fe-05.jpg
С Эммануилом Виторганом и Александрой Яковлевой в «Чародеях», 1982 год

— Вы, значит, случайно выжили?

— Фактически я спас маму, а она спасла меня с папой и братом.

— Каким образом?

— А таким, что маманя из Киева уезжать не хотела — ей нашептали: «Не волнуйся, никто тебя здесь не тронет».

— Немцы, дескать, культурные люди, да? Гете, Шиллер, Бетховен и Бах...

— Да, мол, они разрешат торговать (вспомнили, что в прошлую войну, еще в Первую мировую, при них открывали лавочки), все будут жить. Братья и сестры ей прямо сказали: «Мы уезжаем, а ты, Аня, оставайся здесь и сторожи наше добро», и мама с моим младшим братом Леней осталась.

— Сторожить?

— Да, а я был в Крыму, потом в Теберде, и когда немцы уже к Киеву подходили, мама подумала: «Что же это получается — Миша за границей будет, а я здесь?». Схватила, что под рукой было, — а жили мы очень бедно: вчетвером в 14-метровой комнатушке на улице Малой Васильковской (теперь Шота Руставели) в 33-м номере (сейчас он стал 31-м)... Ну, неважно — одним из последних эшелонов они выехали в Ташкент, к папиной сестре.

— Выскочили!

— Да, и если бы не я, остались бы и пошли бы как миленькие в Бабий Яр. Потом родители санаторий письмами забросали: «Вышлите ребенка, вышлите ребенка!»... Девчонки-медсестры меня очень любили — я был всегда в центре внимания, и все собирались (обводит пальцем круг) вокруг.

— Не удивительно...

— Клянусь, и я вообще, мне кажется, как только родился, сразу же начал говорить без остановки. Если посмотреть фотографии тех лет, все остальные дети просто сидят, а я всегда на руках у кого-то из воспитателей, и вот, помню, молодые девочки, наши сестры, пошили мне из синего одеяла ушаночку полувоенную (знаешь, такие носили?), жилеточку, причем, когда шили, почему-то они плакали. Я все не мог понять, почему — о себе или о нас, детях? Мне дали 200 рублей, сахару и отправили с какими-то тетеньками: «Держись их — тебя довезут до Ташкента». Добирался я с ними в теплушках месяц...

— ...целый месяц?!.

— ...и, наконец, прибыли мы в Ташкент. Там я увидел своих маму с папой, брата, но встретились мы оригинально. В Ташкенте уже жила вся эта компания: Крыжополь, Одесса, Киев — наша мишпуха. Сплошь хохмачи, шутники — люди от искусства немножечко, с чувством юмора превосходным. Они мне сказали: «Миша, прячься под стол. Сейчас мама придет, но она же еще не знает, что ты уже здесь. Мы ей устроим прием — вот будет хохма!». Она входит, а все: «О, здравствуй, Аня! Ну что? Как жизнь?», и тут появляюсь я: оп-ля! Мама: «А-а-а!» — бац, и упала в обморок.

Kuki Anna
20.08.2011, 19:32
— Виталий Алексеевич Коротич и мой папа рассказывали мне, как в 46-м году в Киеве, на площади Калинина (сейчас это майдан Незалежности), вешали немецких военных преступников...

— Ну, я же там рядом жил — в 10-ти шагах от Майдана, на Малой Житомирской.

— Вы при этом присутствовали?

— Естественно, мы, пацаны, сидели на деревьях и смотрели...

— Как это выглядело?

— Очень страшно. Под виселицу подъехали пять или шесть грузовиков с солдатами, а приговоренных не было видно — наверное, лежали на дне. Помню, молодой немец протягивал к людям руки, встал на колени — молил о пощаде, но толпа кричала в ответ: «Смерть фашистам!». Все жаждали торжества справедливости. Немцы убивали, вешали, стреляли, сжигали, пытали наших людей, а тут пришло время получить по заслугам, и люди ликовали.

Помню, последний немец сопротивлялся — не хотел совать голову в петлю — он вдруг рванулся, раскидал наших солдат и, обезумевший, почти вывалился за борт. Его поймали за ноги, втянули обратно, повалили, накинули насильно веревку... Когда снова подняли на ноги, он уже не сопротивлялся... Прозвучала команда, грузовики, на которых стояли смертники, медленно отъехали, и под виселицей вытянулись фигурки в шинелях.

Когда немцы, покачиваясь, повисли в петлях, толпа одновременно выдохнула: «А-а-ах!», и сразу же люди стали отворачиваться. Никому не хотелось смотреть на это кошмарное зрелище, мы почувствовали себя... не людьми. Радости уже не было. Она была, когда фашистов еще везли, когда вот-вот должны были наказать, но участвовать в казнях, даже присутствовать на них нормальным людям нельзя. Это они могли...

— Какая-то жалость у вас к ним была или..?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/eca90d6-06.jpg

— Какая-то вот такая... (Ищет слова). Наверное, да...

— Несмотря на то, что это враги?

— Враги — не то слово: для меня это были люди, которые... Тогда, после войны, — мне лет 15 уже было — пленные немцы жили на Малой Житомирской — внизу, где была баня, — и, когда на работу шли, стучали своими — не помню, как они называются, — такими сандалиями, из кусков дерева сделанными: так-так-так! Мы всегда видели, как их вели, а в центре нынешнего майдана Незалежности (до того, как площадью Калинина стала, эта площадь называлась Думской) была Дума — такое яйцеобразное овальное здание.

— Она даже думала...

— ...в отличие от нынешних... Кстати, в старом фильме «Подвиг разведчика», если ты помнишь...

— ...где Павел Кадочников блистал?..

— ...да, он привозит изменника Родины, которого сыграл великолепный актер Театра Франко Дмитрий Милютенко, расстреливать. Открывает свой «опель адмирал» — был тогда, после войны, такой автомобиль немецкий...

— ...трофейный...

— ...ну да, выходит и говорит: «За кровь преданных тобою людей, правом и властью, данными мне Родиной...», а сзади развалины — половина здания Думы. На этих руинах снимали, и тот «пейзаж» я очень хорошо помню. Я же в 44-м году вернулся, когда еще шла война — Дарницу периодически бомбили (вот до чего мы домой рвались — несмотря ни на что)... Я сразу пошел в драмкружок — был тут такой, в Доме учителя.

— Несмотря на ваше желание стать актером и явный талант, вас не приняли ни в один из московских театральных вузов...

— В ту пору нельзя было.

— Говорили, что вы бездарны, что маленького роста, что...

— ...зубы у меня широко расставлены...

— ...что дефект речи...

— Да много чего говорили, причем по-доброму. Они понимали, что человек я, может, хороший, способный, но (разводит руками) нельзя сейчас у нас таких принимать. Тогда и в кино сняться с моими паспортными данными было невероятно сложно: как только узнавали, кто ты по фамилии да по национальности, — все. Сколько фильмов я из-за этого пропустил...

— ...тем не менее все же пробились — за счет чего?

— Это уже, видно, судьба — таким народився...

— Талант все-таки вел?

— Была у меня какая-то индивидуальность — она и сейчас вроде есть...

— ...ничего себе вроде!..

— ...комическая, я бы сказал. Меня же режиссер Виктор Иванов, классик украинской кинематографии, встретил...

— ...который снял кинохит «За двома зайцями»?

— Да, он как раз следующий фильм задумал — «Ни пуха ни пера!». Здоровый такой дядька меня в коридоре студии Довженко увидел, остановил и, нависая сверху, спросил: «А что ты тут делаешь?». — «А я сниматься буду!» — хвастливо ему ответил. «У кого?». — «У Бескодарного» (там мне впервые эпизод предложили). Он: «Ну-ка, идем со мной» — вот буквально. Завел в большую гримерку и сразу попросил нетерпеливо: «Раечка, дай сюда все наши усики. Так? — приложил одни. — Нет! Так? — приложил следующие. — Нет-нет!». Несколько штук перепробовал: — О! Эти оставим. Будешь играть у меня главную роль».

— Да?

— Клянусь тебе, Дима, — ничего не видя, не зная: «Будешь играть!», и я таки снялся в главной роли с моим хорошим Николаем Григорьевичем Гринько. Я этого актера очень любил...

— Ну, он выдающийся мастер!..

— Блистал, ты же знаешь, в «Солярисе», в «Зеркале», в «Сталкере», еще много где... Большой был артист...

— Причем и в прямом смысле — высокий, красивый...

— Мы с ним дружили, и такая колоритная получилась у нас пара: он высокий, с радикулитом, а я — доктор Семен Семенович. Еще и весь фильм от Николаевой убегал — была такая в Киевской русской драме актриса...

— ...Анна Тимофеевна — уже, к сожалению, покойная...

— Да, она как бы моя жена, и я от нее прятался в электричке по пути на охоту — этот фильм по «Охотничьим рассказам» Остапа Вишни поставлен. Сейчас смотрю — у нас в Питере иногда по телику его повторяют — и думаю: «Ничего не понимаю». Усики черненькие (я-то темный, седины еще не было), походочка утиная.. Помнишь, — ты должен помнить! — был клоун такой Карандаш?

— Ну конечно, Румянцев...

— Дима, один к одному — идет этот Карандаш. Ужимки, все...

— А вы у Чаплина многое, очевидно, брали...

— ...может быть...

— ...и Карандаш, думаю, был Чаплину идентичен...

— Просто, ты понимаешь, много клоунского у меня — индивидуальность такая...

— В том числе грустного клоунского...

— Недаром же, как только я в Питер приехал, главный режиссер Ленинградского цирка Сонин меня умолял просто...

— ...клоуном к нему идти?

— Да! «Миша, — недоумевал, — ну что в этом Малом драматическом театре ты делаешь? (Я тогда туда перешел. — М. С.). Зачем тебе эта нищая сцена? Я напишу сценарий, мы объездим весь мир (а тогда очень редко за границей бывали. — М. С.) — ты же прирожденный клоун! Посмотри на себя, на свое лицо...».

— Он был прав?

— Абсолютно, и я до сих пор сомневаюсь: своим ли делом занимаюсь всю жизнь?

— Чаплин вам нравился?

— Он с трехлетнего возраста мой кумир.

— Ну вот и ответ на вопрос...

— Я, помню, пел песню: «Ай дую-дую... мистер Браун...» (напевает чаплинскую песенку из фильма «Новые времена»), танцевал: пам-пам, брем-пам, пим-пам, пири-дам... Не то чтобы сознательно что-то заимствовал — просто он у меня был в крови. После войны очень часто крутили чаплинские «Огни большого города», «Новые времена»...

— ...«Великий диктатор», и все-таки сегодня звучат порой сомнения в том, был ли Чаплин великим актером...

— Чарли Чаплин был величайшим актером в мире, гением он признан при жизни, а потерял, на мой взгляд, многое, только когда заговорил.

— Все-таки?

— Грустный клоун начал играть мсье Верду — седого человека, убивавшего полюбивших его женщин, и после того, как он снял столько «немых» фильмов, зрители увидели совсем другого Чарли — ну не умел он говорить так же здорово, как молчать. Я сам не люблю тексты — иногда пауза может сказать на сцене куда больше, но актеры у нас попадаются иногда такие, знаешь... Молчу, а он думает, что я текст забыл, и давай за меня говорить. Делаю ему страшные глаза: «Ты, пр-т, тр-т, прекрати!». Не могу же я возмутиться прямо на сцене: «Сволочь, что же ты делаешь?». У меня хорошо пошло, я разыгрался, паузу взял, зритель слушает тишину как завороженный, а он текст мне бубнит.

— У вас с Чаплином общее амплуа — маленький человек, который жаждет самоутвердиться...

— Да, совершенно точно.

— Комплексующий, несчастный, потерянный...

— ...но иногда, знаешь, обидчику своему он может дать хорошо под зад, — бэмс! (чтобы не убить, разумеется). Я, например, когда разозлюсь, могу с кулаками полезть на любую громадину.

— Вам суть маленького человека, его проблемы понятны...

— Они — мои, я рожден таким, и все это не просто понимаю — чувствую.

— У вас до сих пор комплекс маленького человека?

— Ну конечно, причем с детства, потому что я эту трагедию его жизни знаю не понаслышке. Скажу так: у меня взгляд маленького человека на все, что происходит вокруг.

— У вас на сегодняшний день более сотни киноролей за плечами...

— ...причем эпизодов мало...

— ...и вас называют королем кинокомедии...

— Характер, увы, у меня сложный — с самыми лучшими режиссерами могу поругаться.

— Мне кажется, что наиболее среди них — не побоюсь этого слова! — великим, настоящим классиком был Леонид Гайдай, который вас снял дважды...

— ...из-за чего я «погорел» у Рязанова.

— Каким образом?

— Обыкновенным. Сперва Рязанов в «Служебный роман» меня приглашал — там была роль мужа Ахеджаковой.

— Какая пара намечалась хорошая!

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6b046ef-08.jpg
С Игорем Костолевским в фильме Михаила Козакова «Безымянная звезда», 1978 год.

— Я прилетел в Москву, мы с Лиечкой репетировали... Я вообще эту актрису боготворил и снимался бы с ней с удовольствием — так радовался, что с ней буду играть. Ну, неважно: я, одним словом, готовлюсь, жду вызова, а его все нет и нет. Потом на какой-то премьере в Театре Комиссаржевской — я случайно там был, в ложе сидел — подходит ко мне Рязанов и говорит: «Миша, извини. Просто мы эту роль вымарали — Ахеджакова сама все говорит по телефону».

— Так, а при чем здесь Гайдай?

— При чем здесь Рязанов, ты хочешь спросить?

— Нет, как Гайдай помешал вам сыграть у Рязанова?

— Сейчас я приду к этому, не спеши. Спокойно, я тебе все расскажу! После этого Рязанов продолжил: «Миша, не переживай, мы с тобой обязательно встретимся». Ну хорошо, и вот приходит мне на «Гараж» вызов: два месяца нужно сниматься в Москве — там одна павильонная площадка. Я прилетел на «Мосфильм» пробоваться на роль человека с тромбоном, которого впоследствии Сема сыграл Фарада. На пробах была сцена, где мне нужно выйти, а у нас же закрыто все...

— И вы справили нужду прямо в тромбон?

— Нет, начал дурачиться... Я, в общем, в ударе, импровизирую — они хохочут безумно. «Ну, — думаю, — слава Богу, прошел», и остаются на худсовете (тогда, как ты помнишь, были такие) на роль тромбониста два кандидата: я и Фарада. Уже потом Юра Рабинович (гениальный парень, лучший звукооператор на «Мосфильме», работал во всех картинах рязановских, и мы с ним дружили) перед смертью мне рассказал, что же произошло. На том заседании худсовета сидела жена Рязанова Нина Скуйбина, которая...

— ...имела большой вес...

— Да, вот имела! «Миша, — поведал мне Юра, — когда ваш вопрос обсуждался, она наклонилась к Эльдару Александровичу и шепнула: «Ну очень смешно, но что-то гайдаевское в нем все-таки есть». Все, утвердили Фараду.

— Гайдай вас любил?

— Меня?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/3453a4c-09.jpg
С Вячеславом Невинным в комедии Гайдая «Не может быть», 1975 год.

— А как можно меня не любить?

— Ты видишь, это просто смешно, и на такие вопросы я даже не отвечаю: все, мол, решила судьба. Еще после этого был случай, который я до сих пор не могу понять. У нас в Питере, в громадном Октябрьском дворце, готовился юбилей нашего Андрея Петрова...

— Композитора?

— Да, Андрея Павловича — чудесный был человек! Меня попросили тоже выйти его поздравить, и мы с Вербиным (есть такой в Питере драматург) долго думали, как и что... Придумали, и он на эту мелодию Андрея Петрова: ля-ля-ля-ля ля-ля-ля-ля (напевает песню «Если радость на всех одна») несколько смешных написал куплетов, которые я собирался пропеть. Там был такой рефрен: «Третий должен уйти...», и в конце по сценарию юбиляр должен был выйти, мы обнялись бы, я бы произнес в его адрес несколько теплых слов, вручил спетый текст и со словами «Светин должен уйти» уступил бы сцену следующему поздравляющему. И вот прихожу я на репетицию, а был такой Анатолий Бадхен...

— ...главный дирижер Ленинградского концертного оркестра...

— Правильно. (Ох у тебя и память, блин, Дима!). Он дирижирует, а мне нужно под этот оркестр петь. Ничего подобного я в жизни не делал, но с наглым видом, конечно, встал и скомандовал: «Ну, поехали!». После первого куплета Бадхен спросил: «Миша, ты что, учился музыке?», а я нос задрал: «Музыкальное училище окончил». — «Ну, тогда уходи с репетиции, ты мне не нужен. Выйдешь прямо уже на концерте», и я не возразил: «Нет, на всякий случай давайте порепетируем».

Приезжаю, короче, на торжество... Выйти можно было и со шпаргалкой, но я решил: нет, пользоваться ею не буду — выучу слова и спою как бы от души. Подумаешь, каких-то шесть куплетов... Стою, в общем, на авансцене, держу микрофон, оркестр за мной, зрители впереди — начали! Пою первый куплет, второй, в проигрыше поворачиваю голову к кулисам и вижу — стоит Рязанов (он следом за мной должен был поздравлять Петрова)...

Дима, я не то что текст, — вообще все забыл, понимаешь? — но поскольку неопытным в этом плане был человеком, не сказал: «Анатольевич, остановите оркестр, я текст забыл — давайте-ка повторю сначала». Это сейчас я бы так сделал, а тогда до такой степени растерялся, что... «Щас, — думаю. — Подожди... Щас, щас, щас... Тут Рязанов...», а сам какую-то несу тарабарщину — целый куплет промычал. «А-а-а, они там, в зале, ничего не поймут, — это во мне ребенок опять проснулся, — а я мигом соображу». Ну, дурачок! Пробарабанил так, потом проигрыш, и тут вспомнил, слава Богу, слова и допел свою песнь до конца.

Тишина наступила невероятная — народ, очевидно, решил, что я сошел с ума. Никто понять не мог: что происходит? И после этого я поздравил Петрова, мы расцеловались... Я передал ему красную папку, пошел со сцены, и когда мы с Рязановым проходили друг мимо друга, он повернулся ко мне со злым видом, — я его таким никогда не видел...

— ...да вы что?!.

— ...и процедил: «Вот это надо снимать!». Дескать, мало того что гайдаевский, так еще и черт знает что вытворяет. Он даже не понял, почему я сбился! Ну и пусть — объяснять ему ничего не собираюсь и видеть его уже не хочу.

— Михаил Семенович, а в чем был Гайдая прикол, почему он снимал настолько веселые и зажигательные комедии, какие у современных его коллег не получаются?

— Дима, он классик — самый настоящий!

Гайдай, чтобы ты знал, очень редко смеялся...

— ...да, он грустным был человеком...

— ...и всегда ходил очень задумчивый: «Это не смешно... Это тоже...». Он обожал придумки. «Ребята, — говорил, — с меня бутылка коньяка: придумайте!», и я старался не сплоховать...

— Вы у Гайдая импровизировали?

— Очень много, и он, слава Богу, как-то хорошо ко мне относился... Я у него, например, придумал прищепки, когда примеряю с чужого плеча пиджак: «Широко!.. Узко!.. Широко!...». Помнишь, Невинный мне его на спине заузил...

— Это «Не может быть!»?

— Да. Потом собрал в узел шмотки, купленные на срочной распродаже, и под шумок свистнул, естественно, будильник. Спускаюсь и прямо на лестнице встречаюсь с Невинным. Он спрашивает: «Анна, деньги этот бродяга уплатил?». Я киваю: «Уплатил, уплатил — не сомневайтесь», — и вдруг: бр-р-р-р-р! — звонок.

— Тоже придумали?

— Ну да, что под мышками зазвенел будильник прихваченный. Он пытался меня обыскать — делал это невероятно смешно, и я уходил, а однажды придумал кусочек такой — тоже в «Не может быть!»... У Гайдая каждая сцена не могла просто смениться следующей — она заканчивалась какой-то точкой, репризой, и вот он мучился этим, когда Невинный женил меня на Гребешковой. Помнишь, Слава меня схватил за шиворот: «Ну, поцелуйтесь! Только быстро, быстро!»? Потом к сестре поворачивается: «Ну а теперь, Нюша, побегите в загс, разведитесь с Горбушкиным. Да, и там еще кухонную посуду кому-нибудь загоните». Гребешкова уходит, а мы с Невинным остаемся стоять, и Гайдай все ломал голову: «Тут что-то нужно». И действительно, я тоже понимал: нужно чем-то закончить, и вдруг меня осенило. Подошел к Невинному и говорю: «Слава, послушай. Как только она ушла, поворачивайся ко мне и дрожащим таким голосом говори: «Береги ее!» (после всего, что он с ней сделал. — М. С.) — и так «хлюп!».

Kuki Anna
20.08.2011, 19:34
Гайдай очень любил артистов, очень, и анекдоты любил — умирал, а тогда посмотрел и сказал: «Да, это хорошо». (Звенит телефон). Это у меня?

— Отвечайте, Михаил Семенович, отвечайте...

- (Наигранно-строго). Я скажу им сейчас все, что о них думаю! (В мобильный). «Але, умоляю тебя, я на интервью. Ну, ты уже?.. Да?». (Вздыхает). Жена! Ты понимаешь, спокойствия в жизни нет — нигде! Кажется, сюда хотя бы можно мне не звонить? Нет, надо телефон отключить — давай так и сделаем!

...Гайдай был в своем жанре великим — он же рисовал по старинке каждый кадрик и показывал, как это должно выглядеть. У него было настоящее кино, а каких артистов он в комедию «Не может быть!» пригласил!

— Созвездие целое!..

— Начиная с Даля...

— ...и заканчивая Крамаровым, Вициным, Пуговкиным, Филипповым, Куравлевым...

— Кто-кто, а Леонид Иович в смешном-не смешном понимал...

— У вас было много знаковых кинолент: «Безымянная звезда», «Чародеи», «Сильва», «Дон Сезар де Базан»...

— Если честно, когда меня спрашивают, какой фильм люблю особенно, я «Безымянную звезду» называю. Мне нравилось такой характер играть, такого человечка — эта роль пришлась по душе. Козакова я немножко побаивался, но он, слава Богу, мне не мешал.

— Столько прекрасных картин у вас за плечами, но мне почему-то жаль, что в «Золотом теленке» вы Паниковского не сыграли, — это же ваша роль!

— Можно отвечу? (Взволнованно). Об этой роли мечтаю давно — мне даже не стыдно ее попробовать после Зямы Гердта, который блестяще сыграл в фильме Швейцера, где снимались Евстигнеев и Юрский. Это мое, для меня написано, там соединилось все: Одесса, Крыжополь, Киев...

Я же как свои пять пальцев знал угол Прорезной (тогда улицы Свердлова) и Крещатика, где Паниковский «великого слепого» изображал и где доверчивые граждане его через дорогу переводили... Мне не надо объяснять этот характер, я чувствую ткань, из которой скроены эти люди, — соломенные канотье, полуодесситы-полукиевляне, Самуэлевичи, это мое, мое...

— Вы же недавно в «Золотом теленке» сыграли, но почему Фунта?

— Объясняю. Когда мне позвонили, что восьмисерийный фильм «Золотой теленок» собираются снимать...

— ...Ульяна Шилкина, да?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cc7d164-10.jpg
С Галиной Соколовой в сериале Марка Захарова «Двенадцать стульев», 1976 год

— (Вздыхает). Бывают вот режиссеры, у которых неудачно выходит, бывает, что они не понимают, за что взялись... (В запале). Ну, ничего, пускай слушают! Когда меня в ее «Золотой теленок» позвали, я сразу спросил: «Паниковский? Всегда готов!». — «Да нет, — услышал в ответ, — на эту роль другой актер приглашен, из Омска, а вам...». Меня три месяца уговаривали: «Михал Семеныч, ну сыграйте, пожалуйста, Фунта — это знаковая в фильме фигура». Это же вице... вице... как его?

— ...зицпредседатель...

— ...который за всех сидел. Дима, впервые тебе говорю — еще никогда и ни с кем не делился!.. В сценарии все было бездарно немножко написано, а мой текст вообще обкорнали, поэтому я взял роман и сделал роль сам — оставалось только снять так, как я придумал.

Что сказать? Не хочу обижать Шилкину — она хорошо ко мне относилась, но... Я за голову взялся: «Что она делает?», а этот Фунт совершенно мне ясен.

— Тоже маленький человек...

— Именно, конкретно... Он там с Остапом-Меньшиковым разговаривает, так она на моем тексте Олега снимает: как он слушает, но я же не просто говорю — я этого человечка делаю. Он из крыжопольских, корнями оттуда...

— На ваш взгляд, Меньшикову роль Остапа Бендера удалась?

— Он ее играть не хотел, скажу тебе честно, и, думаю, если бы Олег был заинтересован... Там просто такая создалась атмосфера... Ну, ладно, фильм, слава Богу, больше на экраны не выпускают.

— Насколько я знаю, Меньшиков на это пошел потому, что ему платили восемь тысяч долларов в день...

— Зерно в этом есть: он хорошо заработал, и дай ему Бог здоровья. У него было 100 съемочных дней — итого вышло около миллиона. Наверное, ради такого гонорара стоило, но он ни во что не вмешивался, его ничто там не интересовало.

Я, когда шел сниматься, знал, что у меня есть роль, и все, что нужно, придумал, поверь мне! Там с того начинается, что Остап велел Паниковскому никого не пускать в контору. Написано: «Закрыто» — на обед или еще почему-то, а я, Фунт, пытаюсь войти, и у меня с Паниковским через стекло диаложек такой. «Мне...» — говорю. Он: «Нет»... Я: «К тебе...». Он: «Не имею права»... Я то-то... В общем: «Открой, все сейчас объясню». Это первое. Второе. Паниковский с Шурой Балагановым стоят в стороне и наблюдают, как со мной Остап разговаривает. «Какой человек, — говорят, — посмотри, какой — таких теперь уже нет и скоро совсем не будет. Давай ему стакан чаю нальем». Они подносят мне, чай ставят...

— Уважают...

— Я пригубил и вдруг сморщился: «Ц-ц-ц! Пышарц!» (это на идиш «моча») — и ставлю стакан обратно, но дело не в этом. Прихожу на съемочную площадку и начинаю искать: «Ребята, а где дверь, в которую я вхожу?». — «Вот она». У меня сразу глаза на лоб: «При чем же здесь эта дверь? Должна быть стеклянная в павильоне построена». — «Нет, Михал Семеныч, есть только эта». — «Как же играть?». — «А вы открывайте ее и входите», и я понял, с кем дело имею. Потом к «Паниковскому» подхожу: «Где Шура Балаганов?». — «Он, — отвечает, — что-то не пришел сегодня на съемку» — а ведь они должны чай мне подавать, я это придумал!

— Сцены нет...

— Шилкина успокаивать стала: «Ничего страшного, снимем и так — приступаем! Время дорого, вы же знаете».

— Актеры — бесправные люди?

— Абсолютно, хотя нет, я не прав. На какой-то стадии да, а когда обретают известность, становятся очень востребованными, больше бесправны уже режиссеры.

— Даже так?

— Популярный актер только тогда в каком-то фильме снимается, когда этого хочет, когда роль у него хорошая и когда режиссер стоящий и знает, что делать. Это важно, поэтому в этом смысле он уже власть имеет.


http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a42d18b-29.jpg

— Многие ваши коллеги от творческих да и внутренних зачастую проблем уходят в беспробудное пьянство. Это правда, что на ваших глазах буквально погибал от водки прекрасный актер Юрий Богатырев?

— Да, к сожалению. Мы встретились с ним только в одном фильме «Дон Сезар де Базан», где он свою последнюю роль сыграл, и как-то сблизились — меня к таким людям тянет. Юра был очень добрым, без короны — при том, что крупнейший актер. Мы вместе гуляли, и он все рассказывал мне про жизнь во МХАТе, про Олега Ефремова, про то, как его там гнобят.

— Неужели Богатырева гнобили?


— Да, они с Ефремовым как-то не ладили, и он со мной этим делился. Мне было интересно его слушать, а потом он стал сильно пить — до такой степени, что себя не помнил. Из гримерной у него забирали лаки, эмульсии — словом, всякие жидкости, где есть спирт, потому что каким-то образом он все это употреблял. С другой стороны, человек был невероятно талантливый, и роль короля Карлоса II сделал очень смешно. «Так, сейчас, — произнес и затолкал вату за щеки. — Как раз то, что нужно». Когда снимался, рядом шел ассистент режиссера и нес перед ним текст, который Юра читал. Жалко его, очень жалко...

— На вас, Михаил Семенович, смотришь — замечательный, добрейшей души человек, тем не менее мне рассказывали, что у вас трудный, даже несносный характер...

— Актеры, как дети, и бывают очень злыми детишками.

— Хотите сказать, что это про вас?

— Про меня. В гневе я иногда страшен, а если меня еще обижали, вообще ничего, бывало, не соображал.

— Да вы что?!

— Меня, Дима, несет, как черт знает что — могу даже в драку полезть.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/0b6290d-30.jpg
Михаил Светин в роли министра финансов в спектакле Санкт-Петербургского театра комедии «Тень»

— Неужели дрались?

— Еще как! Понимаешь, иногда по Фонтанке идешь в Питере, чтобы где-нибудь в садике прогуляться тихонечко, и прохожие, естественно, узнают. «Здрасьте! Здоровья вам!» — говорят. «Ну, спасибо, спасибо», — им отвечаешь. Они: «Мы так рады! Живите еще 100 лет!» — и все такое. Приятные слова, ты со всеми раскланиваешься, и вдруг поддатый гражданин набрасывается на тебя и за фалды хватает: «Эй! Я тебя узнал». — «Ну, блин! — думаю. — Вот черт!». Прошу: «Уйди отсюда», а он: «Да я же... Я тебя знаю...». Бросается наперерез, дергает за рукава, идти не дает — и это в аллее, в парке, где никого вокруг нет.

Как-то я разозлился и так одному врезал, что он улетел далеко — метра на три от меня. Сразу же протрезвел, посмотрел на меня пристально, развернулся и ушел восвояси, но меня еще долго трясло. Это какой-то строитель подвыпивший был — моего роста, седоватый немножко. Я его потом снова увидел и все ему высказал, а он: «Я не такой, я другой...».

— Один известный артист, работавший когда-то с Аркадием Райкиным, рассказывал мне, что «Миша Светин был чересчур непосредственным, упрямым и даже наглым» — якобы такое себе с Аркадием Исааковичем позволял, за что любого другого давно бы уже к чертовой бабушке выкинули. Это не выдумки?

— Дима, меня иногда, повторяю, несет и заносит, увы, не туда. Реально не ощущаю, что происходит, — немножко, видно, с головой не в порядке бывает, потому что невозможно было у Райкина не понять, с кем ты имеешь дело, и вести себя так, как вел я. Он же взял меня в свой театр, пробив в Министерстве культуры штатную единицу — «ученик Райкина».

— Так вы ему пришлись по душе?

— Я по душе пришелся?! Сначала он со мной даже разговаривать не хотел, но я применил мамин прием и таки заставил.

— За грудки, что ли, схватили?

— Почти — я ему пройти не давал: «Минуточку, ну послушайте!». Это в гостинице «Москва» было, которую снесли и опять сейчас строят — я преследовал его там целых шесть дней. Я сказал себе: «Меня ни в этот не приняли институт, ни в тот, а я все равно буду артистом! Пойду к Райкину» — и его в результате добил.

Понимаешь, у меня такое чувство возникло: пан или пропал, и оно вспыхивало с новой силой, когда я звонил к нему в гостиничный номер. Во-первых, я даже не понимал, что позвонить можно и с городского телефона (у родственников в подвале, где я жил, телефон был) — я каждый раз приезжал в вестибюль «Москвы», набирал внутренний номер и говорил: «Да, Руфь Марковна, это опять я». — «Ну, и чего вы хотите?» — вопрошала она. «Мне бы два слова Аркадию Исааковичу сказать». — «Он не может сейчас взять трубку, его нет». — «Хорошо, а когда будет?». — «Позвоните завтра», и на следующее утро все повторялось.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/917940a-31.jpg
С Ниной Гребешковой в комедии Леонида Гайдая «Частный детектив, или Операция «Кооперация», 1990 год

Шесть дней я с ней так разговаривал, и в последний раз она вдруг спросила: «Ой, а вы где?». — «Как всегда, в вестибюле», — ответил. «Ловите, Аркадий Исаакович спускается», и вот я вижу — живой Райкин... Я тогда знал практически одного такого артиста — его голос звучал постоянно по радио, уже с триумфом прошел фильм «Мы с вами где-то встречались», я обожал все его маски. Для меня это был второй Чаплин, и когда я радостно к нему бросился, он произнес обреченно: «Чего вы хотите?».

Увы, так его добиваясь, я и сам не знал, что же мне, собственно, нужно. «Хочу, — выпалил, — у вас в театре работать!». Аркадий Исаакович — человек умный, он увидел, что с идиотом имеет дело, и стал на этом уровне со мной разговаривать. Его текст помню дословно: «Взять не могу, будь вы хоть трижды талантливы — у нас 12 единиц штата». — «Ладно, не надо меня брать, — я был согласен на все, — но послушать хоть три минуты можете?». Он кивнул: «Хорошо, приходите в час дня» — и ушел. Я, помню, еще подумал: «Как, не подал даже руки? Что это такое?», во мне самолюбие заговорило.

...Они в Театре Маяковского тогда играли — гастроли в Москве длились у них по три-пять месяцев.

— Как я понимаю, в Театр Маяковского вы пришли...

— ...задолго до назначенного часа. Стою у служебного входа, и тут на своей «победе» с водителем Сережей подъезжает Райкин. Выходит, руку мне подает, а она такая большая, широкая, теплая... Говорит вахтеру: «Это со мной» — и ко мне обращается: «Идите на сцену». Ушел, а я в растерянности стою — я всего лишь второй раз в жизни в театре. Забрел куда-то в подвал, наткнулся на щит: «Осторожно, убьет!». «Ну, — думаю, — еще пострадаю»... Дальше уже с мерами предосторожности пробирался, пока не попал на подмостки. Смотрю, идет репетиция — актеры миниатюры какие-то показывают, а Аркадий Исаакович в зале сидит.

— То, что они изображали, было смешно?

— Совсем не смешно. Понимаешь, Райкин и его артисты — это несовместимо: они играли, как обычные эстрадники, плюс еще без реакции зала.

Стоя тогда за кулисами, я сказал себе то, что запомнил на всю жизнь: «И это актеры Райкина? И это они так играют? Да я вам сейчас покажу, как надо!». Все, меня понесло, и тут уже никакие преграды не были мне страшны.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/d09dd6e-32.jpg
Михаил Светин в антрепризе «Дон Педро».

В перерыве они все пошли — точнее, побежали смотреть на меня в зал. Райкин (он где-то в ряду шестом сидел) позвал: «Эй, товарищ!». — «Я здесь!» — откликнулся. Он: «Пожалуйста, начинайте!». Я огляделся: «Аркадий Исаакович, я так не могу — мне надо, чтобы закрыли занавес». — «Дайте, пожалуйста, занавес!». Я скрылся от всех и потом появился, как обычно эстрадные артисты выходят — приоткрыв тяжелый бархат, и начал читать Чехова.

Я для экзаменов в институте «Оратора» выучил: «В одно прекрасное утро хоронили коллежского асессора Кирилла Ивановича Вавилонова, умершего от двух болезней, столь распространенных в нашем отечестве: от злой жены и от алкоголизма». Первую фразу как врезал — Райкин: «Пчхи!». Я остановился: «Ну?». Он: «Продолжайте, продолжайте!». — «Рассмешил, — думаю, — прыснул». Все, я был уже на коне и усилил нажим, чтобы он уже открыто смеялся. Закончил. Пауза. Аркадий Исаакович спросил: «У вас еще что-нибудь есть?». — «А как же. Басня Крылова «Троеженец». Прочел басню. Он опять: «А еще что-нибудь?». Хм...

— Понравилось...

— Естественно — как могло не понравиться?

— Настоящее искусство!..

— Я понимаю, ты шутишь, но нельзя же так зло. Я объявил: «Михалков».

На рынке корову старик продавал,

Никто за корову цены не давал.

Хоть многим была коровенка нужна,

Но, видно, не нравилась людям она.

40 лет прошло, а до сих пор помню все, будто недавно было. Снова повисла пауза. Райкин спросил: «Вы можете немножечко подождать?». — «Аркадий Исаакович, я специально приехал — что вы, ей-Богу?». (А я же еще в армии тогда служил — это у меня отпуск был). Он: «Погодите, сейчас».

Выхожу в коридор, и тут подходит ко мне женщина: «Я завлит». Улыбается: «Вы Аркадию Исааковичу глянулись, он может в театр вас взять». Я ничуть не удивился: «Ну, это понятно, понятно, а как тут у вас платят актерам?». Клянусь тебе! — ты смеешься, а я на полном серьезе. Она: «За сыгранный спектакль гонорар начисляют плюс у каждого своя ставка». — «Вы знаете, — говорю, — без квартиры я не пойду». Она посмотрела на меня выразительно: «Ну, Аркадий Исаакович еще вас не взял, подождите...».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/2e845d2-33.jpg
С супругой — актрисой Брониславой Проскурниной — Михаил Светин познакомился, когда ей было 17, а ему 27.

Так небрежно я выясняю, какие тут условия для работы, а в это время, хромая, подходит какой-то рабочий и спрашивает: «А вы где-нибудь играли?». Я с чувством достоинства: «Шмагу еще в музыкальном училище» (персонажа в пьесе Островского «Без вины виноватые» — Д. Г.). Поворачиваюсь опять к ней и продолжаю беседу: «Так вот... Вы, значит...». Он опять пытается вклиниться, и я возмутился: «В чем дело? Вы видите, я с завлитом беседую. Извините!» — и он пошкандыбал восвояси. Спрашиваю ее: «Какой-то ваш рабочий, наверное?». Она: «Это Зиновий Ефимович Гердт». Я потянулся за ним, но было поздно, — оказалось, они с Райкиным в зале сидели и вместе меня слушали.

После этого выходит Сам в коридор: «Вы можете нам еще раз почитать?». — «Аркадий Исаакович, — говорю, — да ради Бога. Садитесь, я сейчас быстро...». Взлетел на сцену, опять выдал весь свой набор, но читал уже так плохо...

— Почему?

— Ох, так давил, так наигрывал: мол, что это никто не смеется? Слишком старался, а знаешь, когда чересчур начинаешь усердствовать, уходит все. В общем, когда я снова повторил: Чехова, Крылова и Михалкова, Райкин попросил: «Подойдите к нам, пожалуйста, в зал».

Спускаюсь вниз, он с Гердтом сидит — я уже знал, кто это такой. Они с Аркадием Исааковичем очень дружили — видно, Зиновий Ефимович с масками ему помогал (долгое время Гердт был актером Центрального театра кукол под руководством Образцова. — Д. Г.). Стою, за спинку стула, помню, уцепился, а он объявляет: «Вы человек, безусловно, способный — я хотел бы взять вас в театр учеником». Короче, он мне пробил в министерстве штатную единицу — «ученик Райкина». Мало того, они специально пригласили мне преподавателя по мастерству и по гриму, а мое дело пока было — на репетициях только сидеть и смотреть, впитывать.

— За это еще и деньги платили?

— И весьма неплохие! Как солдату срочной (я еще службу заканчивал) мне полагалось командировочных три рубля раз в месяц плюс махорка бесплатно, а тут за каждый спектакль — по 55 целковых. Это самая низкая ставка, но у меня были полные карманы денег — я их напихивал, напихивал... Естественно, сразу нашел там себе друга, Витю Меркушева — он сейчас в Питере живет, и... (щелкает себя по горлу).

Kuki Anna
20.08.2011, 19:36
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/8791477-34.jpg
С единственной дочерью Светочкой. Сейчас Светлана с мужем и дочками живет в Америке.

— Да?

— Да, Дима, вот не поверишь: как начали мы пить да как пошли девочки и бессонные ночи!.. Утром в гостиницу возвращаюсь — какая в 11 дня репетиция?

— Это и было искусство?

— Я никогда и никуда совершенно не успевал. Мало того, мы жили в одном большом номере с водителем Райкина Сережей, я приходил в пять утра после девочек с бутылкой и говорил: «Садись, сейчас выпьем. Ты понимаешь, Аркадий Исаакович хорошо этот кусок играет, но тут он не прав, нельзя так» — и в лицах показывал, как надо играть...

— Вы хоть Райкину этого не объясняли?

— Думаю, что Сережа впечатлениями с ним делился — не может такого быть, чтобы он молчал, ну а я учил Аркадия Исааковича и воочию. Я же к нему прилип, как банный лист к мокрой... ну, ты понимаешь... он от меня отделаться уже не мог — только в туалет я за ним не заходил, а так сопровождал повсюду. Он пришел, гримируется — я рядом сижу. Учусь, я же ученик! «Аркадий Исаакович, этот водевиль вы хорошо, в общем, играете, здорово, но уход вот у вас неправильный». Райкин всегда отвечал: «Миша, это режиссер — не я, а он так поставил, понимаешь?». Короче, житья от меня никому не было, и первый мой враг был — его жена Руфь Марковна, Рома.

— Вы, говорят, с ней дрались...

— Почти — я же не уступлю! Мне плевать: жена — не жена...

— Кошмар!

— Понесло меня — будь здоров! Помню, мы с ней по поводу того, почему в определенном месте аплодисменты идут, сцепились. Этого наверняка ты не помнишь — была такая программа «Времена года», и Аркадий Исаакович пел там песенку. В первом отделении он играл жениха — водевиль такой, и в «Людях и манекенах» тоже потом была эта песенка, такой куплет (напевает):
Того бы следовало высечь,
Кто, размахнувшись сгоряча,
Заломил 15 тысяч
За ширпотреб, за «москвича».
Товарищи министры, замы,
Избавьте от подобных цен.
Я говорю об этом прямо.
Я не боюсь, я манекен.

Это 56-й год, оттепель. Та-ра-ра-рам!

— Смело!

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/c69a732-35.jpg
С женой

— Зал замирал, возникала пауза, и потом начинались бешеные аплодисменты. Рома доказывала мне, что аплодируют, потому что он поет: «И заломил 15 тысяч за ширпотреб, за «москвича». — «Нет, Руфь Марковна, — я возражал, — аплодисменты потому, что «Я не боюсь...

— ...я манекен»...

— ...понимаете?» — «Миша, нет!». Доходило до перепалки: «Вы не понимаете!». — «А вы не умеете!». — «Я... я!..». — «А вы бы вообще молчали. Не соображаете ничего!». — «Да я вам!..». Ну, покричали раз, два, а потом захожу к одному актеру (Улиссов, по-моему, его фамилия): «Как вы вообще гримируетесь?». Он: «Нас, Миша, так в институте учили», а я фыркнул: «Говно этот ваш институт» — и ушел.

Последней каплей стал конфликт, который разразился во время спектакля «Времена года». Аркадий Исаакович в костюмчике с розочкой стоял у портала и ждал выхода. Уже музыка началась: тара-ра-рим, тара-ра-рим, пам-пам... и он напевал: «Тара-ра-рим», — уже весь в образе жениха. В это время подходит ученик Миша...

— Светин...

— ...в смокинге актера Теренкова, который из театра ушел, и говорит: «Аркадий Исаакович, дайте мне розочку — я вам сейчас покажу... Посмотрите, как это сыграю». Без комментариев... Аркадий Исаакович вежливо мне ответил: «Мишенька, слушай. У нас в зале чехословацкая делегация сидит, понимаешь, поэтому сегодня не надо, а потом мы подумаем».

— Нервы стальные...

— Ну до чего интеллигентный, до чего выдержанный был человек! Это же надо мне было додуматься попросить у него: «Дайте мне розочку!»... Он просто образец был терпения...

— Вас после этого выгнали из театра, да?

— Подожди, не сразу — у него еще припадок сердечный из-за меня случился.

— Да вы что?!

— Да, когда я хлопнул перед его носом дверью и сказал: «Ну ладно, меня здесь не понимают, не ценят... Все!».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/29497c0-36.jpg
Михаил Семенович с супругой Брониславой, дочерью Светланой и старшей внучкой Анной.

— Страшный вы человек...

— Тихонтовский, директор Театра миниатюр, схватил меня, бросил на диван и воскликнул: «Что же ты делаешь, что себе позволяешь? У него из-за тебя припадок!». Мне принесли бумагу: «Подпиши заявление, что увольняешься», но я не хотел, отказывался: «А вот и не подпишу». Вообще, в театре уже, как я понимаю, среди актеров сложилось обо мне мнение. Им же только дай пищу: «Такой сумасшедший Миша... Куда ни придет — сразу скандал... Опять Миша...» (крутит у виска пальцем).

Иногда, когда я попадал изредка на репетиции и их смотрел, доходило вообще до смешного. Там была, например, актриса Малоземова, и, помню, играли сцену, где ей нужно было плакать. У нее не получалось, Райкин сердился: «Ну что ты?..». Она тихонько ко мне подошла: «Миша, а как бы ты сыграл, чтобы плакать?». Я ей: «Удерживайтесь, старайтесь не заплакать, а наоборот». Через пару минут Райкин ей посоветовал: «Надо удерживать себя от слез, вот как будто нельзя плакать — тогда все получится».

— Перед публикой вам заплакать легко?

— Тяжело — я никогда не могу выдавить слезы. Когда в «Доне Педро» мне нужно в одной сцене плакать, отворачиваюсь спиной к зрителю и делаю так (слюнит палец и размазывает под глазами).

— Райкин вас выгнал, и что было дальше?

— Пошел на актерскую биржу — она в это время проходила в Москве. Туда изо всех маленьких городков Союза понаехали директора провинциальных театров...

— ...и вы отправились по городам и весям?

— К первому, кто меня пригласил, и поехал — не спрашивая, что да как. Взял подъемные, оставил в залог свой диплом музыкального училища...

— ...и оказались в захолустном Камышине?

— Точно.

— С Райкиным вы после этого виделись?

— Впервые году в 74-м.

— Вы были уже популярным?

— Нет, еще вообще не снимался — первый мой фильм в 75-м вышел, а в 70-м я только в Питер приехал и начал играть в Малом драматическом.

— Как же вы с Райкиным встретились?

— Просто — я к нему сам пришел. У нас в Питере рядом с Мариинским театром есть такой Дворец Первой пятилетки, где всегда проходили чьи-то гастроли. Я давно к Райкину собирался — какой-то осадок у меня был, и тут, наконец, решился: «Зайду!». Только служебный ход миновал, актеры меня увидели: «О, Миша! Слушай, сейчас Аркадий Исаакович читает свой монолог». Он уже с одним большим монологом выходил — весь седой, очень худой, сгорбленный. Когда у него работал, у него только прядь седая была, а тут побелел резко.

Потирая руки, актеры мне говорят: «Сейчас он после монолога придет, а мы ему скажем: «Корреспондент». Все собрались, предвкушая сцену, я тоже стою... Входит Аркадий Исаакович, увидел меня: «О, Миша! Ну, как у вас в Киеве? Как мама?». Видел бы ты разочарованные лица окружающих! Я подошел, мы пообщались... Он все помнил — про Киев, про маму. Тогда она у меня болела, и я рассказывал ему, когда приезжал из дома, что у меня делается. Он же весь в проблемах моих был — просто я тебя подробностями не нагружаю, и я ему рассказал, какие играю роли: мы очень серьезно поговорили. Прошло помутнение, детство ушло полностью...

— Вы же еще, знаю, отказали самому Гайдаю — и это после того, как он дважды вас снял...

— Я сделал большую глупость, обидел Леонида Иовича... Виноват и очень об этом жалею!

— Что хоть за фильм был?

— «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-бич опять идут дожди». Я в Москве находился — меня предупредили, что буду сниматься, но когда принесли сценарий, прочел его и тут же позвонил Гайдаю: «Леонид Иович, эту роль я играть не буду». — «Почему, Миша?». — «А потому что, когда в «Частном детективе, или Операции «Кооперация» дочка спрашивает моего героя: «Папа, что будем делать?», я говорю: «Прощаться», а тут главный мафиози говорит: «Нам пора...», — и Кац подсказывает...

— ... «...сдаваться»...

— Да, — ну как это можно? Гайдай вздохнул: «Хорошо, Миша, а что бы ты хотел сыграть?», и Миша вместо того, чтобы сказать: «Я быстренько посмотрю» или «Простите, я сейчас не готов», брякнул: «Надо подумать». Это его разозлило...

— ...и в результате Каца сыграл Джигарханян...

— Конечно, причем сниматься поехал в Америку. Вот ты говоришь: ребенок... Я даже не знал, что в Штатах съемки, а Джигарханян, я тебе скажу, 21 день там сидел: быстренько, за три съемочных дня с ролью справился — и гуляй... После этого с Гайдаем мы встретились на «Мосфильме». «Ну, как дела, Миша?» — спросил он. «Ничего, — я ответил, — все хорошо».

Ты понимаешь, я же имел еще глупость его упрекнуть... (В сердцах). Дима, какой идиот Светин! Говорю же, что надо быть во (крутит у виска пальцем), чтобы спросить: «А почему, Леонид Иович, вы не сказали, что съемки в Америке? Я, может, и согласился бы». Он вспылил: «А, Миша, так это твоя принципиальность такая?».

— Вы же, знаю, со многими ссорились... Покойный прекрасный актер Игорь Дмитриев, тоже ленинградец, санкт-петербуржец, рассказывал мне несколько лет назад, что вы жутко с ним разругались...

— Ты хочешь спросить, почему? Знаешь, есть такой анекдот? Один мужик говорит: «Вася, идем ко мне, посидим, выпьем». Тот насторожился: «А что скажут дома?». — «Да не переживай, все в порядке». Пришли, сели за стол, хозяин командует: «Маруся, быстренько бутылку и закусон! Только в темпе, чтобы я ни секунды не ждал». Как забегали все вокруг: бедная жена бутылку несет, теща тащит закуску... Вася не верит своим глазам: «Слушай, как ты это все так устроил?», а приятель его говорит: «Ты понимаешь, у меня есть кот...». — «Ну?». — «Однажды он кусочек мяса стащил со стола, и я его предупредил раз. Когда он стащил колбасу на кухне, предупредил два, но когда стащил кусок рыбы прямо у меня из тарелки, я сказал: «Три!» — и выбросил его с 11 этажа. У тещи уже два предупреждения, у жены одно»...

То же самое получилось у меня и с Игорем Борисовичем. Вот у кого был характер! Он обидел меня раз, обидел второй, и когда это случилось в третий раз...

Впервые это произошло на репетиции «Дона Педро», куда пришла моя доченька. Я спросил Казакову, нашего худрука: «Можно Света посидит?» — мы еще только читали слова и просто вставали, ходили немножко... Та: «Конечно, Михал Семеныч». Дочь тогда еще маленькой была, но Игорь немножко забывал текст и злился, злился (он, кстати, был потом у моей дочери на свадьбе, мы близко дружили), а в конце произнес: «Татьяна Сергеевна, чтобы больше в репетиционном зале посторонних не было!» — и ушел. Естественно, я обиделся.

Во второй раз... Сейчас вспомню, что же там было... А-а-а, он дважды сорвал спектакль, причем первый — на выезде — устроил дикий скандал, дебош. Когда у него юбилей был, я сказал: «Не буду у тебя выступать». Это стало второй ссорой, но мы еще разговаривали, а последний раз в Самару с «Доном Педро» приехали. Сели в машину — пикапчик такой, едем из аэропорта, я что-то ему, сидя вполоборота спиной, рассказываю, и вдруг он начинает материться со страшной силой.

— Интеллигент Дмитриев?

— Да, и такой дикий, отборный мат, а там женщины, которые нас встречали, посторонние... «Игорь, — делаю ему замечание, — перестань, неудобно...». — «Пошел ты на... — раздается ответ, — я всех... мне все... я...». — «Что ты делаешь? — увещеваю его. — Это же люди, мне стыдно». — «Да я...» — и нарочно загнул трехэтажным.

— Может, он выпил?

— Ни грамма — мы вместе летели, и он был совершенно трезвый. Просто нашло на него, и когда мы зашли в лифт, сказал ему: «Игорь, больше с тобой разговаривать я не буду». Он, выходя, хмыкнул: «Не будешь? А с кем ты играть собираешься?». Думал, это так, шуточки, но я оскорблен был до глубины души, поэтому ответил: «И играть не буду с тобой — все!». Потом он пытался наладить со мной отношения: «Миша, привет!», но я отворачивался. Вот такой я — меня хоть убей, но от слова своего не отступлюсь.

— Спустя несколько лет у него жесточайший случился инсульт, практически отнялась речь, он так перед смертью мучился...

— Я знаю...

— Вам в тот момент было его жаль?

— Конечно.

— Вы бы пошли на его похороны?

— Ты что? Обязательно! Я очень переживал, терзался, что в Питере тогда не был, и сейчас думаю: «А может, это я не прав? Может, надо было поступить по-другому?». Впрочем, а как иначе? — он был очень неспр... ну, занозистым таким человеком, хотя и разносторонним.

— В одном из интервью вы сказали: «В Советском Союзе был душевный человеческий театр, а теперь трюки, схемы и голые бабы»...

Kuki Anna
20.08.2011, 19:37
— Сейчас со сцены уходят последние наши Актеры, и театр все больше становится придуманным головой, а не пропущенным через душу и сердце. Ставится так, играется так... Безусловно, каким-то зрителям это нравится, но большинству — нет. Я, например, смотрел поставленный у нас в Театре комедии «Ревизор» (дергается, как марионетка) — эту схоластику не люблю. Ну как объяснить? Мне глубину подавай, характеры...

— ...и индивидуальности, правда?

— Вот именно! Мы — я и тебя, Дима, имею в виду! — любили Актеров. В детстве я бегал за Свердлиным, за Охлопковым, а ради Алейникова готов был на что угодно. И ради Андреева — слава Богу, здесь, в Киеве, мне посчастливилось быть его партнером.

— Ничего себе!

— Да, мы с ним в картине «Сапоги всмятку» по чеховским рассказам снимались — я играл Муркина.

Если ты помнишь, в гостинице, когда перепутали сапоги. «Фортепьянный настройщик Муркин, бритый человек с желтым лицом, табачным носом и с ватой в ушах вышел из своего номера в коридор и дребезжащим голосом закричал: «Семен! Коридорный!». Ой, там такая история, а Андреев играл Блистанова и за мной гонялся...

— Да, были актеры!

— Ну! Сила! Мощь!

— Энергетика!

— Интеллект — как это ни странно, несовместимо!.. Харизма, талант, безумное обаяние — все то, чего не хватает нашим артистам сейчас. С сильнейшим обаянием были и Мордвинов, и Алейников, и Меркурьев — все они очаровывали в первую очередь неповторимой индивидуальностью.

— В актере она либо есть, либо ее нет...

— Они с этим рождены были, им было дано от Бога, а сейчас артисты много придумывают. Смотрю иногда: ну да, хорошо работает, молодец, здорово, — но в него не влюбляюсь.

— Меньшиков, Маковецкий, Миронов, Машков — хорошие, на ваш взгляд, актеры?

— Очень, но они все-таки как бы замыкают еще предыдущее поколение. Это уже не молодые артисты, а среднего возраста, а молодежь только и умеет, что прыгать, танцевать, стоять синхронно на голове, раздеваться и шокировать зрителя. Сразу ажиотаж: «Ой, какой ужас! Такое там делалось — они были голые». — «Мужики голые? Что ты говоришь! Надо немедленно посмотреть» — и таких людей в зале много.

Настоящая интеллигенция ходит на какие-то определенные спектакли, на конкретные имена — вот почему у Табакова театр все-таки остался театром? Там есть, разумеется, современные какие-то детали, решения, но все равно Московский художественный остается человеческим. Главное там — человек: не декорации, не действие...

— ...не музыка и спецэффекты...

— Поэтому там все классно.

— В свое время вы сыграли в картине «Любимая женщина механика Гаврилова», а любимая женщина актера Светина — актриса Бронислава Проскурнина, с которой вы вместе уже много лет. Вы полюбили ее, когда ей было всего 17, — она работала с вами в Камышинском драмтеатре...

— Да, мы встретились, было дело... (Смеется). Как муж говорю...

— Она была выше вас на две головы?

— Не на две, а приблизительно на одну. Или чуть-чуть выше... Она крупнее.

— Сколько вам было лет?

— Мне 27, а ей — 17 с половиной, по-моему. Мы расписываться пошли...

— Сразу же в загс рванули?

— Не сразу, потому что... хотя вообще-то, конечно, сразу, да. Мы пришли, а нам: «Ребята, давайте-ка через полгода. Невесте еще 18 нет, мы не имеем права...». Я: «Ну что вы, мы ведь уже...» — и все равно поженились.

— Чем со своим ростом и вроде неказистой внешностью вы взяли девушку в 17 годков?

— Если бы ты увидел Проскурнину тогда, не задавал бы такой глупый вопрос: с чего да почему я на ней, так сказать...

— Нет, почему вы на ней женились, понятно, но она что в вас нашла?

— Знаешь, эта загадка меня самого мучает — не понимаю до сих пор. Я у нее допытывался: «Чего ты ко мне прицепилась?..

— ...что звонишь мне, в конце концов, бесконечно?..».

— В конце-то концов! Без... без перерыва! Вот только-только... Нет, это невозможно! Она в Малом драматическом работает, у Додина, откуда я в свое время к Фоменко ушел — тот меня пригласил в Театр комедии. Моя жена не только актриса хорошая, но и правильно кормит меня, следит за диетой, ухаживает.

— Женщины всю жизнь вас атаковали — почему?

— Не знаю, чего они ко мне постоянно цеплялись. Женщины у меня были, и много — в молодости я был в этом смысле бандитом, просто хулиганьем. Несколько случаев настоящей любви помню, а так — гулянка... Время послевоенное, голодное — стакан водки, кружка пива — и пошли куролесить.

— А огурец?

— Даже огурца не было — кусочком хлеба с солью порой закусывали. Когда я служил в Умани в армии, мы с моим другом, тоже Мишей, заходили к одной бабке, давали по пять рублей... Она наливала стакан первака и давала кусочек черного хлеба, посыпанный солью. Мы фуражечки набекрень — и по бабам. Вытворяли такое — ну невозможно: меня же удерживать надо.

— Геройские были ребята...

— Самогон я, пожалуй, люблю до сих пор и несколько лет назад где-то на свадьбе украинской здесь в Петривцях с большим удовольствием его пил.

— Недавно вы мне признались, что жена до сих пор вас ревнует, потому что еще можете положить на женщину глаз...

— На женщину я могу все положить - не только глаз.

— И кладете?

— А как же, но что ты у меня самое сокровенное выпытываешь? Да я еще как-то так... Дамы ко мне действительно хорошо почему-то относятся — считают, что я медвежонок такой, стараются приголубить.

— Обманчивое впечатление: после стакана водки вы, мне кажется, непредсказуемы...

— Очень обманчивое! Во мне, конечно, и это, и то есть — как в любом человеке, и, естественно, мы ревнуем. Когда после спектакля подходят женщины, цветочки всякие дарят, целуют и ручку захватывают: «Дайте я вас!..», «Можно вас!..» (тычет в щеку пальцем), думаю иной раз: «Вы что, с ума сошли, что ли?», но вслух говорю: «Ну, давайте, давайте!..». О, я с каждой могу разговаривать и для всех нужные слова нахожу. Люблю пообщаться с уборщицей, с продавщицей — с кем угодно, лишь бы она меня слушала.

— Ваша единственная дочь Света живет с дочками и мужем в Америке, по ним скучаете?

— Скучаю, Дима, не то слово — вот сейчас она всего на пять дней прилетит... Вырывается иногда сюда, чтобы мы обнялись не по скайпу.

— Это правда, что вы, особенно когда тоскливо, часами можете играть дома на синтезаторе, пианино, аккордеоне?

— Да, эти инструменты у меня есть, кроме пианино, — на нем иногда упражняюсь в других местах. Еще могу петь, но что-то в последнее время разленился.

— В шахматы сами с собой не играете?

— Ой, в них перестал — я ведь увлекался ими с трехлетнего возраста. Помню, сидел где-то (вокруг стояла толпа), фигуры передвигал и у кого-то выигрывал: клянусь, меня фотокорреспондент даже снимал. Вспышка магния, и я: «А!» (поднимает вверх обе руки). Таким в газете и поместили. Тогда во дворах, где мы жили, были форпосты, где собирались жильцы, в шахматы играли.

— У вас, Михаил Семенович, есть то, чего не купишь ни за какие деньги, — не вдолбленная в сознание, а настоящая, от сердца идущая, народная, если одним словом, любовь. Я же вижу, как люди буквально распахивают вам навстречу сердца, потому что, увидев вас, невозможно не улыбнуться, не сказать что-то доброе...

— Я в этом смысле счастливый и удачу свою ценю. На улице, например, каждый навстречу идущий обязательно улыбается, и даже на похоронах, где иной раз бываю, человек посмотрит на меня и вдруг улыбнется. Мне неловко становится, но и приятно — ведь не дежурная это улыбка, а хорошая, добрая.

— Скорбь по покойнику, значит, неискренняя...

— Ну, если с этой зайти стороны, очевидно. Нет, ни о чем в прожитой жизни я не жалею и с удовольствием готов еще играть, сниматься, танцевать, прыгать... Я рад, что люди хохочут и хлопают, — для меня выше кайфа на сцене нет, а это происходит постоянно. Когда аплодисменты идут — о-о-о! Из-за того, что остальные актеры, вышедшие на поклоны, стоят ждут, я вынужден задом ретироваться. «Спасибо!» — кричу публике, а за спиной уже слышу: «Миша, больше не выходи!».

Очень приятно, что зритель ко мне так относится, и я, вот честно тебе скажу, Дима, с открытый душой к людям иду. Купить и продать меня можно в два счета, если со мной по-доброму, и, к сожалению, не всегда близкие это понимают. Увы, на многих могу накричать, а потом сокрушаться: «Зачем же я этого человека обидел? — лучше спросил бы: «А как вы живете, о чем думаете?» — меня начинают грызть сожаления...

Жизнь — она интересная, разнообразная, и чем дольше человек живет, тем больше начинает ценить каждый день. Вот сейчас мне много предлагают сниматься, а я: «Нет-нет!» — неохота мне с ними, что-то не нравится, нехочу. Мне говорят: «Миша, ты уже можешь все бросить и отдыхать», и я из духа противоречия опять начинаю работать. Буквально подряд в двух фильмах довольно приличных снялся: куда-то бы ни за что, а вот в Киев всегда с большим удовольствием приезжаю.

От многих приходится слышать: «Киев мы обожаем!», но куда им до меня! Вот я действительно его люблю, потому что никто до сих пор лучше меня не знает здесь каждый камушек, и когда звонят из моего родного города, я сразу таю: «Киев? Будем разговаривать», и начинается. Уже предвкушаю, как сюда полечу...

— Сейчас, Михаил Семенович, мы с вами выпьем где-нибудь по стакану водки, хлебом-солью закусим и пойдем по центру гулять...

— Пойдем, Дмитрий Ильич, пойдем, только наденем очочки — не будем внимание на себя обращать. Ты знаешь: когда я хочу, никто меня не узнает — я ухожу от взгляда вот так (наклоняет голову, прикрывается рукой) — и все.

Вообще, скажу тебе напоследок... Как был я мальчишкой, так им фактически и остался. Да, накопил опыт, да, за спиной годы, но все равно остаюсь взрослым ребенком. Некоторые удивляются, но мне хорошо, поэтому, если бы суждено было вторую прожить жизнь, я ничего бы не стал в ней менять. Опять торговать на рынке? Да запросто, потому что мне это все было тогда интересно, поэтому, дай Бог мне здоровья и подольше пожить.

Внучки вот у меня растут... Одна будет точно актрисой — в меня. Так танцует, такие выдает хохмы — рот не закрывается.

— Ну нет, это не в вас...

— Хотя да (смеется), ты прав — я мало разговариваю... Смотрю, что она выделывает: танцы показывает, что-то говорит беспрерывно, — и думаю: «Надо бы мне научиться иногда слушать партнеров, понимаешь? Не только самому языком молоть».

Старшая внучка Аня (ей 22 года) рисует, в академии учится... Ее единственную такой юной туда приняли — она еще школу заканчивала. Картины ее на выставках экспонируют — ты представляешь? Откуда это, не знаю. Это вот не мое, я совершенно рисовать не умею, разве что две точки и носик, а на малую, на 10-летнюю Сашку, имею надежды. Красивая, и обаяние смертельное: улыбнется — и все!

Поэтому, Дима, будем радоваться, видя чьи-то чужие улыбки, и улыбаться сами. Может, удастся сделать жизнь веселее? Надо обязательно постараться, чтобы на земле больше человечности было, чтобы люди друг друга любили!

Киев

Kuki Anna
22.08.2011, 11:53
2 мая на 74-м году жизни скоропостижно скончался выдающийся советский актер Александр Лазарев. Это его последнее интервью.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/629ada4-5.jpg

Об актерстве Александр Лазарев-старший мечтал с 10 класса: в этой профессии романтичного и задумчивого юношу, любившего поэзию и кино, привлекала прежде всего «радость пребывания в чужой шкуре», возможность прожить не одну, а множество жизней — совершенно разных, ярких, не похожих на будничную и обыденную. Об известности и популярности он не задумывался вообще и, видимо, поэтому не испортился, не зазнался и избежал звездной болезни, когда на экраны вышли «Вольный ветер», «Еще раз про любовь» и «Цветы запоздалые».

Дмитрий ГОРДОН

Если бы в Советском Союзе существовало определение «секс-символ», высокий и статный Лазарев с умными глазами и манерами не то что интеллигента — аристократа попал бы под него безусловно и безоговорочно: после роли физика-атомщика Электрона Евдокимова поклонницы стали его буквально преследовать. Караулили у подъезда, встречали на служебном входе в Театр имени Маяковского, где Александр Сергеевич, к слову, прослужил 51 год, писали душераздирающие письма, умоляя забыть киношную бортпроводницу Наташу и реальную супругу — замечательную актрису Светлану Немоляеву, ну а когда это не действовало, били в машине кумира фары и стекла и бросали в него уже не букеты, как раньше, а пустые бутылки. Зато в родной Маяковке Лазарев был и остался теперь символом верности и постоянства, потому что ни разу не попытался поменять ни театр, ни семью.

Конкуренции и зависти в паре Лазарев — Немоляева не было никогда: пока она реализовывалась в кино, попав в число любимых актрис Эльдара Рязанова и, соответственно, в фильмы «Служебный роман» и «Гараж», он одну за другой брал свои вершины на подмостках. Блистал в «Иркутской истории», «Детях Ванюшина», «Человеке из Ламанчи», «Беге», «Жизни Клима Самгина», «Плодах просвещения», «Смехе лангусты», «Круге» и с улыбкой вспоминал фразу, которой когда-то встретил его директор театра Долгопольский: «Не станешь актером — не беда: нам все равно такие рослые парни нужны — в «Гамлете» пики выносить некому...».

Спектакль «Кин IV» по пьесе Григория Горина, в котором Лазарев сыграл главную роль, был признан главным театральным событием сезона 1994-1995, правда, получать высшую театральную награду Москвы «Хрустальную Турандот» сам актер не приехал — жену прислал. «Пока я тут купаюсь в лучах его славы, Саша работает спектакль в Прибалтике», — улыбалась счастливая Немоляева, все успехи мужа воспринимавшая как собственные.

Коллеги не зря считали их одним целым — Александр Сергеевич и Светлана Владимировна действительно и в радости были вместе, и в горе. В одно время, в 59-м, устроились в Театр имени Маяковского, причем оба — совершенно случайно: пришли подыграть знакомым ребятам, которые туда пробовались, но так понравились худруку Николаю Охлопкову, что тот решил их оставить. Естественно, сообща обсуждали роли и отмечали праздники, где, собственно, и сблизились. Говорят, их роман — не бурный, а красивый и спокойный, без ссор, обид и истерик — начался с банальной ревности: Лазареву показалось, что за бойкой и смешливой Светланой, душой компании, ухаживает его земляк и товарищ по Школе-студии МХАТ Анатолий Ромашин. В результате Ромашину дали отставку, а коллегам и друзьям — обещание пожениться.

О том, как супруги поддерживали друг друга, когда Маяковкой руководил чрезвычайно одаренный, но вспыльчивый, грубый и злопамятный Андрей Гончаров, ходили легенды. Немоляева при этом страдала оттого, что репертуар выстраивали лишь под одну актрису — Наталью Гундареву, которая считалась полноправной хозяйкой театра, а Лазарев — оттого, что однажды не стерпел и попытался поставить зарвавшегося режиссера на место...

Видимо, именно тогда, выпав из поля зрения Гончарова всерьез и надолго, они научились терпению и пониманию, сделавшими их брак, который не пошатнул даже недостаток ролей и денег, надежным и долговечным. Невозможно забыть, с каким уважением и восхищением Лазарев цитировал по этому поводу свою жену: «Когда в тяжелые годы Светлане говорили: «Ну что вы? Как выживаете на эти гроши, почему не ропщете?», она отвечала: «А нам уже заплачено. Кем-то свыше, чтобы могли жить, как живем, и заниматься любимым делом».

В прошлом году, принимая поздравления по случаю золотой свадьбы, Александр Сергеевич признался: «Нам со Светланой желать уже ничего не надо. Разве что здоровья и чтобы у детей и внуков все было хорошо». Сын Александр, точная копия отца, — один из ведущих актеров театра «Ленком», часто снимается в кино, правда, когда начинал, пользовался псевдонимом Александр Трубецкой, и лишь потом понял: не быть ему ни Трубецким, ни даже Немоляевым. «Смотришь на Шурку — и сразу видишь, что он настоящий Лазарев», — с гордостью повторял отец.

Внучка Полина, тоже Лазарева, экстерном окончила школу, чтобы пойти учиться в РАТИ, и к поступлению ее готовил лучший репетитор — любимый дедушка, народный артист России и лауреат Государственной премии СССР. Вот только младший внук Сережа, который уже представляется как «Сергей Александрович Лазарев. Актер», если надумает продолжить династию, свои первые шаги на сцене сделает уже без него...

— Смотрю вот на вас, Александр Сергеевич: поистине уходящая натура! Питерский интеллигент — высокий, красивый, статный...

— Я называю себя «неотстрелянный мамонт» (смеется).

— Вы родились в Ленинграде в семье художника, а как вообще считаете: появляться на свет в интеллигентных семьях желательно или интеллигентом можно и в первом поколении быть?

— Вопрос на засыпку... Если работаешь над собой — над мозгом своим и сердцем — и понимаешь среду, в которой живешь, становишься в первом поколении интеллигентом, но, наверное, гены какие-то существуют, и если в тебе кое-что от родителей есть, которые определенным образом тебя воспитывали, это здорово — это биология, физиология. Впрочем, интеллигент интеллигенту рознь, вы же знаете. Бывает интеллигент-хам, а бывает очень простой, непосредственный человек, но душевный и понимающий. Его, на мой взгляд, можно считать интеллигентом, даже если он ходит в робе или в спецовке.
— Недавно мы отмечали очередной юбилей прорыва блокады Ленинграда, а вы ведь были совсем маленьким, когда в осажденном городе оказались...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/c224b39-8.jpg
«Молодость — то преимущество, которое, к сожалению, очень быстро проходит»

— О, это история интересная — ее я узнал от родителей (когда началась блокада, Саше Лазареву было три года. — Д. Г.). Перед самым сжатием немецкого кольца из Ленинграда официально — в обязательном порядке! — были эвакуированы все детские учреждения: немцы, мол, наступают...

— ...и мало ли что, да?

— Верно, поэтому все детские сады решили спешно эвакуировать. Это как испанские дети в свое время в Советский Союз уезжали: те же слезы ребят, рыдания матерей, отправляли нас на каких-то автобусах... Вместе с другими мальчишками и девчонками я на Валдай ехал, и надо же было такому случиться, что вскоре по Ленинграду пронесся слух, будто именно оттуда немцы и наступают. Представляете, что было с родителями? — они бросились забирать, спасать своих чад. Мама рассказывала, что это какая-то стихия была, которая в одночасье рванула из Питера.

Приезжают они, короче, на станцию (что за станция, мне не говорили), а там хаос — какое-то поле, палатки... Мама с приятельницей была: мы в коммунальной квартире тогда жили, и у соседки дочка была моего возраста — ее тоже нужно было найти, и так как-то произошло, что не пришлось долго искать, нас сразу заметили. Мама не переставала потом удивляться: «Стояли в чистом поле два маленьких ребенка, держась за ручки, — грязные, мокрые, сопливые... Мы вас схватили и увезли на станцию».

— Немцы действительно наступали с Валдая?

— Как только мы прибыли на вокзал, чтобы ехать домой, объявили, что больше поездов до Ленинграда не будет, потому что началась блокада. Ясное дело, вокруг рыдания, стоны: «Что делать?», и какой-то сердобольный железнодорожник (мама не раз сетовала: «Всю жизнь проклинаю себя, что не узнала ни имени его, ни фамилии!») подошел и спросил: «Что с вами?». — «Ну как, что? Отец в городе, а мы здесь, под Ленинградом, достаточно далеко...». Он пообещал: «Хорошо, я помогу вам, только не сходите с этого места — если хотя бы на шаг отойдете, я просто вас не найду. На Ленинград еще будет один поезд». И действительно, прошло какое-то количество часов — идет состав. Останавливается, двери в вагоны не открываются, потому что там люди битком стоят, как сельди в бочке. Первый звонок, второй, мама глотает слезы: «Ну все, нет этого человека», и вдруг на третьем звонке видим — бежит по перрону!

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/29f2fb8-9.jpg
С Татьяной Дорониной в культовой картине Георгия Натансона, снятой по сценарию и пьесе Эдварда Радзинского, «Еще раз про любовь», 1968 год

— Были люди!

— Да, были! Видимо, не мог безучастно смотреть, как молодые женщины рыдают и двое детей рядом с ними стоят. Своим ключом последнюю дверь последнего вагона открыл, буквально ногами нас запихнул, поезд тронулся, и вскоре мы въехали в блокадный уже Ленинград...

— Это правда, что в осажденном городе отцу пришлось сжечь всю библиотеку и он даже скрипку свою пустил на дрова?

— А (машет рукой), все пожгли! Недавно мы передачу о блокаде смотрели... Отец говорил, что ни один писатель не описал еще, как страшно на самом деле в Питере было. Сейчас уже больше фактов появляется в том же эфире, потому что раньше лишь две фотографии показывали — на саночках труп везут да воду берут из Невы — все. Почему? Оказывается (так говорят), снимать жизнь блокадного Ленинграда было запрещено. НКВД и милиция начеку были: только кого-то с фотоаппаратом видели — сразу же изымали, а могли и в тюрьму посадить. Поэтому, в общем-то, фото— и киноматериала мало сохранилось, но голод и впрямь был жуткий — сейчас это даже трудно представить. Вот мы сидим недавно с женой, и я говорю: «Светлана, вообрази: нет воды...

— ...вообще...

— ...никакой, не работает канализация...».

— И канализация не работала?

— Ну, конечно! «...Нет никакого тепла, и самая страшная, суровая зима 41-42-го годов», а в Питере, с его ветрами, это вообще ужасно!

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7579098-10.jpg
Наташа Александрова и Электрон Евдокимов, «Еще раз про любовь».

— И надежд не осталось...

— Да ну, какие надежды?.. Сталин задумывался над тем, что город может быть взят, поэтому в определенный момент дал разрешение жителей все-таки эвакуировать (я не знал этого, только сейчас посмотрел передачу). Оказывается, приказ такой был, потому что он понимал: Питер на грани, но все-таки город выстоял, хотя поначалу все складывалось хуже некуда — особенно когда Бадаевские склады сгорели. Это, кстати, явно было предательство, потому что прямое попадание и в первые же дни блокады. Там же запасы все-таки были — ну хоть какие-то... (Три тысячи тонн муки и две с половиной тысячи тонн сахара: городу хватило бы их ровно на три дня. — Д. Г.). Все это на глазах у ленинградцев горело, а тушить не разрешали — только пожарные гасили, а не простой народ.

— Чтобы мародерства, наверное, не было?

— Нет, пугали, что склады заминированы и все взорвется.

— Знаете, можно сейчас рассуждать, хорошая та страна была или плохая (лично я убежден, что плохая), но, как бы там ни было, она о будущих кадрах заботилась — лучших отбирали из лучших. Знаю, что когда Школа-студия МХАТ делала ленинградский набор, взяли только двоих — вас и демобилизованного морского офицера Анатолия Ромашина: какое попадание точное, правда?

— (Улыбается). А может, кого-то из замечательных ребят проглядели? Так уж случилось, что приняли нас, а о том, что хорошо бы актером стать, я подумывал, когда в средней школе учился, но это были такие, знаете ли, маниловские мечты, возникшие под впечатлением от трофейных зарубежных картин, наводнивших экраны Ленинграда и других городов СССР. Были фильмы плохие, были хорошие и очень хорошие...

— ...Марика Рекк, Ингрид Бергман, Роберт Тейлор, Вивьен Ли...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/f34e072-11.jpg
«А весной линяют разные звери, не линяет только солнечный зайчик!»

— Мне больше всего «Мост Ватерлоо» нравился...

— ...ну!..

— ...и вот под впечатлением от многократного его просмотра я ходил по туманным улицам Ленинграда, кого-то возле Казанского собора кружил на руках, кого-то встречал на вокзале... На самом деле ничего этого не было — только казалось, но мне хотелось, чтобы так было, и, упиваясь собственными мечтами и страданиями, я не понимал, что со мной происходит. Наверное, это и было начало актерства — радость пребывания в чужой, так сказать, шкуре.

— Ваша студенческая юность чудесным образом совпала с хрущевской оттепелью: что это было за время — вспоминаете его иногда?

— Безусловно — а как же? Во-первых, мы все-таки были молоды (в Школу-студию МХАТ я пришел 17-летним и окончил ее в 21) и радовались всему — вообще всему.

— Не голодные — уже хорошо...

— Жили тем не менее тяжеловато, в общежитии у Рижского вокзала, которое было построено, как нам рассказывали, в 1914 году для австрийских военнопленных, но потом санитарная комиссия сочла это помещение непригодным для проживания, и его отдали под общежитие Министерству культуры. (Смеется). Жуткий барак был! Конечно, мы голодали, мерзли, но ничего: юность, молодость — то преимущество, которое, к сожалению, очень быстро проходит.

— Вы сыграли более чем в 50 картинах, однако не только, думаю, мне наиболее дорог прекрасный, с моей точки зрения, фильм «Еще раз про любовь». Роман ученого-физика и бортпроводницы, потрясающе чистые, возвышенные отношения...

— Да, эту картину и теперь по телевидению часто показывают.

— От всех остальных она отличается...

— ...и смотрится, главное, до сих пор — при наличии нынешней откровенности в отношениях между мужчиной и женщиной.

— Самая большая эротическая сцена там, по-моему, где Доронина стоит одетая...

— Ой, Витя Мережко в своей передаче «Мое кино» поинтересовался однажды, снимался ли я в эротических сценах. «Естественно», — я ответил. Он удивился: «Как, где, когда?». — «В «Еще раз про любовь». Помнишь, я в постели, застегнутый почти до подбородка, лежу, а Доронина стоит в пальто у окна?». Он рассмеялся: «Гениально!».

— А не всегда надо все открыто показывать, правда?

— Конечно! Запретный плод слаще — в хорошем смысле этого слова, и когда есть какая-то возможность дофантазировать, это значит больше, чем когда тебе все и сразу на блюдечке подают.

— В чем сила этого фильма, как вы считаете, — 40 лет ведь прошло?

— Больше — его в 68-м сняли. Наверное, в чистоте отношений мужчины и женщины при наличии непростых характеров. У Электрона он определенно более резкий, даже, может быть, грубоватый, у Наташи — немножко другой. Характеры непременно должны быть, потому что характер — это твоя судьба, но главное — чистота помыслов и отношений: думаю, все дело в ней.

— Когда смотрите этот фильм, эмоции какие-то переполняют? Ну, например, когда узнаете, что героиня Татьяны Дорониной не придет, что она погибла?

— Эмоции, вы имеете в виду, как у актера?

— Как у человека...

— Видите ли, мне уже трудно об этом говорить — я это все знаю, но сам факт смерти героини придуман Радзинским здорово: за осмысление жизни и нахождение своего места в ней человек слишком дорого платит. Гибель любимой женщины — цена чересчур высокая. Порою задумываешься, какой ценой пытаешься чего-то добиться, что-то приобрести (внутренне, для себя), и ответ бывает очень жестоким, жестким — как в этом фильме.

Kuki Anna
22.08.2011, 11:56
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cc0d171-26.jpg


— Театр Маяковского, в котором вы много лет служите, никогда не принадлежал к числу культовых, модных, его нельзя было сравнить с Таганкой или «Современником», тем не менее десятилетие на стыке 70-х и 80-х годов — золотое, на мой взгляд, десятилетие Маяковки, потому что один за другим там выходили мощные спектакли с настоящим созвездием актеров. За счет чего это происходило? Предпосылки какие-то были?

— Видимо, да, ну а вообще-то, когда меня спрашивают: «Вы всю жизнь в одном театре?», отвечаю: «Нет, в трех». — «Как это?». — «Да, сначала служил в театре Охлопкова, потом несколько десятилетий — у Гончарова, а сейчас работаю с Арцибашевым».

— Это три разных театра?

— Абсолютно, просто находятся в одном помещении, которое называется Театром имени Маяковского. Есть, безусловно, традиции, но они минимальны, потому что и Охлопков, и Гончаров, и Арцибашев настолько самобытные режиссеры, что свой создавали театр.

Предпосылки? Наверное, это от самого Андрея Александровича Гончарова шло — главного режиссера и художественного руководителя нашего театра в 70-80-е годы. Вы правы: в то время что ни спектакль — то откровение, и интерес к театру был очень большой. Может, мы не считались такими знаковыми, какими в свое время были Таганка, «Современник» или «Ленком», но я знаю огромное число людей, которые говорили: «Я хожу только в Маяковку». Для них наш театр был главным, и действительно, в те годы можно и нужно было туда ходить.

Помню окончание многих рецензий: «Идите и смотрите этот спектакль!». При Гончарове шли «Трамвай «Желание», «Человек из Ламанчи», «Беседы с Сократом», «Леди Макбет Мценского уезда», «Да здравствует королева, виват!», «Театр времен Нерона и Сенеки». Каждый спектакль...

— ...хит!..

— ...и поскольку они так гремели, мы считаем этот период нашим золотым веком. При Андрее Александровиче жили мы трудно...

— ...но без него — еще труднее...

— Да, и сейчас понимаем: режиссером он был настоящим. Гончаров задал нам, актерам, которые с ним работали, очень высокую планку понимания того, что происходит на сцене: ему все не нравилось!

— Ужас!

— Да, практически все — на нас он просто не мог смотреть!

— И никого не хвалил?

— Похвалить актера для него было все равно что съесть ежа, хотя однажды, правда, я услышал от него доброе слово — после того, как уговорил его посмотреть фильм «Село Степанчиково и его обитатели» по Достоевскому, снятый на Ленинградском телевидении. На следующий день он произнес: «Ну, хорошо...» — и достаточно! (Смеется). Я был счастлив — такой комплимент высокий! Он буквально выдавил из себя эти слова...

— ...и съел ежа...

— Съел! (Смеется). Трудно нам всем пришлось, потому что это был человек с очень сложным характером, шумный, громкий...

— ...и актеров своих, говорят, унижал, оскорблял...

— Да, поэтому многие, при нем пришедшие, при нем же из театра ушли.

— Кричал на них сильно?

— Ну, к крику его мы привыкли, крик — это ладно, он уже шел как фон. Была какая-то оскорбительная манера общения, неуважение к личности.

— И терпели?

— Терпели, а почему — объясню. Актеры — люди зависимые, профессия эта вторичная. Не терпишь, не нравится — ради Бога, двери открыты, поэтому мы — в частности, я и группа моих коллег — все тысячу раз взвесили и обдумали. Ну что же нам, уходить из театра, где уже сложилась какая-то жизнь? Идти в другой коллектив и начинать там с нуля?

— Подождите, но вы-то со Светланой Немоляевой — люди самодостаточные...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/2124b1e-27.jpg
С Евгением Леоновым в спектакле Андрея Гончарова (Театр имени Маяковского) «Человек из Ламанчи», 1972 год.

— ...безусловно...

— Много снимались в кино, вас повсюду любили, знали...

— И что?

— Он же почти не задействовал вас в постановках...

— Я тем не менее в спектаклях играл всегда — не у него, так у других режиссеров.

— Сам Гончаров, однако, насколько я знаю, демонстративно внимания на вас не обращал...

— Был такой период — когда я заступился за собственное достоинство, позволил себе спросить: «Почему вы так со мной разговариваете?». После этого начались холодные отношения, он перестал брать меня в свои постановки, однако, повторюсь, я был задействован у других.

— И все равно желания уйти не возникало?

— Нет. Мы понимали, что идти к мягкому, интеллигентному, доброму, вежливому, но не создающему шедевров режиссеру другого театра не имеет смысла — лучше уж это хамство перетерпим, наступим на горло собственной песне, зато продолжим выходить на сцену в спектаклях, которые будут вызывать огромный интерес у москвичей.

— Не чувствовали себя беспомощными куклами в руках у Карабаса Барабаса?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7eeacc1-28.jpg

— Конечно, в какой-то степени Андрей Александрович был Карабасом Барабасом, и шутки с ним были плохи, но мы сознавали: то, что он предлагает актеру, правильно. Нам казалось: а как иначе? Иначе и быть не может — только так, и хотя все это подавалось в форме, в нормальных человеческих отношениях неприемлемой, опять-таки: что же лучше? Приходилось выбирать. Кто-то обижался: «Я с этим хамом работать не буду!», и Гончаров говорил: «Пожалуйста, я никого не держу», а я сказал себе: «Я это переживу», и пережил. И выиграл.

— Как оказалось...

— ...потому что по-прежнему я актер, служу в этом театре, много играю — до сих пор. Режиссер говорит: «Ты только не болей, у меня такие на тебя планы!». Я отмахиваюсь: «Слушайте, я уже не могу такое количество спектаклей играть — это перебор!».

— Сколько у вас их сейчас?

— До 13-ти в месяц — для моего возраста это много, а мы же еще репетируем.

— Это и не для вашего возраста много...

— Нет, ну когда-то, простите, мы по 25 спектаклей играли — в молодости. 25 в месяц — это было нормально. Роли там были маленькие, большие — разные, а если на гастроли выезжали, театр зачастую работал на двух площадках одновременно. Ну, например, месяц в Киеве — в Театре Франко и Жовтневом дворце, и некоторые актеры, если заняты были в двух спектаклях в один вечер, из одного помещения перебегали в другое (смеется).

— Перебежчики!

— Еще те! Потом — такой же месяц в Днепропетровске, а сейчас два-три дня — и один спектакль, только говорим: «О, мы на гастроли едем...». 13, 11, даже 10 спектаклей для меня уже перебор, и одни в результате страдают оттого, что мало работы, а другие — что меры нет.

— Лучше все-таки от перебора страдать — мне так кажется...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/d7f1a19-29.jpg

— Видимо, да. Мне иногда не верят: «Ну перестань, не кокетничай, не ханжи! Другие вон ничего не играют, а ты плачешь, потому что работы много». Я говорю: «Да понимаю я, понимаю...», но когда приходишь каждый день с языком на плече от усталости, уже и врачи советуют: «Александр Сергеевич, поберегите себя!». Ну а как я буду себя беречь? Сяду сейчас и беречь начну — что это такое? Работаю — и работаю: могу, конечно, от чего-нибудь отказаться, но потом думаю: «А может, не стоит, надо бы продолжать?».

— Последние лет 10-15, когда на телеканалах идет множество сериалов и появляется много новых актеров, секс-символов развелось — хоть пруд пруди, а вот в советские годы, когда вы снимались в своих лучших картинах, их очень мало...

— ... да и названия такого не было...

— Не было, но это подразумевалось, и вы, безусловно, были секс-символом, потому что красавец-мужчина...

— Красавец! (С ударением на последнем слоге. - Д. Г.). (Смеется).

— Как в этом статусе вам жилось? Вы-то все про себя понимали...

— Думаю, мое счастье в том как раз и заключается, что не понимал.

— Кокетничаете?

— Нет, действительно так считаю. Это причем говорят мне моя жена, сын, внуки и мое окружение, потому что, если бы я «все про себя понимал», то, может, вел бы себя иначе, а так... Меня спрашивают: «Ты еще ходишь по улицам?», и я отвечаю: «А что, плаваю, что ли? И по улицам хожу, и в магазин».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/26c8be0-30.jpg

— Дамы оглядываются?

— Да — ну и что? Кто-то помнит, кто-то уже нет — я настолько просто к этому отношусь, что вообще не замечаю. Поэтому и сказал, что, может, в этом мое счастье: ничего не ощущаю! Никакого панциря, никакой брони — как снимался, так и снимаюсь. Играл вот с Татьяной Васильевной Дорониной в «Еще раз про любовь», и в это время у нас со Светланой родился сын — Шурка, так я убегал со съемок, где были любовные сцены, домой, потому что там гораздо интереснее было.

— Правда?

— Конечно! Это характер, наверное, а может, в этом вся суть актерской профессии.

— Видно, Татьяна Васильевна не в вашем была вкусе...

— (Улыбается). Вы меня провоцируете?

— Разумеется...

— Нет, ну что значит «не в моем»? Мы с ней в прекрасных отношениях были, окончили одну Школу-студию, одного актерского поля ягоды... Конечно, я уже был женат, у меня появился ребенок, но надо было какое-то правдоподобие все-таки создать.

Мы играли любовь, а это самое прекрасное, что актеру дано играть в жизни. Если сможешь, конечно: это очень тяжело, но показать какой-то душевный или духовный стриптиз, выложить кишки на стол и рассказать про себя все — самое интересное. Гончаров говорил: «Запомните: вы, только вы, и никто другой в этих обстоятельствах! Не персонаж, не Иван Иваныч Пупкин — вы, потому что ваша реакция на эту ситуацию будет одна, а у другого человека — другая...».

— И это самое правильное, наверное?

— Самое трудное прежде всего. Нам кажется: «Ну как в этой ситуации я буду самим собой? — я же неинтересный. Вот персонаж мой, Иван Иваныч, будет смотреться лучше», а Гончаров твердил: «Вы, и только вы!».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a5d4e2a-31.jpg

— Здорово!

— Вернее, он говорил так: «Вы с вашим донным использованием собственного я», поэтому самое интересное для меня — вот этот душевный, духовный стриптиз. Попробуйте выполнить — не всем удается. Высший пилотаж!

— Что-то, наверное, надо иметь за душой...

— Конечно, а мы все время стараемся что-то показать, изобразить, сымитировать, но попробовать быть самим собой, я повторюсь, — самое интересное.

— В одном из интервью ваша супруга — народная артистка России Светлана Немоляева в шутку заметила: «Мы слиплись, как сиамские близнецы», и действительно, своим прочным успешным союзом вы напрочь опровергли утверждение, что актерские браки недолговечны, — как это получилось?

— Cтоит спросить, как получилось, что существует такая формулировка : «Актерские браки недолговечны»? (Смеется). Потому что я знаю массу прекрасных актерских семей — массу! Перечислять не буду, это смешно, но во всех театрах есть свои пары, и когда мы пришли в Театр Маяковского, здесь тоже были прекрасные многолетние семьи. У тех же Свердлина, Охлопкова, Штрауха...

— ...у корифеев...

— ...а как получилось? Господь Бог, видно, решил: «Вы будете жить так, вы — вот так, а вы — эдак». Так мы и живем...

— На эту тему анекдот есть: «Убить — да, хотелось, а развестись — нет». У вас ничего подобного не было?

— Естественно, мы нормальные люди, и всяко бывало, но убить не хотелось, нет.

— Вы признались однажды: «Иногда мы, как кошка с собакой». Искры летят?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/514dc74-32.jpg
В роли Петра I с Михаем Волонтиром в картине «Дмитрий Кантемир», 1973 год

— Да, тем не менее мы со Светланой находим возможность и необходимость быстренько помириться, потому что все это — шелуха, которая рано или поздно уйдет. Все взвешиваем и тут же приходим к выводу: «Ну что, из-за такой ерунды разбежимся? Глупости!».

— Неужели в поисках новых впечатлений вам никогда не хотелось завести другую семью или хотя бы попробовать отношения на стороне?

— Ой, нет (смеется), такого желания не было — это я совершенно искренне говорю. Даже не рассуждал об этом.

— Вы, очевидно, нелюбопытный...

— Вот точно так же обо мне одна балерина сказала: «Ой, Санька, такой ты нелюбопытный!». (Улыбается). Нет, я нормальный, просто считаю, что семья — основа всего.

— Вы до сих пор со Светланой Владимировной друг друга любите?

— Это пусть скажут другие, которые нас со стороны видят, а я смотрю на Светлану, детей, внуков и понимаю: без них моей жизни нет. Как же я буду их обижать, оскорблять какими-то своими мыслями или поступками? Не надо мне этого, не надо!

— Что же вас больше связывает: любовь, дружба, привычка?

— Все вместе, наверное: и любовь, и привычка, и дружба, а еще понимание, что самое главное — это понять-простить. Понять — значит, попытаться встать на сторону другого человека.

— Золотое правило!

— Ну, не встань, но попытайся хотя бы, а если попытаешься и удастся, сможешь разобраться, в чем, собственно, правота и неправота. Это, конечно, требует работы внутренней, усилий, напряженки ума и сердца, но люди в противном случае разбегаются.

— Сегодня актеру нужно играть любовь с одной актрисой, завтра — с другой и то же самое дома произносить в адрес супруги... Были моменты, когда, видя, как Светлана Владимировна играет сцену любви с кем-либо в театре или кино, вы чувствовали себя нехорошо — мучила жуткая ревность?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9d186c2-33.jpg
Александр Лазарев и Светлана Немоляева с сыном Александром и невесткой Алиной

— Нет, не было.

— Никогда?

— Ну, просто я сам актер и понимаю, что это такое.

— Подождите, но вашу жену обнимал, целовал в губы кто-то другой...

— Ну и что? Это профессия, и если так к этому относиться, надо в историко-архивный или рыбный какой-нибудь идти институт.

— Вам не хотелось порой, чтобы жена была из историко-архивного?

— Нет, актерская профессия, я считаю, потрясающая, потому что дает возможность прожить много разных жизней одновременно. Иногда вот слышать приходится: «Посмотри, нашей знакомой всего 50 лет, а этой актрисе 70, но она выглядит моложе», и очень часто такое бывает, потому что у актрисы организм все время в работе — голова, сердце в тренаже постоянном: ей стареть некогда.

— Где же та грань, чтобы понять: настоящий поцелуй или нет? Вы это распознаете?

— Вы, Дмитрий, как врач меня спрашиваете... Бывает, конечно, что, репетируя или играя, актеры действительно увлекаются друг другом, после чего влюбляются, женятся, потом расходятся и снова женятся...

— Вы это как врач понимаете?

— Да, но не понимаю, где грань. Я, например, на сцене осознаю, что спустя три минуты это закончится и я пойду домой, но стараюсь все делать правдоподобно и даже искренне, потому что профессия обязывает. Зритель ведь обязательно скажет: «А, изображает, имитирует — значит, все это несерьезно».

— Я где-то читал, что, когда вы играли с Дорониной ту самую «эротическую» сцену, залезли под одеяло чуть ли не в брюках и ботинках. Доронина легла в постель в одной рубашоночке, а вы, чуть подняв одеяло, ее попросили: «Татьяна Васильевна, подвиньтесь, пожалуйста»....

— Наверное, так и было, но, честно говоря, я уже это забыл. Это Натансон Георгий Григорьевич все время эту тему муссирует, а я так считал: с чего это мне раздеваться, если мы до сих пор (проводит рукой по шее) под одеялом лежим? Два лица снимают, два крупных плана, а я разденусь и буду в другом виде лежать? Подробности я уж не помню — вы ведь спрашиваете про картину, которая 43 года назад снималась. Целая жизнь с тех пор прошла: у меня было столько разных работ, столько партнеров, партнерш, режиссеров, родился сын, появились внуки — очень много воды утекло.

Kuki Anna
22.08.2011, 11:57
— По слухам, вас полчища поклонниц преследовали, и если вы не отвечали взаимностью, вам даже били в машине стекла...

— Ну, полчища или нет, не знаю...

— ...но про стекла хоть правда?

— Попадались, увы, сумасшедшие, которые и фары разбивали, и заднее стекло кирпичом, причем кирпич этот в машине потом лежал... И веники мне дарили, и бутылки в меня вместо букетов летели — всяко бывало.

— Из-за того, что не отвечали взаимностью?

— Да, разумеется.

— Не проще ли было ответить — возникает вопрос?

— А что же я должен был делать? Не понимаю, и потом, поклонницы бывают разные. Одна из них, Тамара Лялякина, стала почти членом нашей семьи — была сперва просто поклонницей, но настолько уважительной...

— ...тактичной...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/4100ae6-35.jpg
Похороны Александра Лазарева 5 мая 2011 года. У гроба — Светлана Немоляева, сын Александр и невестка Алина

— ...ненавязчивой! Мало того, она и Шурку нашего знает с пеленок, всю биографию его снимала, а некоторые навязывались: «Я провожу вас». Да не надо мне, чтобы ты ходила меня провожать, хочу один пройтись, но такой отказ вызывал гнев, и это было ужасно.

— Как ваша жена к поклонницам относилась?

— Спокойно.

— С пониманием?

— Да, и потом, я же их в основном гнал. Ни к чему это было мне, понимаете? — это дешевка, которая ничего не давала.

— Размениваться не хотелось...

— Абсолютно!

— Сына вы Сашей назвали — я так понимаю, не догадывались, что он станет актером и появится Александр Лазарев-младший...

— Конечно же, не догадывался.

— Но почему Сашей?

— Вообще-то, когда к родам готовились, собирались другое дать ему имя (нравилось, например, Петр — хотели Петрушу), но когда сын родился, врач мне сказал: «Ну, Саша, ты и отпечатал!». Малыш был так на меня похож! — слепок, только маленький.

— Да он и большой — слепок...

— Потом он менялся: и на Светлану похож был, и цвет волос был то темный, то светлый, то снова темный... Сейчас тоже, в общем, похож на меня, но когда появился на свет, мы решили: «Чего уж тут думать? Пускай тоже будет Александром!». В семье он как Шурка идет, Шурик.

— Сходство у вас поразительное, а недоразумения на этой почве бывали? Никогда вас не путали — где старший, а где младший?

— Только по голосам: были смешные истории, когда по телефону я разговаривал с девчонками сына, и они думали, что беседуют с ним. Потом я признавался: «Вы знаете, это Александр Сергеевич». — (Тоненьким голоском). «Ой-ой-ой, извините, ради Бога!», а однажды мы были на спектакле в «Ленкоме», и рядом со мной Армен Джигарханян сидел («Женитьба Фигаро» шла, что ли?), так вот, Армен сказал: «Слушай, не понимаю: ты рядом, и ты — на сцене...». — «Да, но только там молодой, а здесь уже в возрасте». Он согласился: «И впрямь похож!», хотя внешне вроде не очень...

— Очень!

— Да? А мне кажется, мои только голос, манера...

— Александр, на ваш взгляд, хороший актер, он состоялся?

— Считаю, что да, и у нас уже забота о нем отпала.

— А была?

— Естественно — ну а как же?! Вот внучка Полина на третьем учится курсе, так у нас от беспокойства за нее голова пухнет: как закончит, как актерская судьба ее сложится? По поводу Шуры то же самое было, а вот теперь — нет. Он уже и народного получил, и премий у него в два раза больше, чем у меня, и снимается из картины в картину, правда, сейчас чуть поменьше.

— Кризис?

— Да, и когда спрашиваю: «Шурик, что у тебя в кино?», отвечает: «Ничего, никаких предложений». Привык просто из фильма в фильм переходить.

— Вы ему советовали что-либо — как профессионал?

— Конечно.

— Не говорил он вам: «Папа, брось, ничего ты не понимаешь»?

— Никогда.

— Обычно актеры категорически не хотят, чтобы дети по их стопам шли...

— Ну, когда уже сын состоялся, я подумал: «Слава Богу, что он стал актером!», но когда неизвестность какая-то... Это же самое мучительное для родителей — отправлять, благословлять ребенка на зыбкий, тернистый путь. Вдруг он будет всю жизнь в массовке стоять или говорить: «Кушать подано», а для мужчины — красивого, рослого — это позор, стыд: как в семье появляться, как ее содержать?

— Тем более фактурный такой парень, как ваш...

— ...видный. Из профессии мало актеров уходит, но я знаю двух-трех человек из нашего театра, которые именно так и поступили.

— Не захотели ждать?

— «Я, — один мне сказал, — не могу все время играть в массовке и какие-то 70 рублей домой приносить» (в советское время столько мы получали).

— И это можно понять...

— Абсолютно, так вот, у сына все — слава Богу: в кино снимается, на сцене играет, поэтому мы со Светланой за него спокойны.

— Знаете, вы удивительный человек: один театр на всю жизнь, одна жена... Символ Театра Маяковского, образцово-показательный отец, дедушка...

— Да какой образцово-показательный? (Смеется). Я вас умоляю — чему удивляться?

— Удивительному постоянству!

— Вы знаете, я где-то фразу одну прочитал: «Не выпивать так же хорошо, как и выпивать», и наоборот — так и в этой вот ситуации. Когда обожаешь свою семью и считаешь ее самым главным в жизни, это хорошо, а может, кому-то совсем другое по душе — разнообразие ощущений и так далее. Ради Бога, кому как уготовано. Я не скажу, что идеалист, и даже не фаталист — ни в коем случае, но думаю, что у каждого есть судьба. Впрочем, мы со Светланой сами над собой поработали.

— Еще как поработали!

— Чтобы отношения сохранить, понимаете? Я ведь говорил уже, что это требует работы, напряжения, мужества.

— В кино вы несколько раз сыграли Петра Первого...

— Трижды.

— Ну, рост, я понимаю, какое-то, может быть, сходство...

— ...грим, очевидно...

— А вы в этот образ вживались? Что чувствовали, играя Петра?

— Петрушу, как я его называл, государя императора... Я вообще историю очень люблю, увлекался и увлекаюсь ей до сих пор. В тех фильмах, в которых в этой роли снимался (в двух, во всяком случае, из трех), возможности глубоко покопаться в характере не было. Довольно схематичные были сценарии, а вот одна картина — «Демидовы»...

— ...классная!..

— Да. Там у Петра и жесткость, и мягкость, и доброта — скажем, когда он про сына говорит: «Он меня целовал сюда» (слегка к губам прикасается), а потом в истерику впадает, и так далее. Мне, если честно, нравились и время, и персонаж — он очень разный ведь, Петр. Я знал, что там все на крови построено, что быт страшный был, что вседозволенность повсюду царила — все, что хотели, делали, особенно при дворе, но как актеру мне было интересно в этом копаться, а если еще и сценарий такую возможность дает, тогда это замечательно. Увы, в двух из трех фильмов, повторюсь, возможности не было. Одна картина... Господи, как же она называлась, Боже ты мой? Мы там с Михаем Волонтиром снимались, Молдова ее совместно с «Ленфильмом» делала... О Кантемире — а, «Дмитрий Кантемир», а другая, «Тайный посол», о том, как из Туркмении к Петру посол был отправлен.

— Газ продавать...

— Точно! (Смеется). Там у меня большой эпизод, а вот в «Демидовых» действительно что сыграть было, и думаю, в какой-то степени у меня получилось.

— Кстати, насчет газа. С лицедеем, считаю, о политике говорить не следует (хотя политика сродни актерству), тем не менее именно артисты могут внести огромный вклад в развитие дружбы между народами...

— Конечно — актеры ведь почти дипломаты.

— Знаю, вы работаете сейчас над спектаклем по Гоголю...

— Наш театр вообще пора в Театр имени Гоголя переименовывать (улыбается).

— А что же с Театром Гоголя делать?

— В Театр транспорта переименовать, как раньше он назывался. У нас и «Женитьба» идет, и «Мертвые души», и «Ревизор», и во всех этих спектаклях я занят: в «Ревизоре» играю Городничего, в «Мертвых душах» — Ноздрева, в «Женитьбе» — Анучкина.

— Звезда Театра имени Гоголя!

— Ну вот (смеется), а сейчас мы репетируем «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Спектакль будет называться «Как поссорились...» — очень красочный, яркий, с прекрасными украинскими песнями, замечательным оформлением, костюмами, но очень грустный — это очевидно, потому, что поссорились ни на чем!

— Упрямые...

— И упрямые, и никто поработать мозгами не хочет, признать: «Это же глупость!». К нам люди приходят, смотрят и говорят: «Слушайте, какая-то невольная ассоциация возникает с сегодняшним днем, с отношениями России и Украины!». Я отвечаю: «Специально мы этого не делаем — так получается». Это очень грустная, печальная история, когда люди не дают возможности поработать своим мозгам и душам, задать себе вопрос: «Зачем мы так поступаем?», взвесить и определить, что в жизни дороже.

— Вот вам и классика!

— Ну, она потому и классика, что вечная.

— Видите: современных авторов мало...

— ...мало, да...

— ...вообще практически нет, а Гоголь с Островским не сходят с афиш и по-прежнему актуальны...

— Естественно, потому что там извечные проблемы отношений между людьми затронуты. Они как в доисторические времена существовали, так и в цивилизованном мире остались, только раньше убивали друг друга палками, а сейчас — пулями, а то и просто словом, понимаете? — вот и вся разница. Суть человеческая не изменилась, для этого миллионы лет понадобятся, и пока мы такие же, только по-другому одеты.

— В одном из интервью вы сказали: «У меня сейчас такое внутреннее состояние, когда не хочется большие роли играть: и устал, и возраст уже не тот, и наигрался достаточно»...

— В общем-то, да, это так. Конечно, когда-то мечтал: «Хорошо бы Ричарда III сыграть, Гамлета или Федю Протасова в «Живом трупе» — большие, глобальные роли, но, во-первых, сейчас никто их в силу возраста не предложит, а во-вторых, даже если кто-то с ума сойдет и решится, попросту откажусь, потому что такую работу не вытяну, она требует очень большой психофизической нагрузки. Ну что вы, в некоторых ролях один текст проговорить — уже язык на плече от усталости будет, а еще надо вложить туда себя, свои эмоции, поэтому даже в кино от больших ролей отказываюсь. Сейчас предложений, естественно, мало, но все-таки бывают — я вот и в Киев ездил...

— ...к Илье Ноябреву?..

— Да, сыграл у него в фильме «Тринадцать месяцев», а четыре года назад снялся у ныне покойной Тани Магар в хорошем телевизионном сериале — забыл, как называется, Господи... Ладно, вспомню потом... («Когда ее совсем не ждешь». - Д. Г.). Мы со Светланой играли пожилых актеров в доме отдыха, но это не важно, я сейчас о другом. Когда по поводу работы звонят, всегда спрашиваю: «На сколько роль?». Понимаю, что мне хотят сделать приятное, поэтому отвечают: «Достаточно большая — дней, знаете ли, на 7, 10, 12...». Я сразу: «Не-е-ет, не могу». Они встревоженно: «Что такое?», и я объясняю, что согласился бы на день-два, чтобы спокойно обдумать и сыграть эпизод. «А-а-а, ну, по правде говоря, эта роль как раз на два дня». Я: «Вот и прекрасно, давайте я почитаю сценарий», и потом уже соглашаюсь или нет. Поймите меня правильно: мне сейчас это уже не нужно. И когда на телевидение в какую-то передачу зовут, я спрашиваю обычно: «Зачем?». — «Ну, это же для вас реклама...». — «Да не нужна она мне!».

— Понятное дело...

— Не понимают люди, и я их не осуждаю — просто констатирую факт. У меня свое место есть в театральном мире и даже в киношном, своя ниша, к тому же я очень занят в театре, много работаю — более чем достаточно, поэтому больших ролей не хочу, все уже...

— Александр Сергеевич, в 70-е-80-е годы в политической жизни Союза был полный застой, зато в искусстве — мощный порыв. Столько талантливых людей появилось!

— О, безусловно!

— Ну а сейчас множество фильмов, сериалов снимается (до кризиса, во всяком случае, снималось), а ведь актеров такого масштаба, как тогда, нет. Или есть?

— Вы знаете, интересные попадаются, но это, как говорится, штучный товар — на пальцах одной руки пересчитать можно.

— Кто вам особенно нравится?

— Я не могу сказать, что кто-то уж так нравится.

— Ну хорошо, люди уровня Смоктуновского, Евстигнеева, Табакова сейчас появляются?

— Да что-то не знаю... Есть, безусловно, особенные, но это какой-то другой уровень.

— Что же является тут причиной: недообразованность, спешка?

— Сразу и не ответишь... (Пауза). Не хочу никого обвинять и боюсь кого-то обидеть, поэтому и сказать коллегам: «Ну, ты же не Табаков» или «Ты, к сожалению, не Смоктуновский» не могу.

— Иначе спрошу: но от чьей-то игры сердце хоть раз забилось? Имею в виду из молодых?

— Не помню... А нет, забилось, и, как это ни странно, от работы моего сына Шурки в сериале «Честь имею» о гибели псковского ОМОНа. Вот там да, но это щемящая история, и он действительно лихо сыграл. Сколько писем потом ему от военных с благодарностью приходило, ой! Даже строители нам говорили: «Если бы не ваш сын и не его роль в «Честь имею», мы бы вам этот ремонт не делали». (Смеется).

— Это ли не счастье?

— Пожалуй, да.

— В молодости театральных потрясений было побольше?

— Помню, когда еще в Школе-студии МХАТ учился, мы с ребятами шли пешком с проезда Художественного театра до Рижского вокзала, на Трифоновку, где наше общежитие находилось, и плакали, потому что спектакль «Три сестры» посмотрели. Мы не стеснялись своих слез, соплей...

— Спектакль этот во МХАТе шел?

— Да, он был уже возобновленный и тем не менее вызывал такие эмоции. Что это было? Какой удар, какой нокаут мы получили, что, будучи достаточно взрослыми уже ребятами, шли и плакали? Там замечательные актеры играли, все звезды Художественного театра, и еще я так плакал, когда смотрел фильм «Мост Ватерлоо». Может, я сентиментальный, хотя нет, не думаю...

— А для чего же тогда искусство?

— Вот-вот, да и сентиментальность — прекрасное качество.

— Значит, душа не черствая...

— (Кивает). Безусловно, но сейчас, чтобы от какой-то постановки или картины у меня защемило сердце — увы...

— Хочу в заключение поблагодарить вас за прекрасное интервью, пожелать, конечно же, еще много хороших ролей, а нашим читателям — чтобы они, во-первых, были способны от спектакля заплакать, а во-вторых, чтобы кто-то поставил такой спектакль, после которого они могли бы расплакаться...

— Думаю, можно, наверное, и сегодня такой посмотреть, когда защемит сердце и перехватит горло от спазмов, но для этого нужен талант, дарование, которое в состоянии выразить, передать сильные чувства.

— А иначе зачем, правда?

— Конечно — в этом и заключается предназначение искусства вообще и театра в частности. Если ты холодный сидишь, как собачий нос, и просто разгадываешь режиссерские ребусы: «О, как здорово, как интересно...

— ...но что же он хотел этим сказать?»...

— ...да, то суть происходящего мимо идет, потому что не тем занимаешься: «Смотри, как придумал, а? Вот здорово!». Вспоминаю постановку легендарного уже литовского режиссера Някрошюса...

— В Вильнюсе?

— Нет, они в Питер приехали, мы тоже на гастролях там были, и я посмотрел спектакль «Отелло». Вообразите: сцена после удушения Дездемоны — лежит на полу в таком, я уже не помню, гробике или не гробике, героиня, вокруг нее горшки с цветами стоят... Герой сидит рядом. Долго сидит. Потом встает, переставляет один горшочек к ее ногам, второй — в другое место, и еще какое-то время на нее смотрит, долго-долго — я уже начинаю скучать. Гончаров наш сказал бы уже с нетерпением: «Ну ладно, я это понял. Дальше! Что дальше?», но здесь Гончарова нет, все происходит...

— ...неторопливо...

— ...очень уж медленно! Сижу я, короче, и думаю: что это означает? Какая-то метафора, а может, символ? В чем скрытый смысл? Суть происходящего между тем (лежит удушенная женщина) мимо меня проходит — я занимаюсь разгадыванием схемы.

— И вам оно надо?

— То-то же (смеется), поэтому и говорю: пусть спектакль будет попроще, но чтобы меня зацепило. Самое главное — чтобы из этой позиции (откидывается на спинку кресла) я сел вот в эту (наклоняется вперед, внимательно и напряженно что-то разглядывая), понимаете? Чтобы не было ситуации, когда по темному переулку после спектакля идут муж с женой и долго не разговаривают. Идут, идут, а потом он не выдерживает: «Это все ты: «Пойдем, пойдем...». (Хохочет). Молчать по другому поводу надо: от эмоционального удара — шокирующего, нокаутирующего, когда сопоставишь себя с героем или, наоборот, скажешь, глядя на происходящее: «Нет, это не про меня...

— ...и горшочки я бы так не переставлял»...

— В Маяковке вот был спектакль «Человек из Ламанчи», где я играл две роли — Дон Кихота и Сервантеса, и многие умозрительно рассуждали: «Ну что он, этот герой, ко всем со своими нравоучениями лезет? Люди живут так, как им хочется, как нравится, как удобно, — чего ты суешься, одергиваешь: «Вы неправильно поступаете, делайте так-то и так-то», зачем?». Его бьют, подвешивают на мельницу, он попадает в другие неприятные ситуации, но, как говорил Гончаров, если хоть один человек ночью под одеялом скажет себе: «Вот это правильно мужик заявлял!» — уже хорошо!

— Ради этого стоит игру затевать...

— Да, безусловно! Я вспоминаю 1963 год и наши гастроли в ГДР (театром тогда Охлопков руководил) — мы «Иркутскую историю» ставили.

— Прекрасный спектакль — классика!

— Замечательный, я согласен. Ой, нет, не в ГДР это было — в Румынии, прошу прощения.

— Ну, одно и то же почти...

— В то время — да, не имело значения, так вот, нам рассказывали, что после просмотра один местный актер пришел домой, накрылся одеялом, подушкой и три дня с семьей не разговаривал!

— Зацепило!

— Потом мы со Светланой играли другой спектакль, и одна уважаемая актриса пришла к нам за кулисы: «Ребята, не понимаю, как вы играете! Я народная артистка, 30 лет в театре. Объясните, что происходит: вы живете, чувствуете, показываете, изображаете?». Это был такой комплимент, но я не о том сказать хочу, какие мы хорошие, а о том, как важно, проникла твоя игра в сердце зрительское или нет.

Задача ведь какая стоит? Гончаров все время спрашивал: «Зачем и почему мы сегодня выходим на сцену? Для чего? Чтобы текст проговорить? Так возьми пьесу, прочитай ее просто — удовольствия, может, больше получишь», но для чего-то же мы стоим на полтора метра выше зрительного зала — наверное, чтобы словами своих героев высказать собственное миропонимание, мироощущение. Это очень важно — какую телеграмму мы посылаем в зал.

— Срочную...

— Правильно, поэтому, когда «Человека из Ламанчи» играли, эти идеи донкихотовские и мысли его расцветали, как говорится, махровым цветом, зал вставал и стоя нам аплодировал. Только стоя, каждый спектакль, а некоторые признавались впоследствии: «Единственное мое упущение в жизни — то, что я не видел в вашем театре «Трамвай «Желание». Поверьте мне на слово, где бы мы ни были — в России, Америке, где-то в Австралии (мы много объездили стран), — в какой-то самой невероятной ситуации находился хотя бы один человек, который говорил Светлане: «Слушайте, я вас в «Трамвае «Желание» видел!». Прошло уже 40 лет, и Света удивляется: «Поразительно! Когда вспоминаю, у меня все начинает дрожать», потому что так выстроен был Гончаровым этот спектакль.

Вот она, задача искусства, — чтобы человек говорил: «Какое упущение, что я этого не видел, и до сих пор меня это волнует».

Киев — Москва — Киев

Лана Сердешная
22.08.2011, 11:57
Ах, как же они были хорошо в фильме «Еще раз про любовь". И не было голых тел, а какой был эротизм!!! А сейчас голые попы на экране, а чувствуешь себя, как в бане

Irina Piero
22.08.2011, 12:40
Ах, как же они были хорошо в фильме «Еще раз про любовь". И не было голых тел, а какой был эротизм!!! А сейчас голые попы на экране, а чувствуешь себя, как в бане
Ланочка, они - это кто?

Fashion Bunny
22.08.2011, 12:52
Ланочка, они - это кто?
Кажется, Лазарев и Доронина?

Лана Сердешная
22.08.2011, 12:57
Ланочка, они - это кто?

Лазарев и Доронина, Ириша

Irina Piero
22.08.2011, 12:59
Лазарев и Доронина, Ириша
Да, это были они, просто в статье шла речь о Немоляевой и Лазареве, вот меня и смутило это "они" . Но ты права: сейчас тааааак стараются выжать эротику, что в каждый кадр норовят запихнуть кусок голого тела, а результат обратный.

Лана Сердешная
22.08.2011, 13:03
Да, это были они, просто в статье шла речь о Немоляевой и Лазареве, вот меня и смутило это "они" . Но ты права: сейчас тааааак стараются выжать эротику, что в каждый кадр норовят запихнуть кусок голого тела, а результат обратный.

Прошу прощения за путанницу. Просто для меня в этой истории видятся только Лазрев и Доронина. Немоляева, на мой взгляд, проигрывает Дорониной. Хотя, Немоляеву в жтой роли не видела, может быть и ошибаюсь.

Irina Piero
22.08.2011, 13:07
Прошу прощения за путанницу. Просто для меня в этой истории видятся только Лазрев и Доронина. Немоляева, на мой взгляд, проигрывает Дорониной. Хотя, Немоляеву в жтой роли не видела, может быть и ошибаюсь.
Согласна - проигрывает по всем статьям. Немоляева - неплохая актриса, но нет в ней огня.

Kuki Anna
22.08.2011, 13:47
Согласна - проигрывает по всем статьям. Немоляева - неплохая актриса, но нет в ней огня.
Есть в ней всё и огонь и, главное, голова на плечах. Все вот эти сюси-пуси, это истории для зрителей и читателей, а в жизни всё было не так. Ей приходилось уходить в тень мужа чтобы, не дай Бог, не переиграть его. В семье должна быть только одна ЗВЕЗДА. Вот и играла она по жизни такую роль - мышка-норушка. Но при этом управляла семьёй твердой, хоть и маленькой, ручкой. Иначе бы она его не удержала.

Irina Piero
22.08.2011, 14:02
Есть в ней всё и огонь и, главное, голова на плечах. Все вот эти сюси-пуси, это истории для зрителей и читателей, а в жизни всё было не так. Ей приходилось уходить в тень мужа чтобы, не дай Бог, не переиграть его. В семье должна быть только одна ЗВЕЗДА. Вот и играла она по жизни такую роль - мышка-норушка. Но при этом управляла семьёй твердой, хоть и маленькой, ручкой. Иначе бы она его не удержала.
Для меня умение управлять семьей и актерский талант - из разных категорий. Как актриса она не есть выдающаяся. ИМХО.

Kuki Anna
22.08.2011, 14:38
Ира так и я о таланте. В ней генетически уже были заложены отличные способности, не зря после окончания Щепки её взяли в театр Маяковского, он до смерти Охлопкова был практически самым крутым московским театром. И роли её в театре были очень интересные, на трамвай "Желание" мы из Ленинграда мотались на спектакль, он в то время был легендарным и попасть на него считалось за счастье, замечательный был спектакль. А Кошка на расскалённой крыше, где они с Дорониной играли? Она же играла их много лет и, я не знаю, есть ли сейчас в труппе театра молодая актриса, которая могла бы сыграть эти роли, и есть ли спектакль в нынешнем репертуаре. Но я говорю о другом. Она сделала свой выбор, ей важнее была семья, по-этому звёздные роли играл муж, а она играла Гуськовых.

Лана Сердешная
22.08.2011, 14:48
Согласна - проигрывает по всем статьям. Немоляева - неплохая актриса, но нет в ней огня.

Именно. Жена Гуськава не может быть возлюбленной Электрона.



Ира так и я о таланте. В ней генетически уже были заложены отличные способности, не зря после окончания Щепки её взяли в театр Маяковского, он до смерти Охлопкова был практически самым крутым московским театром. И роли её в театре были очень интересные, на трамвай "Желание" мы из Ленинграда мотались на спектакль, он в то время был легендарным и попасть на него считалось за счастье, замечательный был спектакль. А Кошка на расскалённой крыше, где они с Дорониной играли? Она же играла их много лет и, я не знаю, есть ли сейчас в труппе театра молодая актриса, которая могла бы сыграть эти роли, и есть ли спектакль в нынешнем репертуаре. Но я говорю о другом. Она сделала свой выбор, ей важнее была семья, по-этому звёздные роли играл муж, а она играла Гуськовых.

И как играла..Изумительно, но в роли возлюбленной Электрона уже её не вижу. Это толкьо моё мнение, как зрителя

Irina Piero
22.08.2011, 14:56
Ира так и я о таланте. В ней генетически уже были заложены отличные способности, не зря после окончания Щепки её взяли в театр Маяковского, он до смерти Охлопкова был практически самым крутым московским театром. И роли её в театре были очень интересные, на трамвай "Желание" мы из Ленинграда мотались на спектакль, он в то время был легендарным и попасть на него считалось за счастье, замечательный был спектакль. А Кошка на расскалённой крыше, где они с Дорониной играли? Она же играла их много лет и, я не знаю, есть ли сейчас в труппе театра молодая актриса, которая могла бы сыграть эти роли, и есть ли спектакль в нынешнем репертуаре. Но я говорю о другом. Она сделала свой выбор, ей важнее была семья, по-этому звёздные роли играл муж, а она играла Гуськовых.

Я ее видела в театре в других ролях, где она была хороша, но без этого - Аааххх. Ну не вижу я в ее фактуре и в ее возможностях такие роли, как в "Кошке на раскаленной крыше". Но это только мое мнение. А то, что решила уйти в тень, наверное, правильно, все-таки для многих женщин первичная семья.

Kuki Anna
22.08.2011, 15:11
А то, что решила уйти в тень, наверное, правильно, все-таки для многих женщин первичная семья.
При этом у неё значительный список ролей, просто роль Ольги так запала всем в память, что ранние её роли уже никто и не помнит. Но звание народной она получила ещё в 80 году, а тогда это было ох как не просто, абы за что не давали. Ты вообще пройдись по инету и посмотри на её фотки, на глаза, я пару раз наблюдала их в Доме кино, очень это было интересно, как менялось у неё выражение лица в разные моменты.

Irina Piero
22.08.2011, 15:20
При этом у неё значительный список ролей, просто роль Ольги так запала всем в память, что ранние её роли уже никто и не помнит. Но звание народной она получила ещё в 80 году, а тогда это было ох как не просто, абы за что не давали. Ты вообще пройдись по инету и посмотри на её фотки, на глаза, я пару раз наблюдала их в Доме кино, очень это было интересно, как менялось у неё выражение лица в разные моменты.
Почему же, я помню некоторые ее ранние роли, например, в фильме Муратовой "Короткие встречи" и в "Иркутской истории" в театре. Я же не отрицаю, она хорошая актриса, но, на мой взгляд, характерная, а не универсальная.

Kuki Anna
22.08.2011, 15:23
Ну не знаю, она одинаково хорошо смотрится и в комедии, даже в фарсе и в драме. Я её считаю более универсальной, чем Доронину, та, по мне, так вообще везде одинаковая.

Irina Piero
22.08.2011, 15:30
Ну не знаю, она одинаково хорошо смотрится и в комедии, даже в фарсе и в драме. Я её считаю более универсальной, чем Доронину, та, по мне, так вообще везде одинаковая.
Анна, согласитесь, у всех свое видение.
Доронину очень многие не любят, а я ее считаю очень талантливой, очень. Ей были под силу любые роли. Немоляеву вижу в комедиях, фарсах, социальных драмах, например, но никак не в любовных драмах с накалом страстей. Я в ней не вижу этих страстей, для меня не выглядит правдоподобной история, в которой от нее мужчину могут терять головы.

Kuki Anna
22.08.2011, 15:32
Спорить не буду, это дело вкуса. Поговорим лучше о ком-нибудь ещё.

Kuki Anna
22.08.2011, 15:39
22 апреля на 77-м году жизни после тяжелой болезни в израильской клинике скончался выдающийся актер и режиссер. Предлагаю вашему вниманию его исповедальное интервью трехлетней давности.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/01f3b50-8.jpg

Народного артиста России Михаила Козакова от слов «национальное достояние», «легенда» и «суперзвезда» передергивает — кто-кто, а он не считает себя ни тем, ни другим, ни третьим. «Новейший самомучитель» — так окрестил Михаила Михайловича его давний друг Станислав Рассадин, и не случайно с годами все сильнее опускаются углы козаковских губ — словно подкова на счастье, которое было возможно... Кажется, он и трубку изо рта почти не вынимает лишь для того, чтобы легче было удерживаться от иронических замечаний по собственному адресу. Вечное недовольство собой, адовы муки сомнений, творческие кризисы и как результат депрессии — этот человек всегда судил себя строже, чем остальных.

Дмитрий ГОРДОН

Судьба одарила его щедро. От матери — Зои Александровны Никитиной, известной как «сестра» «Серапионовых братьев», — Козаков унаследовал яркую внешность и деятельный характер. От отца, не очень удачливого, болезненного и беспомощного в жизни писателя, ему достались впечатлительность, ранимость и интерес к вопросам не быта, но бытия. От няни, неграмотной русской крестьянки, жившей в семье на правах родственницы, передалась тяга к православию (принятому им в юности), и хотя жил артист богемно-разгульно и тратил, говорят, не считая, главное все-таки сохранил.

Утверждают, что Козаков — редкий забияка: невзирая на чины, может побеседовать по-мужски, постоянно нарывается на разборки и втравливает в неприятности друзей. Сам он ощущает себя одиноким волком, но за право не жить в стае заплатил дорого... Не зря Михаил Михайлович любит повторять, что стоит на земле на четырех лапах: одна — театр, вторая — режиссура (телевизионная), третья — эстрада (стихи) и четвертая — писательство. Если подстреливали в одну, он опирался на остальные: скажем, не давали денег на фильм — зализывал душевные раны на театральных подмостках или разъезжал по миру с поэтическими вечерами, не было интересной роли — садился за очередную книгу.

В отличие от многих людей искусства Козаков всегда читал только те произведения, которые ему нравились, и снимал лишь те картины, которые хотел. Без колебаний уходил из театров и от женщин, если расходился с ними в принципиальных вопросах... Кстати, интуиция у него поразительная: оставил «Современник» — и через год оттуда ушел Ефремов, уволился из Театра на Малой Бронной — через год его покинул Эфрос, уехал из СССР — через год развалился Союз...

«Творческая ипостась важнее для меня, чем мужская», — уверяет артист-режиссер-чтец и писатель. Что ж, постаревшему мачо, у которого детей и внуков больше, чем у шекспировского короля, легкое кокетство простительно. Опять же публичное умаление собственных мужских достоинств не помешало Михаилу Михайловичу в 72 года жениться в пятый раз на особе, моложе его почти на полвека. Впрочем, патриарх способен удивлять не только матримониальными подвигами. Разве не поразительно, что он и сегодня может зарабатывать на хлеб насущный чтением стихов, разве не потрясает, что его мемуары расходятся тиражами, которые в наше время бывают разве что у дамских детективов?

Между прочим, предельная откровенность воспоминаний и безжалостность Козакова по отношению к себе многих просто шокировала. «Зачем так выворачиваться наизнанку? — удивлялась актерская тусовка. — Хочется облегчить душу? Лучше бы исповедовался». Как бы не так — садясь за «бумагомарательство», Михаил Михайлович сформулировал свою цель предельно лаконично: «Сказавши «а», не будь «б»...

Водка для него не только средство примирения с несовершенством окружающего мира, но и некий пятноочиститель совести. «Пить или не пить?» — так, по мнению моего собеседника, звучит нынче судьбоносный вопрос русской интеллигенции.

Поиски смысла жизни заводили его далеко, но Михаил Михайлович никогда не стоял перед выбором: лишний стакан или никогда не лишняя роль. Если, будучи на гастролях в Финляндии, устраивал безобразную пьяную сцену на привокзальной платформе в Хельсинки, то исключительно из-за несогласия с эфросовской трактовкой Гоголя, если попадал с нервным расстройством в психиатрическую больницу, то из-за того, что ему не давалось режиссерское решение «Пиковой дамы». Чем тяжелее грех, тем строже наказание, которое он себе выбирает, и только когда его, случается, называют стукачом, поправляет: «Я — неудавшийся Штирлиц».

Одно огорчает — быстротекущее время, которого остается все меньше. Он, правда, не тратит его на чтение газет — почти запретил себе их открывать — и не ходит на телепрограммы к Андрею Малахову, куда его уже раз пять приглашали. «Надо работать, — говорит Козаков, — когда работаешь, уходят мысли о старости, смерти и заодно о бессмысленности жизни».

— Начну, Михаил Михайлович, с того, что отец ваш Михаил Эммануилович Козаков был широко известным в 20-30-е годы, много издававшимся писателем...

— Он, кстати, родился под Полтавой — в Лубнах: в детстве с Исааком Дунаевским играл в футбол.

Это вообще забавно... Моя бабушка по отцу Матильда Мироновна (я хорошо ее помню, потому что умерла она после войны, пережив в Ленинграде блокаду) в молодости была красавицей, и к ней сватался бедный студент с обычной еврейской фамилией Рабинович. Ее родители были людьми не скажу что богатыми, но достаточно обеспеченными — держали лошадей для переездов, и голодранцу отказали, хотя Матильда любила его... Потом этот студент стал великим писателем Шолом-Алейхемом. Если бы они сыграли свадьбу, — поди знай! — не было бы и вашего покорного слуги...

Папа украинский знал плохо (как, впрочем, к его стыду, и идиш) — владел только русским. Окончил юридический факультет, стал писателем. Его ранние вещи были весьма неплохи, но в 1934-м — как раз я родился — на очередном его произведении Сталин написал: «Пьеса вредная, пацифистская» (мы бы сказали, что она о борьбе за мир). Папа, естественно, очень тогда испугался...

— ...и было чего!

— Не то слово. Видите ли, наша семья была большой и пестрой. Мама (она тоже работала в литературе) — дворянка, являлась невестой Николая Александровича Бенуа, сына великого художника, с которым я потом познакомился. После событий 17-го года ее звали в эмиграцию, но уехать она отказалась, приняла революцию...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/47e8ce0-11.jpg
Шарль в фильме «Евгения Гранде» по роману Оноре де Бальзака, 1960 год

— ...за что и получила в 37-м году срок...

— Вместе с ней арестовали слепую бабушку... Допрос длился 13 суток подряд, ей не давали спать, заставляли признаться в том, что она — агент «Интеллидженс сервис», а мама твердила: «Я даже не знаю, чья это разведка»...

— Эта история наложила отпечаток на ваши детские годы?

— Дело в том, что, когда маму и бабушку первый раз взяли, я был трехлетним ребенком и о тех событиях знаю в основном по рассказам. Перед самой войной, когда Ежова сменил Берия, людей начали выпускать. Не всех, конечно, но, слава Богу, моим родным повезло. Второй мамин арест (бабушка до него не дожила) случился в 48-м.

— Она действительно год провела в одиночной камере?

— Да, и я все спрашивал: «Мама, ну объясни мне, как это можно — столько отсидеть в одиночке?». — «Миша! Мишуня! — говорила она. — Воля! Каждый день я до блеска драила камеру, и это меня заставляло жить. Сделала из спички иголку (там же запрещено иметь острые вещи), вышила носовой платок» (он по сей день хранится у меня как реликвия). Она была очень волевой женщиной, по национальности полугречанка-полусербка...

— В одиночках многие сходили с ума — ей это не грозило?

— Тогда с ума она не сошла — пережитое сказалось к старости... Ее два сына — мои любимые братья — погибли: Володька был убит в 21 год, пройдя от Курской дуги до Штеттина, а Боря застрелен в 46-м в Питере... Горя моя семья хлебнула немало, но когда ты маленький, все воспринимается как-то иначе, по-детски...

...Дом наш по адресу: канал Грибоедова, 9 — был совершенно замечательный — я как мог в своем двухтомнике его описал. Двухэтажная писательская надстройка над старым зданием еще пушкинской эпохи знаменита в первую очередь тем, что там жили уникальные люди, — с некоторыми из них дружили мои родители. Не сочтите за хвастовство, — я уже стал стесняться называть эти фамилии! — но потрясающий драматург Евгений Львович Шварц, написавший пьесы «Обыкновенное чудо», «Дракон», «Голый король» и «Снежная королева», был для меня дядей Женей. Мы, дети, считали его своим писателем, хотя это далеко не так: он глубочайший философ, умница, один из крупнейших, недооцененных еще людей...

Бывал в этом доме Анатолий Борисович Мариенгоф — поэт-имажинист, друг Есенина и соавтор моего папы, жил там и Михаил Зощенко...

— И тоже приходил к вашим родителям?

— Когда вышло страшное постановление партии и правительства 46-го года «О журналах «Звезда» и «Ленинград», они с папой даже выпили на брудершафт, потому что все стали обходить Зощенко стороной. До этого у Михаила Михайловича была невероятная слава, коллеги и неколлеги относились к нему с невиданным пиететом, — и вдруг все вокруг опустело, потому что боялись...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/b8516ab-12.jpg
Из-за породистой и несколько порочной внешности Михаилу Козакову доставались в основном отрицательные герои

— Когда вы рассказываете молодым людям, что называли Зощенко дядей Мишей, они, небось, смотрят на вас или как на сумасшедшего, или как на отъявленного лгуна...

— Да пускай — мне теперь, в мои почти 74, уже все равно. Главное — самому знать, что не лгу, не кичусь былым соседством. Все это — дело случая, как и то, что после войны я познакомился с Анной Андреевной Ахматовой — она приходила к Борису Михайловичу Эйхенбауму, крупнейшему ученому, другу моего отца. У нас в квартире были, как тогда говорили, визави, и я слышал, как она читала свои стихи, а потом еще несколько раз видел ее в Москве, в Комарово.

Боже мой, с какими людьми я встречался — сам себе просто завидую! Кажется, Экзюпери сказал, что самая большая роскошь на свете...

— ...это роскошь человеческого общения...

— Не следует думать, конечно, что после войны, в свои 10-14 лет, я понимал все, о чем взрослые между собой говорили. Многих тем при мне избегали: щадили детей и боялись, что в школе мы что-нибудь из услышанного трепанем.

— Они и друг к другу относились с опаской?

— Как бы не так — свой круг хорошо знали, предполагали примерно, кто в доме доносчики, и даже — можете себе представить! — с ними общались. Поразительно! Анна Андреевна Ахматова как-то сказала: «Лучше иметь своего стукача — ты хотя бы в курсе, кто он».

... Все они были, конечно, разные, а что их объединяло? Для меня абсолютно ясно: что бы эти легендарные личности про себя ни думали, они понимали масштаб свого таланта. Другое дело, у художника всегда есть сомнения.

Возьмите пастернаковское борение с самим собой, страх немоты, боязнь замолчать... Их объединял стиль поведения — совершенно не похожий на тот, который я, к сожалению, вижу сейчас в нашей жизни: не только в русской, но и в мировой! Сегодня, к примеру, повсеместно звучит слово «пиар», которого они не знали, отовсюду выпячивается хвастовство...

— Им, абсолютно самодостаточным, это, наверное, не было нужно...

— Тем не менее и тогда попадались люди, вроде даже неплохие, которым это было присуще. Ну, например, автор пьесы «Разлом», хороший писатель и милейший человек Борис Андреевич Лавренев такую склонность имел, а поскольку во время войны он был морским офицером, его, прости Господи, называли Борис Андреевич Лаврунов, капитан первого вранга. Все его милую слабость знали, но прощали, потому что шла она не от желания получить какие-то выгоды, а носила оттенок мюнхгаузенщины. Любил человек немножко пофантазировать...

К сонму великих я мог бы причислить и Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, с которым играл в одной волейбольной команде...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a3f21dd-13.jpg
Татьяна Веденеева, Тамара Носова и Михаил Козаков в фильме «Здравствуйте, я ваша тетя!». 1975 год

— Потрясающе!

— Не говорите! В шутку всегда добавляю: «А я и с Ойстрахом Давидом Федоровичем в теннис играл»...

— Хорошо хоть, что не на скрипке...

— Помню, выходя на корт, он всегда прятал левую руку. Я выходил в паре с его сыном Игорем, Ойстрах-старший — с профессионалом, а поскольку силы были неравны, мы проигрывали, и Игорь в запале подсказывал мне: «Бей папе в ту руку, которую он прячет».

Да, Дмитрий Ильич, это были настоящие интеллигенты. Каждый из них до какой-то степени понимал себе цену, но ни Шостакович, ни Ахматова, ни Борис Леонидович Пастернак, с которым мне тоже довелось общаться, — не вставал в позу: «Я первый поэт России!» или что-то в таком духе... Господи, они вообще слова «творчество» избегали, говорили о «нашем ремесле» (кстати, это же было присуще и Бродскому, которого я узнал позднее). Думаю, это нормально, а не то, что стало нормой теперь... Не утверждаю, что надо играть в ложную скромность: «Ах, что вы, да перестаньте...» (опустив глаза, теребит пальцы), но надо и честь знать.

— Почти по Пастернаку: «Быть знаменитым некрасиво»...

— Он именно это имел в виду, хотя однажды, приехав из Тбилиси, где его очень тепло привечали, пошутил. Тогда Москва его совершенно не жаловала (это было еще до «Доктора Живаго»), а там на него обрушилось поистине кавказское радушие и гостеприимство. Грузия потрясающая в этом смысле страна, там поэт, действительно, как сказал Евтушенко, больше, чем поэт, и по возвращении Борис Леонидович воскликнул: «Как принимали меня в Грузии! Ерунду я написал, что быть знаменитым некрасиво, — это настолько приятно!».

Пожалуй, объединяло действительно великих и отношение к ремеслу (применительно к ним — к творчеству), которым они занимались. Тут они были очень серьезны, и тот же Пастернак гениально сказал:

Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.

— Став актером, вы сменили множество театров: имени Маяковского, «Современник», МХАТ, на Малой Бронной, «Ленком»...

— Еще и Израиль сюда прибавьте...

— Другие старались как-то держаться одного места, одного коллектива, а вы уходили, когда хотели, — смело рвали все нити. Почему?

— Не думаю, что какой-то особой смелостью наделен, — это, скорее, свойство характера, для меня совершенно естественное. Понимаете, если мне что-то всерьез не нравилось, если ломались вдруг отношения, я был уверен: ничего исправить уже нельзя, а собирать группу и бунтовать не умею. При том, что в работе полемизировал с Олегом Николаевичем Ефремовым, которого считаю своим главным учителем (вот с Охлопковым не осмеливался — с ним было страшно спорить). Даже с Эфросом, к которому, понимая его масштаб, относился с пиететом огромным, спор мог иметь место, но когда я не нахожу с кем-либо общего языка, предпочитаю уйти.

— Удивительное все-таки время — стык 50-60-х годов, когда все совпало: политическая оттепель и появление мощного, сильного поколения прекрасных поэтов, писателей, композиторов, режиссеров, артистов. Больше такого извержения талантов, по-моему, не было — правда?

— (Задумавшись). Да черт его знает!

— Видите, перестройка, казалось, должна была пробудить спящие силы, а ведь не смогла...

— Ну, а с другой стороны, и революция, как к ней ни относись, и 20-е годы, при всей сложности их и трагичности, дали, как это ни парадоксально, удивительный взрыв. Правда, все будущие кумиры заявили о себе до Октября: Мандельштам, Пастернак, Булгаков, Ахматова — не говорю уже о Станиславском и прочих...

— Увы, погасили их быстро...

— Это другое дело. Да, их душили, приканчивали физически, они эмигрировали...

— Растерзанное поколение... Вашему повезло чуть больше, и тем не менее...

— В чем-то мои ровесники даже счастливы: кто-то вообще сказал, что поколения делятся не по горизонтали, а по вертикали. Вот я дружил с Виктором Некрасовым, киевлянином...

— ...автором отмеченной Сталинской премией книги «В окопах Сталинграда» и изгнанным при Брежневе из Союза...

— ...хотя он меня старше. Виктор Платонович был потрясающей личностью, жил в киевском Пассаже, и я бывал у него дома. Некрасов прошел войну, поэтому уместнее разделить поколения на фронтовиков и тех, кто не воевал... Мои сверстники буквально по касательной проскочили: Смоктуновский еще побывал на передовой, а, скажем, Ефремов, Евтушенко, Вознесенский, Рождественский не успели, хотя войну пережили каждый по-своему — кто-то трудней, кто-то легче...

— Они тоже сражались, но с другими противниками и в другое время...

— Да, но так, как, скажем, поколение Гердта, Тодоровского, Левитанского или Давида Самойлова, которые дошли до Берлина и были ранены, фронта не видели... Нас, слава Богу, война не выкосила...

— ...вы были лишь ею опалены...

— ...и посадки сталинские, которые выпали нашим родителям и бабушкам-дедушкам, нас миновали. Зато мы пожили в иллюзиях хрущевской оттепели.

— Хорошо как сказали: в иллюзиях...

— Все-таки, когда железный занавес приоткрылся, мало-помалу стали...

— ...выезжать за границу...

— ...во-первых, читать! Пусть не все, но что-то начало доходить — тот же Хемингуэй. Что-то мы привозили сами...

— Вы тоже доставляли в Союз подметную литературу?

— Вез, хотя боялся ужасно. Потом мы этим делились: передавали друг другу на ночь то книжечку «тамиздата», то перепечатанный на машинке «самиздат»... Когда началась оттепель, потихоньку пошло искусство — настоящее! — с Запада. Дмитрий Ильич, в Москве Лоуренс Оливье играл Отелло!

— Кто бы подумать мог!

— Не все англичане бывали на его спектаклях, а нам предоставили такую возможность. Мы увидели Питера Брука с его «Гамлетом» и «Королем Лиром» — это если брать театр, услышали оперу «Порги и Бесс» и узнали, что есть такой композитор Гершвин, и так — в любой области. Прошла выставка Пикассо — другое дело, как к ней отнеслись: тут многое зависит от публики. Не все такое искусство поняли, особенно из начальства, но происходили поразительные вещи!

— И музыканты поехали...

— ...да какие! Кого я только за свою жизнь не переслушал: Караяна, Абендрота, Ферреро, Гульда — мало ли... Когда эта щелочка чуть-чуть приоткрылась, в нее, заметьте, не попса повалила, а все-таки искусство пошло — лучшее. Почему? Тут, между прочим, как к советской власти ни относись, надо признать...

— ...что коммунисты производили отбор...

— Вот именно, и занимались этим специалисты. Фильмы тихо-тихо проникли: итальянский неореализм, французские ленты — американских было поменьше. Надо сказать, что и братья-славяне умели делать кино: и чехи, и поляки (Анджей Вайда, например, — дай Бог ему долгой жизни!). Мы все это застали — я беру только выдающееся, что осталось в моей памяти. Мы были молоды, и были полны солнцем наши головы («Солнцем полна голова» — так называются мемуары Ива Монтана. - Д. Г.), но эпоха позднего реабилитанса, как мы шутили, вскоре закончилась. Я не случайно снял фильм «Покровские ворота» об иллюзиях 50-х годов...

— ...именно об иллюзиях...

— ...которые потом безнадежно рухнули. Маргарита Павловна в этой картине была права: «Поговорим лет через 25», но мы-то застали время надежд. Открылся «Современник», в режиссуре мощно стартовали Эфрос и Любимов, запели Окуджава, Высоцкий и Галич. Посмотрите, какой это уровень! Поэзия постепенно обретала голос...

— ...собирала, на минуточку, стадионы...

— Ну, стадионы — вопрос второй, это было несколько, я бы сказал, неестественно.

Kuki Anna
22.08.2011, 15:41
— Тем не менее разве можно сегодня представить, что какой-нибудь поэт соберет хотя бы двухтысячный зал?

— Дело не в этом. Почему тогда на стадионы ходили? Да потому что других форм получения информации не было.

— Это сейчас глаза разбегаются: телевизор, видео, интернет...

— ...ну конечно! Плюс поездки за рубеж, поэтому в то время даже те, кто не понимали поэзии, шли за живым словом: а вдруг что-нибудь этакое прочтет?

— Тянулись...

— ...и все же, Дмитрий Ильич, преувеличивать это тоже не стоит.

— В кино вы заявили о себе сразу же громко: чего только стоят яркие роли в фильмах «Убийство на улице Данте» и «Человек-амфибия» — вы в них такой эффектный красавец с отрицательным обаянием... Стать рабом этой своей неотразимой внешности не боялись?

— Этот вопрос мне задают часто. Понимаете, глядя на себя в зеркало, я, кудрявый, худенький молодой человек с, мягко так скажем, неотвратительной наружностью, невиданным красавцем себя не считал: к примеру, Олег Стриженов мне нравился больше...

Видите ли, я ведь сыграл не только в «Убийстве на улице Данте», хотя эта лента была первой и принесла мне огромную популярность. Тогда картин выходило мало, шли они от Калининграда и до Камчатки по три месяца, повсюду моя физиономия на афишах висела... Это не лучшая моя роль, но благодаря ей я был приглашен к Охлопкову, в 21 год сыграл Гамлета, в 22 поехал в Канаду на Шекспировский фестиваль — вообще, это самый счастливый в моей жизни год...

В 57-м я впервые посетил Киев — играл в бывшем Октябрьском дворце Гамлета. Шли, помню, по улице с Олегом Борисовым, перед тем выпив горилки с перцем, и он смеялся: «Что же это украинцы обманывают? Написано: «Горилка три перца», а плавают два». На обочине стояли две девицы, и хотя они тогда поскромнее себя вели, одна громко сказала: «Вот этого я хочу, из «Убийства на улице Данте».

Слава Богу, что склонности к зазнайству у меня нет — я человек богобоязненный и не так чужого сглазу, как сам себя сглазить боюсь. Это с одной стороны, а с другой — я понимал, что это только аванс. Жизнь — марафон, и никому не дано знать, какой длины он тебе достался...

— Неужели от славы голова совсем тогда не кружилась?

— Бывали минуты приятные, что говорить! Лестно было, конечно, когда вдруг начали узнавать девочки, и хотя я никогда не получал тонны писем, как Ихтиандр Володя Коренев, поскольку у меня были сплошь отрицательные роли...

— ...омерзительные!..

— ...дело не в этом. Я работал в театре и всегда считал его главнее, чем кинематограф (и правильно делал!), потому что даже в лучшие годы хрущевской оттепели мне не грозили роли, которые играл Ульянов Мишенька, ныне уже покойный, в фильме «Председатель»...

У меня внешность была другая, она очень меня ограничивала, потому все силы бросал на театр, и мне там везло. Должен сказать, что к своему 70-летию как режиссер я сделал трехсерийную художественно-документальную картину «Играем Шекспира», где у меня шесть ролей. Когда-то сыграл Гамлета, потом в «Ленкоме» — Полония, у немецкого режиссера Питера Штайна — тень отца Гамлета, и когда на пресс-конференции у меня спросили: «Кто будет в следующий раз?», я ответил, что сыграю череп бедного шута Йорика.

Бывают роли проходные, а Гамлет — это настоящее. Я выходил в его образе три года, и всю дальнейшую жизнь мне это снилось, монологи крутились во мне (если надо — могу и сейчас вспомнить).

После Охлопкова я пошел в «Современник». Какие только спектакли я не играл у Ефремова, у Гали Волчек: и «Обыкновенную историю», и «Двое на качелях», и «Сирано де Бержерака», и замечательную аксеновскую пьесу «Всегда в продаже»...

— Все это хорошо, но с точки зрения вечности кино остается, а театральные постановки — продукт скоропортящийся, и куда меньше людей их смотрит...

— Верно, но та же «Обыкновенная история» увековечена на пленке — ее и сегодня можно увидеть.

— Тем не менее... Вы вот снялись в «Здравствуйте, я ваша тетя!», и все театральные роли, в том числе Гамлет, в сознании народа померкли...

— Кому как — тут уже не нам определять. Недавно ехал по Москве с таксистом, и он, крутя баранку, вдруг спрашивает: «Знаете, что я больше всего люблю из того, что вы сделали?». Сейчас, думаю, «Человек-амфибия» скажет, «Здравствуйте, я ваша тетя», «Покровские ворота» на худой конец назовет, а он: «Как вы стихи читаете». Этим я горд!

— Таксист — исключение из правил...

— Естественно, число настоящих любителей поэзии не надо преувеличивать. Бродский, например, говорил, что их на свете один процент, кто-то считает, что много и это, но в России количество их велико: страна-то большая...

— В Африке, думаю, ценителей стихов меньше...

— В Республике Чад (улыбается) — наверняка...

Понимаете, стихи — это особая статья, поэтому я делал упор на театр и старался расширять свой диапазон там. Так, если в «Сирано де Бержераке» у меня была романтическая роль, то в «Голом короле» — характерная: я играл человека-собаку, в которой делал уморительный грим, говорил, как Крючков, хрипло, и когда выходил на поклоны разгримированным, в зале проносился шепоток: «А он-то чего кланяется? Кого он играл?». Это дорогого в профессии стоит!

Опробовав в театре характерные, комедийные роли, я потом перенес это в кино — использовал, например, на полную катушку в «Соломенной шляпке». Помню, приехал на пробу маркиза Де Розельбы (а что там играть-то?) и придумал, что он будет у меня геем (тогда мы такого слова не знали, называли этих людей, как Хрущев, — «пидарасы»). Короче, выхожу на пробу с Андреем Мироновым, в руке лорнет... «Здгаствуйте, вы знаете, вот сггибают сено, вот мооденький пастушок и бычок». Андрей заржал: «Ты что, Миша, с ума сошел? Это закроют к черту». Я между тем играл одного человека, весьма уважаемого, — ты же как актер подбираешь все то, что видишь в жизни, и режиссер сказал: «Ну и пускай, зарубят — и ладно!». Пропустили...

После Розельбы характерные роли пошли косяком. Сосед по дому Леня Гайдай всегда меня пробовал. После мы шли в пивную, выпивали свои граммы, он говорил: «На сей раз ты у меня играешь» — и каждый раз не брал, потому что отдавал роль Вицину, великому комику. Тем не менее были и «Тетя», и «Лев Гурыч Синичкин»...

Сейчас я почти не снимаюсь — отшучиваюсь, что играю только папу Гоши Куценко (нам приписали родство, хотя мне бы своих прокормить), а тут в комедии выдал немножко абсурдистскую роль директора школы в гриме Сальвадора Дали. Чтобы оправдать эти черные волосы, придумал себе диалог. У практикантки спрашиваю: «Как вас зовут?». — «Татьяна Николаевна». — «А меня — Станислав Далиевич Сальвадоров. Папа у меня русский, мама — юристка».

...Все эти годы мне хотелось доказать, что я гожусь не только на отрицательные, героические или психологические роли, а самая моя любимая — в картине «Вся королевская рать», и хотя лента снята в 71-м году, она и сегодня смотрелась бы замечательно, если бы ее показали.

Вдобавок у меня всегда были стихи. Сегодня, например, есть восемь программ — от Пушкина до Бродского...

— И все в памяти?

— Тьфу-тьфу! Пушкин, Тютчев, Пастернак, Ахматова, Бродский... Понятно, что такая потребность в стихах и все, если брать ремесло, за что должно благодарить Бога, идет от фантастической любви к литературе...

— ...плюс гены!

— Это не обязательно передается — я знал детей писателей и поэтов, которые относились к слову спокойно...

...Стихами я заболел с детства, это началось в деревне Черной под Пермью (она тогда называлась Молотовым), куда нас вывезли в эвакуацию. Мама подарила мне прелестную книжку «Английские баллады» в переводе Маршака — я знал ее всю наизусть и помню по сей день. На первых порах читал стихи товарищам в детском лагере для эвакуированных ребят, а поскольку получалось, видать, недурно, меня стали отправлять по госпиталям — выступать перед ранеными.

Потом я попал в питерский Дворец пионеров, где тогда занимались Сережа Юрский и Таня Доронина, читал какие-то композиции о Мичурине — то, что пионерам в те годы велели, ну и классику... У нас был прекрасный педагог Борис Федорович Музалев — мы, уже старики, помним его, любим и очень благодарны за все, что он дал. Ну а затем чтения стихов стало мне не хватать — захотелось играть на сцене, и я, как многие в те годы мальчишки, принимал участие в самодеятельности, в драмкружках.

Наверное, мог бы податься в юристы, одно время хотел стать врачом, даже пошел в морг, но испугался трупов и сбежал — мужества не хватило. И все равно меня тянуло к искусству, а к 10 классу стало ясно, что другого пути нет — только в артисты. В 1952-м я поступил в Школу-студию МХАТа и заделался москвичом.

Вообще-то, живет во мне два начала: петербургское, питерское и московское, и я это ощущаю. В каком-то смысле я даже выиграл... Отсюда моя любовь к питерской поэзии — она несколько иная, чем московская, и несет в себе какой-то особый драматизм.

— Словом, как начали читать стихи на школьных вечерах, так до сих пор остановиться не можете...

— Да, и пока ворочается язык, пока я способен воспроизвести стихотворные строчки — это мой спасательный круг. Когда-то Яхонтов (был такой замечательный чтец) несколько нескромно сказал о себе: «Я поэт с чужими стихами», — и мне понятно, что он имел в виду. Лично я не написал ни строчки, кроме комедийных шуточек, — даже не пытался, но в самые тяжелые профессиональные и жизненные минуты, в любых ситуациях читаю стихи. Не обязательно с эстрады или на радио — не представляю себе застолья, когда выпивают, без них...

Понимаете, поэзия — это образ жизни, ее ощущение, поэтому и по сей день мне все мало, мало, мало... Я и сегодня открываю какие-то стихи, которые не были мной прочитаны, — уже про себя, не вслух. Узнаю, а что это за поэт Роберт Фрост, упомянутый Бродским в Нобелевской лекции, и начинаю его читать. Правда, в переводах, а они мало что дают — в этом беда поэзии, и как бы Набоков или Жак Ширак ни переводили «Онегина», увы...

— Говорят тем не менее, что Ширак сделал это великолепно...

— ...и даже Госпремию получил, слава Богу. Я тут на днях выступал на литературном русскоязычном конгрессе, куда съехались люди со всего мира, и меня попросили прочитать стихи. Не предполагая, что Жак Ширак в зале, я сказал: «Хорошо, что вы знаете русский язык, потому что никакой перевод, даже самый блестящий, представления о Пушкине не дает. Почему Толстого, Достоевского, Гоголя лучше знают и больше любят? Да потому, что стихи — это почти музыка, а музыка непереводима»...

— С этим Ширак согласился?

— Да, ему даже понравилось, как я прочитал несколько стихотворений Александра Сергеевича. С учетом того, что в зале был Путин, мне дали ровно 15 минут, и я выбрал вот что:

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи
оспоривать налоги
Или мешать царям
друг с другом воевать;
И мало горя мне,
свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах
стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова,
слова.
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя,
зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать,
для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести,
ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться
здесь и там,
Дивясь божественным
природы красотам,
И пред созданьями
искусств и вдохновенья
Трепеща радостно
в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...

— Вот интересно, приступая к съемкам картины «Здравствуйте, я ваша тетя!», вы подсознательно понимали, что она станет хитом?

— Да ни черта я не понимал! Мы снимали 17 ночей... Режиссер Витя Титов и оператор Гога Рерберг (царствие им небесное!), актеры Саша Калягин, Армен Джигарханян, Валя Гафт баловались, дурачились. В водевиле без милого актерского хулиганства нельзя...

— Необходимы экспромт, импровизация...

— ...причем любая: пластическая, мимическая, даже текстовая, но я абсолютно, честное слово даю, такого успеха не ожидал. Помню, на премьере в Доме кино сидел рядом с Гией Данелия — он совершенно изумительный кинорежиссер и комедиограф: глубокий, тонкий, изящный... В общем, идет фильм, все смеются, а я на Гию кошусь. Он с постной физиономией глядел на экран и, когда просмотр закончился, сказал: «Мишка, ни разу не улыбнулся». — «Гия, я тоже». Настолько не понимал... Каюсь (хотя, может, и не в чем): мне показалось, что мы сняли какую-то лабуду.

— А вот народу понравилось!

— После чего вдруг все, даже весьма интеллигентные люди, в один голос сказали: «А что? Смешно, в жанре».

Хотите — верьте, хотите — нет, но замечательный литератор и специалист по русской литературе Станислав Рассадин (мы много лет дружим, у нас с ним одна компания была: историк Натан Эйдельман, Булат Окуджава, писатель-хирург Юрий Крелин, поэты Юрий Левитанский и Давид Самойлов) выдал фразу: «Мишке «Покровские ворота» — это его счастье и проклятье». Очень точно, по-моему, потому что, с одной стороны, действительно, сколько раз их показывали...

— Песня!

— Ну хит, как американцы говорят. Вы что думаете, когда я снимал эту картину по пьесе Леонида Генриховича Зорина, шел на побитие рекорда или потирал руки: «Ну-у-у, сейчас вы все обхохочетесь» (или заплачете)?

— Да просто снимал!

— Просто рассказывал грустно и весело об иллюзиях 50-х годов.

— Актер, даже очень талантливый, классным режиссером редко становится, однако вам это удалось. На вашем счету по меньшей мере две культовые картины — «Покровские ворота» и «Безымянная звезда», но я где-то читал, что за «Покровские ворота» вам пришлось вступить в нешуточное противостояние с советским телевизионным владыкой Лапиным...

— История, Дмитрий Ильич, длинная... Сперва не хотели это кино запускать: хотя пьеса шла в театре и была залитована (то есть цензура ее уже пропустила), они чувствовали, какое-то шестое чувство подсказывало, что может получиться нечто сомнительное в плане идеологическом. Ну, сами судите: на календаре 80-81-й годы, а тут такая ностальгия по хрущевским временам, по оттепели. Они же хотели вычеркнуть Никиту Сергеевича из памяти: и это при нем было ошибочно, и то... Все правильное началось с Брежнева, да? — так что не надо вспоминать эту вольницу, а ведь там есть еще всякие подспудные вещи, как, например: «Живут не для радости, а для совести», «Осчастливить против желания нельзя — это я вам говорю как историк»...

— Интеллигентская фронда...

— Картину, повторяю, запускать не хотели и, смешно сказать, предложили мне баш на баш... «Сыграйте Дзержинского, — сказали в особняке КГБ на улице Чехова, — и тогда...». Я сыграл. Прихожу к ним...

— «Сыграйте еще раз»... Горячее сердце с холодной головой...

— Еще и еще — итого трижды. «Ну уж теперь-то можно?» — спросил я. «Нет, нельзя. Пока руководитель Гостелерадио Лапин не разрешит, никто в производство сценарий ваш не возьмет». К Лапину я попросил пойти Софью Станиславовну Пилявскую (игравшую в этой картине тетушку) — он испытывал ностальгическую любовь к старым мхатовцам...

— Образованный был человек!..

— ...и она его уговорила — мы запустились. Фильм в результате я снял, уже его в Доме кино один раз показали, а на экраны не выпускают: «Пока руководитель Гостелерадио не посмотрит, не жди». Я ему позвонил, и представляете, Лапин снял трубку — в отличие от сегодняшних телебоссов он, к его чести, отвечал на звонки.

Я это к чему говорю? Два с половиной года лежит у меня картина «Очарование зла» — об эмиграции 30-х годов. Она по всему миру прошла: в Украине ее, по-моему, RTVI транслировало, в Белоруссии под маркой канала «Россия» взяли и показали, а вот в самой России молчок...

— ...и трубку никто не берет...

— А Лапин взял... «Сергей Георгиевич, — говорю ему, — посмотрите картину, пожалуйста. Вы же ее запустить разрешили». — «Посмотрю». Через неделю звоню: «Ну, что скажете?». — «Ох и мерзость вы сняли!» — цитирую буквально. Я опешил: «Так уж и мерзость?». — «Да! — и давай он себя накручивать. — Как это называется? Что вы себе позволяете? Издеваетесь! Опорочили русского солдата...» — так он воспринял милейшего Савву Игнатьевича, которого покойный Витя Борцов играл. «Что за немецкие слова он у вас вставляет? Вы над святым глумитесь».

«Помилуй Бог!» — пытаюсь вклиниться, но он не дает и слова сказать: «Это вообще какой-то Зощенко». Вот тут я уже встрял: «Зощенко — это не так плохо». — «Хотите сказать, что с его времени в нашей стране ничего не изменилось?». Дальше, дальше, дальше... Дошел до абсурда: «Вы с Зориным не можете крикнуть открыто: «Долой красный Кремль!» — вот и делаете такие пакости»... И бросил трубку.

— Не посоветовал, куда вместе с Зориным вам надо уехать?

— Разговор был у нас длинный — я его сокращаю... Короче, картина, скорее всего, не вышла бы, но вскоре умер Брежнев, с которым Лапин дружил, пришел Андропов и якобы сказал Лапину, что надо бы какие-то комедии снимать, чтобы люди у экрана иногда улыбались. «У вас есть что-то в запасе?» — поинтересовался новый генсек. Была одна — моя, и ее пустили, очень многое покромсав.

— Куски отчекрыженные хоть сохранились?

— Да. Они же на видео резали, а пленку, слава Богу, не тронули. Посмотрев эту картину, Давид Самойлов (он жил в Пярну) мне написал:

Я «Покровские ворота»
Видел, Миша Козаков.
И взгрустнулось отчего-то,
Милый Миша Козаков.
Ностальгично-романтична
Эта лента, милый мой.
Все играют в ней отлично,
Лучше прочих — Броневой.
В этом фильме атмосфера
Непредвиденных потерь.
В нем живется не так серо,
Как живется нам теперь.
В этом фильме перспектива,
Та, которой нынче нет,
Есть в нем подлинность мотива,
Точность времени примет.
Ты сумел и в водевиле,
Милый Миша Козаков,
Показать года, где жили
Мы без нынешних оков.
Не пишу тебе рецензий,
Как Рассадин Станислав,
Но без всяческих претензий
Заявляю, что ты прав,
Создавая эту ленту
Не для разных мудаков.
И тебе, интеллигенту,
Слава, Миша Козаков!

Вот такая замечательно-краткая рецензия — лучше я, пожалуй, и не имел. Ну а потом к власти пришел Черненко, и картину опять закрыли. Было принято постановление, распространено письмо ЦК о ее ошибочности, но Черненко стоял у руля недолго — его заменил Михаил Сергеевич...

— ...и «Покровские ворота» снова открыли...

— Да, только попросили убрать куски, где выпивают, — шла борьба с пьянством. Ну а как уберешь? Плюнули мы на это...

— Видите, руководство приходит и уходит, а картины...

— ...да, остаются, но, с другой стороны, не пускают на экраны «Очарование зла». На DVD-то она выпущена, по RTVI прошла, но все-таки по-настоящему родится тогда, когда покажут по родному российскому телевидению... Впрочем, я уже свыкся и с этим — годы чему-то учат.

Kuki Anna
22.08.2011, 15:43
— Трижды сыграв в кино Дзержинского, вы, случайно, не стали на путь сотрудничества с Комитетом госбезопасности?

— (Опустив голову). В том-то и дело, что стал.

— И в этом сейчас признаетесь? Как же вы согласились, при каких обстоятельствах?

— Знаете, когда в начале 2000-го я попытался раскрыть, так скажем, все скобки, тут же пошел слух: Козаков в ГБ работал — стучал. Во-первых, я не стучал...

— ...а во-вторых, не работал?

— Нет, работал — меня завербовали якобы для борьбы с иностранными разведками.

— Какой это год был?

— 57-й.

— Аккурат перед фестивалем молодежи и студентов в Москве... Людмила Марковна Гурченко рассказывала мне, что примерно в то же самое время обратились и к ней, но она отказалась...

— Люся молодец, а на меня надавили, и я сдался...

— Были запуганы, очевидно, отсидкой мамы?

— Наоборот, это должно было уберечь... Это мой грех... (Пауза). Это всю жизнь меня мучило... Первое задание, кстати, было весьма непростое — для начала мне поручили переспать с американской журналисткой.

— Так прямо и сформулировали?

— Сказали: вступить в половые сношения...

— Она хоть красивая была?

— Очень!

— Так почему бы, скажите, не побыть под крылом КГБ?

— Вы вот смеетесь, а я... Я влюбился, и это меня спасло: во всем ей признался.

— Отчаянный по тем временам поступок...

— Да, было страшно. Открылся ей, кто я, что делаю в Сочи, и решил, что на этом все, поскольку не выполнил то, чего от меня ждали.

— Вас инструктировали, как себя нужно вести?

— И деньги давали.

— Даже так?

— Ну а как же — на какие шиши я мог бы водить ее по ресторанам? Даже костюмы чужие выдали.

— Вот это роль!

— Я написал об этом — в моем двухтомнике помещен сценарий «Мне Брамса сыграют». Не знаю, почему по нему не снимают кино, правда, сам я, может, и не хотел бы — тяжело слишком.

— Извините, а как вас вербовали — в двух словах?

— В двух словах не расскажешь. Началось это знакомство с милиции, потом выше, выше, выше, и, наконец, вопрос был поставлен ребром: «Вы советский человек? Мы вам слово даем, что стучать на своих не будете, — вы нам нужны для другого». Слово они сдержали.

— Вам посулили, что будут выпускать за границу, пообещали всевозможные блага?

— Благами не осыпали и денег не платили, но намек был: «Будешь посвободнее, чем другие». Это тоже сработало...

Для меня тяжкий крест был — с этим жить, я думал: «Как же так? Ты хочешь считать себя порядочным человеком, а сам...».

— Со многими еще пришлось переспать по заданию?

— Нет, больше ничего подобного не было. Видно, они поняли, что для этого я не гожусь, правда, было еще задание: «поработать» с секретарем американского посла, который тянулся к «Современнику», — пригласить его домой. Не я единственный в этом участвовал, но грех был: его напоили, вытащили какие-то документы — словом, скомпрометировали, и он вынужден был из Союза уехать. Что поделаешь — так наши бдительные органы противостояли американской разведке.

— Ну вы же советский человек!

— На это они и давили. «Откуда, — спрашивали, — вы знаете, что они не действуют против нас?», и действительно, кто мог поручиться, что секретарь посла, будучи очень хорошим человеком, не выполнял задание ЦРУ?

Самое забавное, что история с американской журналисткой имела продолжение: совсем недавно Колетт Шварценбах нашло НТВ и сняло о ней фильм. Она старуха (на два года старше меня), да и я теперь (грустно) старик.

— Этого, глядя на вас, не скажешь...

— Ну ладно! Когда ее стали расспрашивать о тех событиях, говорила она очень деликатно. Я смотрел, смотрел на нее и... расплакался, а потом снял трубку и произнес: «Колетт, я был дико в тебя влюблен и люблю по сей день».

Да, я очень люблю ее — по-своему, а у нее муж, он ученый, умирает. Поверьте, Дмитрий Ильич (вздыхает), я пережил в связи с этим множество неприятностей...

— Гурченко мне сказала, что, отказавшись сотрудничать с КГБ, она потеряла много ролей, была надолго выброшена из профессии...

— Думаю, Людмила Марковна несколько преувеличивает. Она (а я Люсю люблю, уважаю!) говорит: «Долгие годы я не снималась в кино». Посмотрел ее послужной список: по-моему, не было ни одного года без роли в том или ином фильме. Другое дело, что не попадалось таких блестящих, как в «Карнавальной ночи». Наверное, нежелание выполнять задания органов отразилось на ее актерской судьбе, но, вообще-то, не совсем это так...

— Коллег, тоже работавших на КГБ, вы знаете?

— Да, безусловно, но никогда не назову их фамилии.

— Это популярные актеры?

— И не только актеры.


http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cb12278-25.jpg

— В разгар перестройки вы на все плюнули, махнули рукой и эмигрировали в Израиль. Я до сих пор помню ваш горький прощальный телевизионный монолог перед самым отъездом — вы сидели один в опустевшей квартире (все уже было распродано, из мебели, по-моему, один стул остался) и сетовали, что покидаете Союз из-за невозможности купить маленькому ребенку детское питание...

— Это правда, другое дело, что не надо воспринимать мои слова слишком буквально. Многие надо мной смеялись: он не может купить детское питание, но представьте себе 90-й год, когда у меня родился Мишка (вообще-то, у меня пятеро детей и столько же внуков — одной уже 29 лет). Мне было 54 года — тогда казалось, что это ужасно много.

— Сейчас не кажется?

— Теперь уже 74 на носу — и не кажется. Я, например, очень хотел бы вернуться на 20 лет назад, но жизнь сослагательных наклонений не терпит...

— ...к сожалению...

— ...или к счастью. Короче говоря, Аня, моя тогдашняя жена и мать Мишки, без работы (она училась), из Кишинева приехали ее родители-пенсионеры, а я в это время снял ленту «Тень, или Может быть, все обойдется» — последнюю на государственные деньги. Это не тот кошеверовский фильм, где снялся Олег Даль, а тот, где играет Костя Райкин, Марина Неелова, Спартак Мишулин — в общем, блестящий состав, тем не менее картину показали только раз почему-то. Ну Бог с ним, не привыкать, но директор фильма сказала: «Миша, твоя «Тень» обошлась в два миллиона рублей. (Телевидение — запуск был в 89-м — дало 300 или 400 тысяч, нашелся инвестор, который отстегнул еще миллион, и мы эти деньги кровью отхаркивали, снимая в Ялте массовки и фейерверки). Ну а сегодня, — продолжила директриса, — этот фильм стоил бы миллиона четыре»...

— Дескать, ну кто тебе столько даст...

— ...на Шварца, на постановочное кино... Я между тем из театра ушел, поэтические вечера в 90-м году никому уже не были нужны...

— ...почва из-под ног уходила...

— ...и я испугался. «Надо что-то делать, — подумал, — ребенок же маленький».

Что же касается детского питания... Еще жив был Советский Союз, я приходил на улицу Пятницкую, где располагался соответствующий магазин, и видел, как мамочки на совершенно пустые полки глядят. Я прямиком к директору шел — лицом, как это у актеров называется, работать... Он вальяжно сидел в белом халате внизу, в подвале, и сквозь зубы лениво цедил: «Козаков, что ли? Тебе чего?». (А ведь тогда и памперсы были проблемой). Я блеял: «Мне бы питание детское». — «Люба, отпусти. Что еще надо? Может быть, колбасы?». Я кивал...

— Какое безумное унижение!

— Меня нагружали, а он вдогонку бросал: «Ты только через главный вход не выходи — давай проведу черным». Брел я по улице с сумками и сам с собой от стыда матом ругался — так это все мне осточертело! Думал: «В Израиле создается театр на русском языке «Гешер» (в переводе с иврита «Мост») — рискну-ка...». Правда, даю вам честное слово: хотя все концы, казалось, были обрублены, я знал, что уезжаю не навсегда, и это странно.

В Тель-Авив мы летели не прямо из Москвы, а через Латвию, а у меня кореша были в Риге. Помню, кирнули мы с ними как следует, уже на посадку зовут... «Давай, наливай!» — командую. Стакан опрокинул и произнес: «Ребята, я вернусь!». Пьяный треп это был или интуиция — поди теперь разберись...

— Не жалеете, что несколько лет в Израиле прожили?

— Не-а.

— Вы же, по-моему, и на иврите играли?

— Не только играл, но и преподавал... Так уж случилось, что надо было, а нужда заставит — и на хинди заговоришь...

Эти четыре с половиной года выдались непростыми, но Мишку я поднял, а еще, когда мне 60 было, родилась Зойка — сейчас ей 13. Я прошел очень серьезную школу, и, между прочим, дописал там книгу, создал Русскую антрепризу (мы играли по-русски) и много-много чего про себя понял. Мне-то всегда казалось, что я гражданин мира...

— ...а оказалось, вы — человек русский...

— Советский!

— Вы как-то сказали: «Израиль мне понравился, но сам я себе в Израиле — нет». Почему?

— Ну вот представьте: ставят «Ричарда III». Теоретически я мог там играть главную роль в свои 55?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/d3ce96d-26.jpg
65-летие Михаила Козакова. Стоят слева направо: дочь Козакова от второго брака Манана, внучки Даша и Полина (дети Екатерины), дочь Катя и сын от первого брака Кирилл. Сидят: слева от именинника дочь Зоя, впереди сын Миша (оба от четвертого брака), справа внучка Тинатин (дочь Мананы). 1999 год

— Конечно!

— А мне дали изображать всех монахов, которых в одну роль собрали. Я между тем неплохо говорил на иврите — на сцене особенно, да и в жизни: вплоть до того, что, как уже заметил, преподавал. Это мое любимое там было занятие — работать со студентами, но все равно я ощущал, что это не мой родной язык, что есть Россия, где что-то происходит, и там мои товарищи, моя публика — вот что самое главное. Не в том смысле, что узнают...

— Родина, получается, там, где публика?

— И где твой язык. Вы скажете: а как же Бродский или Набоков, но Набоков с детства был двуязычным (вдобавок писатель — это несколько другое)...

— ...а Бродский вообще человеком был странным...

— Дмитрий Ильич, он гений! Сам изучил польский, потом английский — причем не претендовал на то, чтобы быть английским поэтом, хотя прозу-то по-английски классно писал.

Легче тем, у кого другая профессия: балетным, как Миша Барышников, музыкантам, когда человек перепиливает скрипку, — а мы, актеры, связаны с речью, и если любишь стихи больше всего...

Повторяю: ни театр, ни кино я так не обожаю... Безусловно, стараюсь везде успеть понемножку: играю, ставлю, телевизионных работ много сделал, в том числе по возвращении, и тем не менее, когда я начинаю о чем-то думать, когда мне невыносимо горько... Я же, как все нормальные люди, впадаю в депрессии — постоянно в настроении синусоиды. Эйфория теперь редка — в молодости чаще случалась, но радость бывает, и тогда всплывают вдруг строки:

Лет через пять, коли дано дожить,
Я буду уж никто: бессилен, слеп...
И станет изо рта вываливаться хлеб,
И кто-нибудь мне застегнет пальто.
Неряшлив, раздражителен, обидчив,
Уж не отец, не муж и не добытчик.
Порой одну строфу пролепечу,
Но записать ее не захочу.
Смерть не ужасна — в ней есть высота,
Недопущение кощунства.
Ужасна в нас несоразмерность чувства
И зависть к молодости — нечиста.
Не дай дожить, испепели мне силы...
Позволь, чтоб сам себе глаза закрыл.
Чтоб, заглянув за край моей могилы,
Не думали: «Он нас освободил».

Это Давид Самойлов.

— Блестяще!

— Понимаете, сам я выразить свои чувства так не могу... Мы же, как собаки: все-все понимаем, а сказать не можем — за нас говорят поэты, — и в радости, и когда я, бывает, выпиваю, люблю читать стихи...

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле...

И про друзей ушедших и не ушедших — это же про меня! Как только начинаю читать, жена смеется: «Ну все, Миша уже дозрел».

— Однажды вы признались в сердцах, что, если успех измерять деньгами, вы неудачник...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6637ccf-27.jpg
Мерзавец Педро Зурита и красавица Гуттиэре, «Человек-амфибия», 1961 год

— (Кивает головой). Это правда.

— Почему, на ваш взгляд, так происходит?

— Сложный вопрос. У Блока — я сейчас очень пафосно скажу! — есть фраза: «Все, чего человек хочет, непременно сбудется, а если не сбудется, то и желания не было. Мало того, если сбудется вдруг не то, разочарование только кажущееся — сбылось именно то».

— Глубокое наблюдение!

— Это из его письма Гиппиус, датированного 1903 годом. Я когда-то выписал себе эту фразу, повесил на стенку — мне было лет 30! — и постоянно над ней размышлял. Если оценивать ее не с бытовой точки зрения (исключив болезни, трагедии), эта формула чрезвычайно верна. Не раз и не два я задавался вопросом: «Чего ты, на самом деле, хочешь больше всего? Денег?». Конечно, зарабатывать и кормить семью надо — что я и делаю. Плохо, когда в кармане пусто: долги, нищета...

— Когда достаточно, то есть доходы превышают расходы, это нормально!

— И можно жить, особенно в России, — понимаете? Может, это и эгоистично, но больше всего на свете я работу любил — она у меня всегда главная жена и любовница. Не скажу вам, что жил монахом, но все было подчинено ей, и я подумал: «Ты пытаешься заниматься своим делом, ты хочешь этого — вот тебя Господь и привел, радуйся!». Если бы я ценил только деньги, деньги, деньги, то и жить должен был иначе: вступить без идейных убеждений в партию, прорваться к кормушке, занять какую-то должность. Да, у меня были бы деньги, дачка, глядишь, появилась бы, но, значит, я этого не захотел, поэтому и не жалуюсь. Просто говорю: с точки зрения людей, которые все измеряют деньгами, я неудачник. «Сколько ты стоишь?» — это типично западное выражение пришло к нам оттуда.

— Сегодня вы утверждаете, что ваш любимый вид транспорта — метро, а квартира у вас какая?

— 39 квадратных метров.

— И вам достаточно?

— В общем, трагедии нет — нам с супругой хватает. Я же, когда мы разошлись с Анной, все детям отдал. Они в Израиле живут, учатся в американской школе, а за это надо платить, и немало. Мишка, правда, уже закончил, идет в армию израильскую, а Зоя в восьмом классе учится. Первый язык у них английский, второй — русский (на одном уровне), третий — иврит. Зойка играет на трубе, степует, влюбилась в джазмена. Она красивая, хорошенькая, тоненькая и при этом — хвастовство старого отца! — заняла пятое место среди всех американских школ по биологии и выиграла олимпиаду по проблемам зрения. Моя бывшая жена говорит: «Нам не нужна умная девочка — нужна красивая». Я отвечаю: «Перестань, возможно и то, и другое»...

Знаете, как бывает? Иногда более состоятельные одноклассники смотрят на вас свысока... Расскажу один из самых смешных в моей жизни случаев, и хотя вас, может, он и не развеселит, для меня характерен. Я, как вы знаете, ленинградец (назвать себя санкт-петербуржцем или питерцем еще не могу) и очень люблю свою

222-ю мужскую школу — бывшую «Петершуль», которую окончил в 52-м. Недавно, хотите верьте — хотите нет, вспоминал одноклассников по именам-фамилиям и кто где сидел.

— Вспомнили?

— Всех, а вот с кем вчера познакомился, зачастую воспроизвести в памяти не могу — но это уже возраст сказывается. Короче, в 78-м году мы допоздна снимали на Каменном острове в Питере «Безымянную звезду». Мосты уже развели, и вот в три-четыре утра наша группа стоит — ждет, когда их сведут. Вышли мы из машины, курим, и вдруг голос: «Миша!». Я поворачиваюсь: «Батюшки, Шалунов!». Я одноклассника не сразу узнал — толстый дядька (а я лысый).

Пообнимались, а он так оценивающе смотрит: «Ну что, Мишань, чего в жизни достиг?». Я растерялся: «Что ты имеешь в виду? Звание, что ли? Так это не главное... Я артист, сейчас вот кино снимаю». — «Да нет, — хмыкнул он, — ты скажи, машина у тебя есть?». — «Нет», — отвечаю. «А дача?». — «Тоже нет!». — «А квартира?». — «Кой-какая имеется». Он приосанился: «Видишь, «волга»? Это моя. Под Ленинградом (тогда еще не переименованном) у меня в гараже иномарка». Он между тем был в школе самым отстающим учеником, на последней парте сидел. «Как же ты этого добился?» — спрашиваю. Ну, всяко бывает: может, гений прорезался...

— ...или в лотерею чего выиграл...

— Да мало ли! Он засмеялся: «Тебе известно, что такое канализация?». Я кивнул: «Догадываюсь». Шалунов подмигнул: «В унитазы, знаешь ли, все попадает: и золото, и бриллианты, и деньги, и облигации — что хочешь, а мы на выходе, где дерьмо потоком идет, стоим и крюками все это вылавливаем. Кое-что остается...».

— Как важно, оказывается, выловить из дерьма удачу...

— Вот-вот (улыбается) — и скажите, что это не притча.

— Похоже, ездить в метро и ходить пешком не всегда для здоровья полезно — вы вот еще легко отделались, когда в парке были ограблены стаей подростков...

— А стоит ли об этом, Дмитрий Ильич? Это ж Москва — там только бы не убили. Господи, идет дед...

— Кого это вы имеете в виду?

— Себя! Я дед, между прочим, реальный — пять внуков имею, и вздумалось мне погулять в парке в три часа ночи.

— Интеллигентские, однако, замашки...

— Да нет, тут все проще (щелкает по кадыку)... Они ко мне и прямым текстом: «Дед, гони-ка бабло!».

— Ни здрасьте, на пожалуйста...

— «Ребята, — говорю, — нет у меня ничего, все пропил». — «Так, а часы?». — «Есть». — «Ну тогда отдавай». Вот так — хорошо, не убили!

— Расстроились?

— Не-а. Чего убиваться-то? Часы я не золотые ношу...

— ...вдобавок с представителями низов познакомились...

— Ну да...

Kuki Anna
22.08.2011, 15:44
— Недавно на вашем месте сидел Валентин Гафт и с упоением читал эпиграмму:
Неполноценность Мишу гложет,
Он хочет то, чего не может,
И только после грамм двухсот
Он полноценный идиот.

Все знают Мишу Козакова -
Всегда отца, всегда вдовца.
Начала много в нем мужского,
Но нет мужского в нем конца.

Что он имел в виду, какой конец?

— Об этом меня не раз спрашивали — в свое время его эпиграмма весь Советский Союз обошла. Я даже шутил: «Валь, ты мне такую рекламу сделал — всех фразой насчет конца заинтриговал», а он (изображая Гафта): «Мишель, я же дружески». — «Что ты имел в виду?» — поинтересовался, а потом докумекал: «Валя, я, кажется, понял твою эпиграмму глубже, чем ты ее написал».

Видимо, это намек на то, что я не все, к сожалению, сумел довести до конца. Понимаете, я не то чтобы останавливался на полдороге (хотя и такое произошло с одним фильмом), но, может, кое-что не довинчивал. Для себя я это так толкую, а смешной смысл насчет конца понятно какого — это его частное дело, тем более я не строю из себя супергиганта.

— Женщины Гафту хоть не поверили?

— Раньше они проверяли — сейчас (грустно) уже нет.

— Первая ваша жена — эстонка, вторая — грузинка...

— Грета эстонка не чистая, а вот Медея — да: грузинка, и чистокровная.

— Это же о ней вы написали: «Со второй женой я поступил, мягко говоря, очень жестоко — ночью вышвырнул на улицу, а следом выбросил ее дорогую шубу». Что послужило к такому поступку толчком?

— Знаете, у нас общая дочка Манана — я ее обожаю! Она в Тбилисском театре имени Марджанишвили работает, который возглавил ее муж, замечательный режиссер Леван Цуладзе, и недавно я ездил в Тбилиси, ставил там на грузинском «Чайку» (Манана в этом спектакле играет). Я очень чадолюбивый человек, а она ужасно обиделась, прочитав в моей книге этот пассаж. Ее мать — единственная из моих пяти жен, с которой я расстался нехорошо. Со всеми остальными дружу: и с Гретой, и с Региной, которая в Америке, и с Аней, которая в Израиле.

Не хочется долго рассказывать... Дело в том, что неожиданно умер Павел Луспекаев — прекрасный актер, мой большой друг. Я снимал его в своем фильме «Вся королевская рать» — утром поговорил с ним по телефону, а в час дня его не стало. Для меня это был жуткий удар — сейчас, наверное, я уже не способен так страшно воспринимать потери. Ой, Господи! Приехали вдова Луспекаева, его дочь, и, когда мы отправили тело в Ленинград (найти автобус было невероятно трудно, потому что страна отмечала 100-летие Ленина), я попросил Медею накрыть стол, чтобы оказать внимание близким покойного... В ответ услышал, что у ее близкой подруги свадьба и она не может туда не пойти. «Ну иди», — взвился я.

Вернулась, когда мы уже всех развезли... Вдову Луспекаева Инночку отправили на поезде, дома никого, кроме меня, не было, а я имел несчастье, выпив, упасть — видите, у меня шрам (показывает в области виска)! — на что-то острое. Ударился так сильно, что наутро оказался в больнице с синим лицом, но тогда ничего не чувствовал...

Конечно, все это вместе подействовало, и когда жена появилась, грубо сказал ей: «Убирайся туда, откуда пришла». И эту шубу, мною Медее подаренную, выбросил: «Чтобы мои глаза тебя больше не видели». Да, я виню себя и корю: на трезвую голову поступил бы, наверное, как-то иначе, но и меня понять тоже отчасти можно. С тех пор никогда я ее не видел...

— И желания не возникает?

— Нет. Она очень счастливо вышла потом замуж, я, естественно, отдал ей квартиру...

— Порядочный человек!

— А с чего бы мне быть непорядочным? В кого бы? Что интересно, когда недавно я был в Тбилиси, Мананка, дочка моя, попросила: «Слушай, ну возьми трубку, мама хочет с тобой поговорить». Я подошел к телефону... Такой уже стариковский — ей тоже лет много! — голос спросил: «Миша, как ты?». — «Ничего, — я сказал, — все хорошо. И Мананка у нас замечательная, и Тинатин, внучка, и твоя вторая дочь Нино изумительная». Славно с ней поговорили, но грех есть...

Вообще, отношения мужчины и женщины — это, пожалуй, самый трудный вопрос из всех существующих. Я очень много на эту тему думал, читал, большая практика у меня... Обычно отшучиваюсь словами Толстого: «Про баб я тогда всю правду скажу, когда одной ногой буду в могиле. Скажу, прыгну в гроб, крышкой прикроюсь — возьми-ка меня тогда!». Это не значит, разумеется, что я женоненавистник — понимаю, что всегда виноваты двое. Как правило...

— Вы однажды признались, что жен своих...били...

— Бил — сильно сказано: от некоторых и мне доставалось.

— В частности, от грузинской?

— Ну, уточнять не буду, но по морде, то есть по лицу, получал...

— Страсти еще те бушевали!

— Такие же, как у всех... Если, конечно, ты не князь Мышкин. Думаете, я загонял их в угол и лупил ногами до крови?

— В актерских семьях и такое бывает...

— Ну да, случается, что и убивают, причем не только в актерских — и в журналистских тоже, в любых. У меня грех был с двумя женами.

— За что же вы их?

— Виноват мой нрав необузданный. Некоторые говорят: «У Козакова жуткий характер», — и я все время думаю: да, наверное, он у меня не сахар. Раз вся рота шагает в ногу, а я, как тот господин подпоручик, сбиваюсь... В чем-то я трудный, но в чем-то и очень легкий, а когда трезвый, умею сдерживаться. Чего мне это стоит — другой вопрос. Могу возражать спокойно, не на повышенных тонах (ненавижу базарный крик), но обиды накапливаются, и когда выпиваешь, бывает, что...

— ...умножаются...

— ...начинают вдруг выползать, и тут у меня зеленеют глаза! Не только с женщинами это происходило — я и с мужчинами дрался неоднократно: и заряжал здорово, и сам получал...

— Вы как-то заметили, что ваша предпоследняя жена Аня вас не выдержала...

— (Грустно). Все они так говорят...

— Причина — ваш сложный характер?

— Это вы у них спросите. Одни жалуются, что я суперэгоист, поскольку думать способен лишь о своих делах, другие — что пьяница...

— ...горький...

— Ну уж не знаю, какой: горький, негорький, — но мне не хотелось бы возводить на себя напраслину... Обычно я никогда перед работой не пью, даже не опохмеляюсь, но иногда сильно закладываю.

— Какой русский не любит выпить?

— (С улыбкой). И еврей тоже.

— Вот интересно, на сколько лет моложе вас нынешняя жена Надежда?

— Ей 27, мне 73 — считайте.

— Ого, 46 лет разницы!

— Ну и что? Это не предел — возьмите Шаинского. (Его жена Светлана моложе композитора на 41 год. — Д. Г.).

— Вы считаете, это еще не...

— (Перебивает). По крайней мере, надеюсь.

— Чем же может мужчина в таком возрасте покорить молодую особу? Чтением стихов? Шлейфом киноролей? Популярностью?

— Думаю, сходятся два одиночества, а еще присутствует также какой-то момент секса и увлеченность с обеих сторон. Надя человек совершенно другой профессии — историк, культуролог, причем умна, с мощным характером, может, даже и чересчур... Она говорит: «Ты всегда напарываешься на женщин с очень сильным характером — исключением была только Грета. Видно, какой-то зов крови в тебе есть».

Чем покорить даму? Сложный вопрос. Его принято сейчас обсуждать и по телевидению, и в модных журналах, но я стараюсь таких разговоров избегать. Некоторые артисты сразу же пресекают такие расспросы, да и как ответить, если мы не можем объяснить даже, почему любим читать? Для меня, если честно, это самое увлекательное занятие — не считая работы, общения с детьми детей и друзьями, которых все меньше и меньше. Мы ищем какие-то ответы на вопросы у классиков и, вообще, у хороших писателей...

— ...и иногда находим...

— ...а порой нет: когда как. В последнее время, между прочим, я снова жадно на книги набросился. При том, что со зрением было не так хорошо, читал по роману во-о-от такой толщины в два-максимум в три дня. Что-то и перечитывал: недавно — «Мартовские иды» и «Мост короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера, тем летом — «Войну и мир». Появляются, слава Богу, и новые романы — не только переводные. Самый интересный из них «Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Улицкой, у Дины Рубиной есть хорошие вещи, наверное, у кого-то еще.

Естественно, что-то и пропускаю — я же должен еще работать, читать пьесы, их ставить... К стыду своему, я только слышал о писателе Башевисе Зингере, а теперь прочитал несколько его романов: «Мешугу», «Шошу» и «Раба». Вообще-то, я еврейской литературой не увлекался, знал в основном Шолома-Алейхема, правда, если считать Фейхтвангера еврейской литературой, то читал и его, и Гейне, который тоже евреем был, и мемуары Артура Миллера — да мало ли! Но это — если брать еврейскую тему, хотя дело не в ней...

Недавно открыл для себя потрясающего писателя Меира Шалева — он младше меня на десяток лет, живет в Израиле, издается на 20 языках, но, вообще-то, с русскими корнями — там, как правило, все из Украины. Увлекся его книгой под названием «Русский роман» — это почти эпос о пионэрах, так сказать, первопроходцах Израиля — он и исторический, и фантастический. Шалев считает себя учеником Набокова, а на самом деле, если искать аналогии, очень похож на Маркеса. Я сейчас взял его роман «Эсав», еще пару-тройку.

Купил также книгу «Линия красоты», о которой очень много везде говорят, — она получила Букер... Фамилия писателя хитрая — Алан Холлингхерст, а сам роман не без провокативности (его герой — гей), но написан в лучших традициях английской литературы.

— С совсем юной Анастасией Вертинской вы снимались в «Человеке-амфибии», а потом, с повзрослевшей, — в «Безымянной звезде», где у вас разгорелся бурный роман. Много ли известных актрис побывало в ваших объятьях?

— Давайте так: мухи отдельно, котлеты отдельно. Романа с Вертинской у меня не было, но, как и многие другие, я был в нее влюблен. Это первое. Второе: какие актрисы? Кто-то был, но это настолько все незначительное и проходное...

— Неужели и вспомнить нечего?

— Роман головокружительный, нешуточное кипение страстей — все это я пережил с одной балериной (увы, покойной), в которую был, между прочим, безответно влюблен. Прошли годы, и однажды она мне сказала: «Ты должен меня ненавидеть». — «За что? — спросил я. — Я столько стихов из-за тебя выучил».

— В том, что порой крепко пили, вы признаетесь сами. Угрозы сорваться в штопор не было?

— А я всю жизнь пью одинаково — равномерно, и запоев у меня не бывало. Максимум — на два дня.

— В творческих кругах утверждают, что есть два лекарства от уныния: алкоголь и работа, но к водке прибегают все-таки чаще...

— Я в таких случаях обращаюсь к стихам, и самые страшные периоды в моей жизни — те, когда перестаю их читать. Песнопения, что ни говорите, врачуют болезный дух, поэзия — кислород, и когда задыхаешься, тянешься к ней...

Вы знаете: Бродский сидел несколько раз в тюрьме, был в ссылке. В Норинскую его отправили как тунеядца, заставили там батрачить, тем не менее великий поэт считал это время лучшим в своей жизни, а вот психушку называл худшим. В тюрьме, писал он, ты можешь позвать надзирателя и сказать, что у тебя болит сердце, а тут лежишь, спокойно читаешь книгу... Вдруг входят два медбрата, вытаскивают тебя из койки (это 60-е годы!), туго-туго заворачивают в простыню с головой и начинают буквально топить в ванне. Затем вынимают, но простыню не разматывают, и прямо на тебе она начинает ссыхаться — это называется у них «укрутка». Это невыносимо больно, а еще тебя колют, засовывают в рот таблетки, от которых ты превращаешься в идиота.

Вот в этих условиях — смотрите, какая сила духа! — он написал шутливые стихи:
Проснулся я, и нет руки,
а было пальцев пять.
В моих глазах пошли круги,
и я заснул опять.

Проснулся я, и нет второй.
Опасно долго спать.
Но Бог шепнул: глаза закрой,
и я заснул опять.

Проснулся я, и нету ног,
бежит на грудь слеза.
Проснулся я: несут венок,
и я закрыл глаза.

Проснулся я, а я исчез,
совсем исчез — и вот
в свою постель смотрю с небес:
лежит один живот.

Проснулся я, а я — в раю,
при мне — душа одна.
И я из тучки вниз смотрю,
а там давно война.

— Я где-то слышал, что сам поэт якобы запрещал вам свои стихи читать...

— Неправда, это полнейшая чушь. С Иосифом Александровичем я дважды общался, и первый раз — в Ленинграде, где нас познакомили и где он читал свои гениальные стихи.

— Читал хорошо?

— Выл — другое дело, что это было нечто... Ну вот представьте: сидит передо мной парень младше меня, ничем с виду не примечательный и читает накануне написанное. Тогда уже было совершенно ясно: это классика! (Картавит, будто камешки во рту перекатывает):

Холуй трясется. Раб хохочет.
Палач свою секиру точит.
Тиран кромсает каплуна.
Сверкает зимняя луна.
Се вид Отечества, гравюра.
На лежаке — Солдат и Дура...

Ну и так далее. Все стихотворение — на четырех нотах, но это настолько сильно по сути! Читал он тогда и более знаменитые стихи — такие, как «Письма римскому другу», «Одиссей — Телемаку»... Я был так потрясен, что за весь вечер, по-моему, ни слова не произнес, даже не реагировал на его подколки. Единственно, попросил разрешения переписать стихи...

Потом он был у меня в гостях на Пасху. Мы с Региной тоже жили в однокомнатной квартире, и к нам его привел общий друг — замечательный переводчик Виктор Голышев (друзья называют его Мика). Бродский, большой и рыжий, ко мне присматривался. Вроде как известный актер, но что он про меня знал? Да ничего, и не обязан был, кстати, знать. В застолье я осмелел, прочел что-то из Пушкина, и тут Иосиф завелся: «А какого черта вы вообще читаете чужие стихи? Их должен читать или сам автор, или читатель, но про себя».

— Ядовитый какой человек!

— Гениальный! Он разным был, и эти два случая прямого общения — сильнейшее впечатление в моей жизни. Я к тому времени знал уже много его стихов наизусть, но при нем не читал, и тогда Голышев ему возразил: «Что ты хреновину порешь, чувак нормально читает!?». У этих интеллигентнейших людей был сленг 60-х годов: не без матюшка, не без определенных слов — вроде нынешнего «тащится»...

Это была такая немножко игра — не потому, что не знают достаточного количества русских слов, а чтобы не впасть в пафос. Словарный запас Бродского — будь здоров! Больше, чем, прости Господи, у Пушкина. Это не значит, конечно, что Александр Сергеевич — поэт меньше Бродского: напротив, выше, и я считаю Пушкина для русского человека Евангелием.

Голышев, короче, сказал Бродскому: «Чего это ты на него катишь бочку? С чего взял, что одни поэты должны читать...

— ...и кто ты, вообще, такой?»...

— Нет, он этого не говорил: они знали друг другу цену. Иосиф пожал плечами: «Ну, если уж вам так неймется стихи декламировать, берите хоть лучшие в русской поэзии». И стал читать Державина:

Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает,
Зовет меня, зовет твой стон,
Зовет — и к гробу приближает.
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет...

Вот тако-о-ое необъятное стихотворение (разводит руки) прочел, а я знал эти стихи, но подзабыл, и потом, когда в них вчитался, записал в своем дневнике: «Полезно с гениями общаться».

— ...В 72-м Бродский уехал за границу, а я подружился с его родителями, бывал у них дома. Я умел подражать его чтению, и милейшая Мария Моисеевна говорила: «Мишенька, почитай, как Йося». Они по нему очень скучали, а встречаться было запрещено: их не пускали в Америку, ему был закрыт въезд сюда, и даже когда старики умирали...

— ...он не приехал на похороны...

— Иосиф хотел, но ему не позволили — даже Красный Крест не помог. Бродский был очень похож на отца, а в старости вообще стал один в один: оба лысые, нос большой... Александр Иванович — замечательный человек, моряк, журналист — ко мне хорошо относился. Как-то сидит за столом в их коммунальной квартире... «Миша, — спрашивает, — вы правда считаете, что Йося хороший поэт?». Я: «Александр Иванович, великий». Он округлил глаза: «Что, лучше Тихонова?». Николай Тихонов, кстати, был неплохим поначалу поэтом...

— А известен в основном как автор «Баллады о гвоздях» — «Гвозди бы делать из этих людей...».

— Ну это не лучшее, что из-под его пера вышло. Короче, когда Бродский получил Нобеля, я записал первую пластинку. Послушав ее, он сострил, как всегда, язвительно: «И это при живой жене?». Потом, правда, сказал нашему общему знакомому: «Пускай читает, но передайте ему, чтобы помедленнее, не то эти пластинки надену ему на голову».

Ну а теперь я расскажу вам об удивительной мистической истории, и хотя мой рассказ может показаться хвастливым, это чистая правда.

Во время поездки в Штаты Володя Высоцкий, с которым я приятельствовал, побывал у Бродского на Мортон-стрит, а когда вернулся, мы встретились с ним на Таганке — какой-то там был юбилей. Подходит Володя в красивом американском костюме: «Миша, я тебе подарок привез». — «Какой?». Не так уж мы были близки, чтобы он тащил мне издалека джинсы или блок «Мальборо», не те были у нас отношения, а Володя сказал: «Бродский надписал тебе книгу». Я готов был его расцеловать: «Ну, порадовал!».

У меня уже была к тому времени книга с автографом Бродского, но он всем делал одну и ту же надпись: «Такому-то — свою лучшую часть», а тут — персональное посвящение. «Где же она?» — спрашиваю, а Высоцкий: «Погоди, разберусь с вещами, найду и отдам». Багаж он распаковал, но книжки той не нашел. При встрече я ему попенял: «Володя, ну как же так?»...

— ...имей, дескать, совесть!

— «Ты меня так обрадовал, а теперь что же?». — «Миша, ума не приложу — куда-то эта книга запропастилась». — «Как же она могла пропасть? Тебя что, шмонали?». — «Нет».

— «Ты дал кому-то ее почитать?». — «Нет». Я даже обиделся на Володю, хотя его обожал.

Это был 78-й год. В 80-м Высоцкий умер, в 96-м не стало и Бродского, я съездил в Израиль, вернулся, и вдруг в 98-м звонит мне Володина мама Нина Максимовна (она еще была жива): «Миша, приезжай — у нас для тебя радость». Я сразу догадался, в чем дело. Оказывается, она разбирала сундук со старыми журналами и нашла «Огонек», в котором лежала тоненькая-тоненькая книжка-малышка. Называется «В Англии» — издана ко дню рождения Бродского тиражом 50 нумерованных экземпляров. Там на фронтоне изображена ниша и по обе стороны две фигуры: справа Геркулес с копьем, слева — Смерть с косой, и надпись:

Входящему в роли
стройному Мише,
как воину в поле -
от статуи в нише.

— Привет с того света?

— Награда нашла, как говорится, героя! Я так вам скажу: у меня есть автографы изумительных людей: Некрасова, Окуджавы, Самойлова, Левитанского, Тарковского, Елены Сергеевны Булгаковой... Я горжусь ими, но эта книжица заменяет мне все неполученные Государственные премии, «Триумфы», «Овации» и «Турандот».

— Михаил Михайлович, я уверен, что будет совершенно логично, если напоследок вы прочтете стихи. На ваш выбор — любые...
— Я обычно теряюсь, когда просят: «Товарищ Маяковский, прочтите ваше лучшее стихотворение». Понимаете, стихи — они должны быть к месту, и хотя Бродский уж точно к месту, попробуй выбрать из того, что помню... (Пауза). Я прочитаю вам стихотворение малоизвестное. Только вдумайтесь:

Мои слова, я думаю, умрут,
и время улыбнется, торжествуя,
сопроводив мой безотрадный труд
в соседнюю природу неживую.

В былом, в грядущем, в тайнах бытия,
в пространстве том, где рыщут астронавты,
в морях бескрайних — в целом мире я
не вижу для себя уж лестной правды.

Поэта долг — пытаться единить
края разрыва меж душой и телом.
Талант — игла. И только голос — нить.
И только смерть всему шитью — пределом.

Лана Сердешная
22.08.2011, 16:57
Анна, согласитесь, у всех свое видение.
Доронину очень многие не любят, а я ее считаю очень талантливой, очень. Ей были под силу любые роли. Немоляеву вижу в комедиях, фарсах, социальных драмах, например, но никак не в любовных драмах с накалом страстей. Я в ней не вижу этих страстей, для меня не выглядит правдоподобной история, в которой от нее мужчину могут терять головы.

Точно, наверное потому у Дорониной и не сложилась личная жизнь, а у Немоляевой сложилась. Опять же рассуждаю, как зритель и обыватель. Может Немоляевой повезло встретить своего мужчину, а Дорониной нет.

Kuki Anna
22.08.2011, 17:13
А Радзинский чем был плох? Но опять же две звезды под одной крышей. Мне не нравится экзальтированная манера исполнения Дорониной, слишком много внешнего, внутреннего гораздо меньше. При её характере, руководящая работа ей больше подходит. ИМХО

Лана Сердешная
22.08.2011, 17:26
А Радзинский чем был плох? Но опять же две звезды под одной крышей. Мне не нравится экзальтированная манера исполнения Дорониной, слишком много внешнего, внутреннего гораздо меньше. При её характере, руководящая работа ей больше подходит. ИМХО

Лазарева рядом с ней вижу, а Радзинского нет. Конечно, какждый актёр, его характер, манера, находит своего зрителя. Мне и Немоляева нравится, и Доронина, но я говорила про одну роль, в которой не представляю другую актрису. Вот такой она и должна быть, какой её показала Доронина.
Анна, спасибо за интересную тему.

Kuki Anna
22.08.2011, 19:38
Вот такой она и должна быть, какой её показала Доронина.[/QUOTE]
Может быть и такой, а может быть и другой. Вот сделают римейк на этот фильм и тогда увидим кто у нас лучшая девушка....
Хотя фильм этот мне, вобщем-то нравится, но не из-за главных персонажей, они для меня слишком манерные, а из-за того, что там много молодых знакомых лиц. Это Ефремов, Ширвиндт, Высоковский, Карельский, Мерзликин и другие.
104 страницы про любовь я смотрела в нашем театре и пьеса мне очень нравилась. А фильм был совсем другим, Радзинский сценарий написал под Доронину, у них тогда был жуткий роман, а после фильма они и поженились. Может с её стороны это был жест благодарности за всесоюзную славу, вот потому долго брак на такой основе и не просуществовал. Может ещё и потому мне они в этом фильме не нравятся потому, что это был "наш ответ Чемберлену". После успеха "Мужчины и женщины" нам тоже нужно было что-нибудь этакое. Вот и создали атипичную историю с совсем не советской, "аморальной" героиней. Сколько скандалов было при просмотрах и сдаче фильма на всех уровнях не перечесть. Это чтож такое, героиня знакомится с героем в ресторане, потом он приглашает её домой и она остаётся у него ночевать. Стыд и позор для комсомолки, нам такие героини не подходят. Кое-что смягчили, подчистили и со скрипом подписали в прокат. И не прогадали. И загранице нос утёрли, свою историю любви создали. Да, а в первом варианте Евдокимова должен быть играть Высоцкий, который блестяще прошел пробы. Но потом его поменяли на Лазарева, по некоторым соображениям.

Анна, спасибо за интересную тему.
Всегда рада. И вам всем спасибо, что читаете.

Irina Piero
22.08.2011, 22:26
Может быть и такой, а может быть и другой.
Вот сделают римейк на этот фильм и тогда увидим кто у нас лучшая девушка....
Хотя фильм этот мне, вобщем-то нравится, но не из-за главных персонажей, они для меня слишком манерные, а из-за того, что там много молодых знакомых лиц. Это Ефремов, Ширвиндт, Высоковский, Карельский, Мерзликин и другие.
104 страницы про любовь я смотрела в нашем театре и пьеса мне очень нравилась. А фильм был совсем другим, Радзинский сценарий написал под Доронину, у них тогда был жуткий роман, а после фильма они и поженились. Может с её стороны это был жест благодарности за всесоюзную славу, вот потому долго брак на такой основе и не просуществовал. Может ещё и потому мне они в этом фильме не нравятся потому, что это был "наш ответ Чемберлену". После успеха "Мужчины и женщины" нам тоже нужно было что-нибудь этакое. Вот и создали атипичную историю с совсем не советской, "аморальной" героиней. Сколько скандалов было при просмотрах и сдаче фильма на всех уровнях не перечесть. Это чтож такое, героиня знакомится с героем в ресторане, потом он приглашает её домой и она остаётся у него ночевать. Стыд и позор для комсомолки, нам такие героини не подходят. Кое-что смягчили, подчистили и со скрипом подписали в прокат. И не прогадали. И загранице нос утёрли, свою историю любви создали. Да, а в первом варианте Евдокимова должен быть играть Высоцкий, который блестяще прошел пробы. Но потом его поменяли на Лазарева, по некоторым соображениям.

Всегда рада. И вам всем спасибо, что читаете.
Римейк уже существует - "Небо. Самолет. Девушка" Веры Сторожевой. В главных ролях Рената Литвинова и Дмитрий Орлов. Вот уж где манерность, жеманность, переигрывание - это я про Литвинову. Собственно, Литвинова и не скрывает, что копирует Доронину, но копировать тоже надо уметь, а тут обезьянье паясничанье. Правда, молодым нравится и фильм, и Литвинова.

Kuki Anna
23.08.2011, 00:25
Это я даже не стала смотреть, на Литвинову могу смотреть только в Таёжном романе.

Irina Piero
23.08.2011, 00:53
Это я даже не стала смотреть, на Литвинову могу смотреть только в Таёжном романе.
Ну да, в "Таежном романе" ее игра еще как-то удобоварима, но в других фильмах у меня от нее зубы сводит.

Kuki Anna
24.08.2011, 13:15
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cbc558c-collage-terehova.jpg

45 лет назад в картине «Здравствуй, это я!» состоялся кинодебют одной из наиболее выдающихся советских актрис
Одна из самых блистательных актрис ХХ века, чей портрет из фильма Тарковского «Зеркало» украшает итальянскую киноэнциклопедию, не снимается уже много лет — еще дольше она не открывала дверь в свою гримуборную в Театре Моссовета, латунная табличка на которой извещает, что здесь готовились к спектаклям Плятт и Марецкая. Моя собеседница, между прочим, и сама стала театральной легендой, вот только в сборнике «Театр имени Моссовета» о ней говорится достаточно туманно: «Маргариту Терехову навещают призраки. Она советуется с блаженными. Любит повторять слова Серафима Саровского. Верит в Знаки. В то, что все «предопределено». К сожалению, объяснить прессе, что означает данная мистическая формула и о каких таких «призраках» речь, ни авторы этих строк, ни дочь Тереховой Анна не пожелали.

Невольную подсказку мне дал давний мой друг легендарный Роман Виктюк. Он рассказал, как однажды позвал с собой Маргариту Борисовну на фестиваль «Киношок», где был председателем жюри, и когда вокруг одной из картин разгорелось особенно бурное обсуждение, актриса вдруг произнесла: «А вот Андрей Тарковский сказал бы так...». Роман Григорьевич удивился: «Рита, почему ты думаешь, что он через тебя проговаривается?», но у самой Тереховой такого вопроса почему-то не возникало.

Дмитрий ГОРДОН

Надменная и страстная, резкая и рвущаяся из липкой паутины житейских забот, она всегда казалась другим не от мира сего... Прекрасный болгарский актер Савва Хашимов, который ради красавицы Маргариты оставил семью, прожил с ней меньше года и признавался, что бежал не только от невостребованности в Советском Союзе, но и от неуюта театральной общаги и перекусов в дешевых столовках, а пересмешник Гафт сочинил даже некогда незамысловатый стишок: «Терехова Рита — дитя общепита», — удивив актрису своей проницательностью (все, дескать, о ней понял). Хором восторгаясь талантом Тереховой, умением предстать трогательной и беззащитной, партнеры в то же время называли ее нежной фурией — дикой, неистовой, необузданной, не созданной для семьи и дома.

Кажется, она и сама после нескольких неудачных попыток замужества поверила, что женой быть не может — только другом, любовницей, но был все-таки мужчина, способный ее укротить. Это Андрей Тарковский: не просто кумир — икона, которую она несет по жизни и на которую молится. О чем бы Маргарита Борисовна ни говорила, мыслями возвращается к нему — по нему настраивает свой камертон красоты и таланта. Неспроста же в ее режиссерской работе — фильме «Чайка» критики усмотрели явное влияние Тарковского.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/856d380-02.jpg
Рита с мамой — актрисой Галиной Томашевич, начало 50-х

Тереховские редкие появления на публике и в телепрограммах многих коробят полным отсутствием макияжа, но ведь именно так — без грима! — ее снимал в «Зеркале» Тарковский, а оператор Георгий Рерберг, прежде чем включить кинокамеру, каждый раз подходил проверить, не намазалась ли она чем, — добивался максимальной естественности. Ну что 68-летней актрисе чьи-то упреки в небрежности к себе? Да, некогда сияющий лик уже подернут мелкими морщинками, как старинная картина — кракелюрами, и все равно Маргарита свято хранит образ боттичеллиевской Мадонны, в котором ее увидел Тарковский.

Не удивительно, что в театральной тусовке долгие годы ходили слухи, будто именно он был отцом ее сына, причем Маргарита Борисовна их сознательно не опровергала — напротив, время от времени подпитывала мимолетными намеками (к вящей радости поклонниц, на которых — единственно! — могла оставить маленького сынишку, выходя на подмостки или отправляясь с выступлениями в провинцию). С тех бедственных лет Терехова не любит срезанные цветы, предпочитая им подарки попрактичнее — украшения или одежду.

Кстати, в том 1982 году, когда измотанная бедностью Маргарита Борисовна ушла из театра и отправилась с концертами по стране, едва ли не все американские средства массовой информации, аккредитованные в Москве, пытались взять у нее интервью. Причина проста: что Терехову пригласили сниматься в голливудском фильме «Петр Великий», однако «Госкино» наложило резолюцию «нецелесообразно». Актер Станислав Садальский рассказывал, что об истинных причинах отказа узнал лишь спустя 10 лет: оказалось, что на Фестивале советского кино в Будапеште Маргарита Борисовна дала по морде возглавлявшему «Госкино» Ермашу, который ночью забрался к ней в номер, — эта гордая пощечина поставила крест на ее надеждах на благополучие и всемирную славу.

Она выступала на обшарпанных клубных сценах и в видеосалонах, при 50 градусах мороза на улице и минус 15 в зале, в Якутске и на Камчатке, в Тольятти и Астрахани, но везде акт собственного жертвоприношения умудрялась превратить в явление искусства. Сегодня когда-то выделявшаяся среди актрис острым аналитическим умом Терехова удивляет, скорее, своей рассеянностью, забывчивостью и неумением сосредоточиться, но, может, чуть ослабевшая с годами память — это единственно доступная ей защита от ностальгии и грустных мыслей о так и не сбывшемся?

— Я, Маргарита Борисовна, всегда, когда вижу вас на экране, вспоминаю свои детские, юношеские впечатления, связанные со спектаклями...

— ...оскорбляете...

— ...со спектаклями моего любимого в ту пору Театра имени Моссовета, где шли такие, говоря современным языком, хиты с вашим участием, как «Царская охота», «Преступление и наказание», «Тема с вариациями», «Глазами клоуна»...

— Да (вздыхает), тогда Гена Бортников был еще жив. Вот кого жалко невероятно... Во Франции (где в 1966-м с триумфом шел спектакль «В дороге» по пьесе Виктора Розова. - Д. Г.) — с труппой я там не была, не должна была в гастролях участвовать — ведущие столичные газеты вышли с крупными заголовками: «Тень Жерара Филиппа пролетела над Парижем». Все его, помню, спрашивали (даже я не удержалась, потому как мы в очень хороших отношениях были): «Ну и что же ты не остался?». Он произнес так растерянно: «А что я там буду делать?». И правда... Вот смотрите, они его на руки поднимут, — да? — превознесут до небес, а он ведь французского даже не знает... Отказался, а все надеялись, что Гена заживет, наконец, какой-то невероятной, феерической жизнью.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a83b080-03.jpg
Первая роль в кино — Таня в фильме Фрунзе Довлатяна «Здравствуй, это я!», 1965 год

Жаль, он не смог уйти из театра, выжался как лимон, и вот (смахивает слезу) преждевременный уход. Прощание шло в фойе, но я даже посмотреть не могла в ту сторону, где был установлен гроб, — честное слово. Прямо шла, по сторонам не глядя, потому что его любила, играла с ним много...

— Гениальный артист был?

— Абсолютно!

— И, как и многие, по достоинству не оцененный...

— Ну как вам сказать? Одним повезло попасть в руки потрясающих режиссеров, другим — нет... В кино Гена пробовался немало, но ему выпала участь играть в средних фильмах.

— Я знаю, что росли вы в Ташкенте, были влюблены в баскетбол и думали, что со спортом и свяжете будущее, хотя рост-то у вас небольшой...

— Ну как небольшой — считалось тогда, что вполне. Сейчас стал поменьше, я думаю, но это смотря с кем сравнивать...

У нас три двора было... Как-то я через забор перелезла и встретилась с Анатолием Павловичем Кирилловым — знаменитым тренером, поставлявшим игроков в сборную СССР.

Потрясающий человек, прямо-таки коричневый от загара, потому что вообще с площадки не выходил... Посидела я, посмотрела, как все бегали, разминались, а потом попросила: «Возьмите меня!». Он мои кости взглядом окинул (я худющей была): «А ветром не сдует?». — «А вы попробуйте», — за словом в карман не полезла. К тренировкам он нас не допускал, пока в корзину мяч не закинешь — только после этого команду давал: «Ну а теперь потихонечку бегом». Прекрасная школа была!

— Хорошо вы играли?

— Ну, если была капитаном юношеской сборной Узбекистана... Особенно не рвалась, но, как говорил Игорь Тальков (зажимает пальцами нос): «Так случилось».

— После баскетбола очередной виток биографии — вы поступили на физмат Ташкентского университета...

— Мы жили на улице Энгельса, наш дом стоял вот так (показывает), и окошки на университет выходили. Ребят-одноклассников спрашиваю: «Куда после школы идете?» — и слышу от многих: «Мы на физмат». — «Ну и я с вами». Клянусь, так и было, но через год втихую уехала поступать в театральный. Только когда сообщила, что принята, один педагог из Ташкента (я, конечно, уже не вспомню его фамилию) сказал: «А-а-а! Вот вам куда надо было!».

— В Студию при Театре имени Моссовета вас брал лично Завадский?

— Да, Юрий Саныч, но сперва нас смотрели не по одному. Вообще, документы принимала Ирина Сергеевна Вульф — вы о ней знаете?

— Да, разумеется.

— О! Потрясающая женщина! Как ее абитуриенты боялись! В коридорах народу была масса — все же везде пробовались, но ее кабинет стороной обходили.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/f03d48b-04.jpg
В роли Люси с Фаиной Раневской в культовом спектакле Театра Моссовета «Дальше — тишина», 1970 год.

Я первая к Ирине Сергеевне рискнула войти. Ребята в один голос: «Не-не-не, к ней не ходи. Это ужас — она всех заворачивает». Гляжу: уже немолодая, очень худая женщина — симпатичная, глазки подведенные. Взяла мои документы, а я уже золотую медаль разворачиваю...

— У вас еще и медаль золотая была?

- (С улыбкой). Конечно! Она посмотрела: «Ах, какая умница!» — и на второй тур сразу меня записала. Ну а потом уже был Завадский. Он набирал курс один раз в 11-12 лет — представляете, как мне повезло?

К Юрию Санычу невероятное количество народу стремилось поступить, потому что он — умнейшее существо! — проводил набор в студию в конце лета, последним. Явились к нему те, кто куда-то уже не прошел, зато абитуриенты теперь не рвались кто куда, а он не сомневался, что среди ребят, забракованных другими театральными вузами, найдет то, что ему нужно, и отобрал именно тех, кто ему понравился. Естественно, все мы старались друг друга обойти, и когда я начала что-то читать, все сумочку рядом клала, чтобы никто это самое...

— Девочка из Ташкента приехала...

— Дело не в этом — а куда же ее девать-то, такую сумочку? Я видела: корифеи уже устали, кто-то даже носом клюет, и, чтобы обратить на себя внимание, прямо-таки прокричала монолог Натальи из «Тихого Дона». Завадский спросил с участием: «А что-нибудь потише у тебя есть?», и когда я шепотом стихи Кольцова прочла, кивнул: «Ну ладно, иди». Еще и передразнил немножко...

— Что, интересно, чувствовала девочка из провинции, когда не во сне, а наяву увидела таких корифеев, как Орлова, Мордвинов, Марецкая, Раневская, Плятт? Тогда, очевидно, еще и Бирман играла...

— Бирман была изумительная актриса...

— В таком окружении можно было затеряться, раствориться, исчезнуть вообще навсегда — вы не испытывали робости какой-то, смущения?

— Нет, а вы знаете, что чем более человек велик, тем он проще? Ну, и, конечно, гении всегда доброжелательны.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/1d2d6a7-05.jpg
С художественным руководителем Театра Моссовета Юрием Завадским.

— Какое, не могу не спросить, впечатление произвела на вас Любовь Петровна Орлова — эта недосягаемая красавица, звезда советского кино номер один?

— Вот ее-то я видела мало и никогда вместе с ней не играла — разве что за кулисами в театре столкнешься. Она вообще была небольшая...

— Да?

— Серьезно.

— Вот вам и экран, вот и режиссер Александров! Яркой она была, красивой или тоже нет?

— Ну, как сказать... (Тщательно подбирает слова). Вот я — яркая, красивая?

— Вы? Двух мнений, по-моему, быть не может...

— Господи, да какая же я яркая?

— Перестаньте!

— Ну, началось... Та-а-ак, спорить не будем!

— Не будем. Одним из самых больших потрясений в юности стал для меня спектакль «Дальше — тишина» с Раневской и Пляттом в главных ролях, и вы, между прочим, играли там с Фаиной Георгиевной просто потрясающе. Сейчас иногда этот спектакль показывают по каналу «Ностальгия»...

— Да что вы (всплеснув руками)! Я даже не знала.

— Смотришь его, и слезы на глазах: вот оно, настоящее!

— Фаина Георгиевна — человек особый: когда она выходила на сцену, тишина в зале была абсолютная — даже двери коридорные закрывались. До подмостков ее провожала одна из дам: гримерша или кто-то еще... У нее был волшебный дар!

— Не премину спросить: Фаина Раневская — это гений или миф, созданный после ее смерти лукавыми биографами?

— Да что вы — истинный гений! Она начинала говорить — и все, зал замирал, понимаете?

— Авторство бесчисленных шуток, реприз, анекдотов, которые от ее имени сегодня массово издают, и впрямь принадлежит ей?

— Лично я совершенно не верю в то, что Фаина Георгиевна все это говорила, во всяком случае, ничего такого не слышала...

— ...что сегодня печатают...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/96b7d57-06.jpg
С Леонидом Марковым в своем «коронном» спектакле «Царская охота» на сцене Театра Моссовета

— Да, и даже не знаю, где они это берут.

— Вы были вхожи в ее дом?

— Что вы! Нет, а зачем? Прямо спрошу: зачем? Вот с Любовью Петровной она действительно...

— ...дружила?

— Именно.

— По слухам, вас должны были ввести в спектакль «Живой труп», но по причине беременности от этой роли вы отказались...

— И слава тебе, Господи!

— Говорят, якобы вам позвонила Раневская, крайне этим отказом удивленная...

— Она что-то насчет ребеночка намекнула, типа: «Деточка, вы собираетесь рожать, а у вас такая роль замечательная...». — «А разве ребенок не дороже одной или нескольких ролей, Фаина Георгиевна?» — прямо спросила я. Она замолчала, потом вздохнула: «Пожалуй, вы правы»... Вообще, они все: та же Бирман, другие моссоветовские корифеи, — такие наивные были... Ну, чем значительнее актер...

— ...тем он больше ребенок...

— Да-да-да, а иначе перед зрителем душа его не раскроется. Это и к Бортникову Гене относится — он такой был неприспособленный, не от мира сего. При том, что популярностью пользовался сумасшедшей. Вы даже не представляете: поклонницы в зал прямо по трубам лезли, по крыше...

— Я помню его «визитку» «Глазами клоуна» — смотрел в Киеве в 81-м году на гастролях Театра имени Моссовета...

— В 81-м мой мальчик родился (смеется).

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/b7718bc-07.jpg
«Царская охота» продержалась в репертуаре Театра Моссовета около 20 лет.

— Поэтому, как теперь понимаю, вы тогда не приехали. Стояло лето...

— Да-да, Саша появился на свет именно летом.

— В Москве между тем я чуть позже и «Царскую охоту» увидел — ваш коронный, считаю, спектакль...

— Спасибо!

— Он шел лет 20, наверное...

— ...и когда Орлова играл Леонид Марков, это было что-то невероятное. Он рано ушел, но это гениальный был актер, замечательный, причем что значит присутствие человека?

Kuki Anna
24.08.2011, 13:16
Когда в 1990 году на «Ленфильме» по этой пьесе фильм сняли, ничего от этого магнетизма не осталось — даже близко. Съемочная группа старалась, они хорошие люди, — я даже не стану сейчас фамилии называть, да? — но это было совершенно не то, хотя взялись за картину прежде всего потому, что наш спектакль пользовался невероятным успехом.

— Марков пил сильно?

— Ну, насчет сильно-несильно не знаю — об этом только у жены его можно спросить. Я не в курсе, из-за чего он так рано из жизни ушел, и никогда этим не интересовалась, потому что мало ли кто что скажет.

— Марков мощный такой, исконный, от земли идущий талант...

— Действительно, настоящий русский актер. В последнее время вокруг так и сыплют превосходными степенями: гений, великий... Кто знает, как оно на самом-то деле, но играть с ним было потрясающе, и когда потом на эту роль другой актер ввелся, возникло совсем иное уже ощущение.

— Из Театра имени Моссовета вы много раз уходили и всякий раз туда возвращались...

— Да, уходила. Да, возвращалась. Понимаете, пока были живы Завадский, Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф, это как бы вообще не считалось — просто у меня было много съемок, и я писала заявление на отпуск за свой счет. Просила дирекцию: вот на то-то и то-то отпустите? Мне оформляли приказ, дескать, в связи с обстоятельствами... и через определенный срок я возвращалась — все!

— Что с Театром имени Моссовета происходит сейчас?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/155fa3a-08.jpg
Мастер и Маргарита.

— Ой, это тяжелый вопрос...

— О наболевшем не будем?

— Нет, почему? Там и хорошие есть спектакли — «Шум за сценой», к примеру.

— Вы, значит, что-то в родном театре смотрите?

— Получилось случайно — я как-то зашла туда и не ушла, потому что «Шум за сценой» мне очень понравился. Приятный спектакль и сделан на совесть, со вкусом оформлен.

— Сколько лет назад вы окончательно покинули Театр Моссовета?

— Не помню уже, запамятовала. Я уходила, в последний момент возвращалась... Мы даже с Валей Панфиловой (она у нас самая главная, директор и вообще молодец!) говорили про житие — ни больше ни меньше! — Ксении Блаженной, но все-таки я удержалась, устояла. Это такая святая необыкновенная — вы же про Ксению Петербургскую знаете, правда?

Она очень любила мужа, и его скоропостижная смерть настолько ее потрясла, что Ксения продала дом, все имущество, раздала деньги нищим, а сама стала кем-то вроде бродяжки. Она людям являлась, пророчествовала... Это, по-моему, даже в кино передать сложно, хотя в Петербурге что-то и делали, пытались (в Александринском театре в 2009 году был поставлен спектакль «Ксения. История любви». — Прим. ред.), а в спектакле вообще невозможно, но, в принципе, хорошо бы попробовать, пока на полноценный телевизионный вариант денег нет.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/3441ced-09.jpg

— Когда вы в Театр Моссовета заходите, ощущаете, что это ваш дом, родные стены?

— Ну как? Конечно, и все это от Завадского. Он же не только был режиссером, но и художником по образованию, хорошо разбирался в архитектуре. Да-да-да, и все это сам придумал. Жаль, у меня куда-то фотографии с ним подевались, а то бы я принесла, показала. На тех снимках мы вместе в сад «Аквариум» вышли (на территории которого расположен Театр имени Моссовета. — Д. Г.) — кстати, очень мало театров, где садик есть. Там еще очень большая наверху балюстрада, что тоже здорово...

Завадский был совершенно особенным существом. Добрый, замечательный, и вот когда вышел, надел кепочку беленькую (у него лысина была, потому что Юрий Саныч был уже достаточно в возрасте) и с таким удовольствием взял меня под руку... Мы вместе смеялись, а волосы у меня были длинные, очень хорошие, и он их вот так (показывает) закрутил. Не то чтобы что-то такое, о чем вы подумали... В общем, замечательные фотографии получились — они меня так радовали. Может, еще найдутся... Я в отъезде была — мы надолго периодически уезжали, и после этого, к сожалению, их не могу отыскать.

— В 74-м году на экраны огромной советской страны вышел фильм Тарковского «Зеркало». Мы вот сегодня много раз произносили слова «гений» и «гениальный», но тут по-другому и не скажешь — действительно гениальная лента и гениальная ваша игра...

— Ну, прежде всего гениальный Тарковский: скажем прямо, потому что и Лешенька Солоницын, и все — это следствие, а не причина, понимаете? Как все легло, слушайте...

— ...совпало...

— Совпало? Нет, Андрей точно знал, что и как хочет делать, и не просто снимал. В «Зеркале» он действительно переживал как бы заново детство, юность и стремился сделать фильм чисто кинематографическими средствами, без, так сказать, литературщины. Ну, это не объяснишь... Мы все, конечно, перед ним дрожали, благоговели и стояли навытяжку, и когда первый эпизод снимали, я еле-еле живая сидела, тряслась на этом плетне. Кстати, никто почти не замечает, что сначала сижу с той стороны, а потом с этой, но, по большому счету, это значения не имеет.

Тарковский... Все же знали, что он гениальный, но какая все-таки короткая ему суждена была жизнь — ведь очень короткая...

— Посмотрите: как гений, так оборванная какая-то песня...

— Да, я согласна, но почему? Перечитываю иногда и биографию его, и книжки о нем — пока не украдут (смеется). Прямо наказание какое-то — уезжаешь и потом ничего не находишь. Ну что делать? Вы не подумайте только, что свои тащат, — это когда кто-то придет убирать или что-то еще по хозяйству делать. Ну ладно, не будем о грустном... Андрей — необыкновенный, что признали в той же Италии, когда он там остался. Там настоящие ценители искусства его обожали.

— Тарковский в своем дневнике написал: «Произошла катастрофа — Рита отказалась рубить голову петуху»...

— (Смеется).

— Но почему? Что случилось?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/4aef47d-10.jpg
С Андреем Тарковским на съемках «Зеркала», 1974 год

— Ой, ну вы что — как же рубить петуху голову? С какой стати-то — я же артистка, а не этот самый — как его? — живодер. Причем он же уверен был, что я, очевидно, рискну, ему самому было интересно, как именно все произойдет. На съемочную площадку доставили мешок красивых петухов — Андрей хотел сделать несколько дублей, а сам петушиный эшафот отодвинули далеко-далеко, поставили полукругом камеры, выстроили весь штат операторов... Столько народу в павильон привалило на это смертоубийство смотреть, а я повторяла все время: «Не буду!.. Не буду!». Наконец, он услышал, окинул меня взглядом: «То есть как это ты не будешь? А что с тобою случится?». Я: «Андрей Арсентьич, меня стошнит. Он кивнул: «Очень хорошо. Снимаем!».

— Класс!

— Мы все равно не снимали так, чтобы стошнило, да и я не могла рубить голову петуху физически — понимаете? Не хотела и вообще... «Ну, пожалуйста, — стала просить, — пожалуйста, только не это», а потом встала и вышла на подгибающихся ногах из кадра. Увы, весь «Мосфильм», который сбежался на это смотреть, наслаждения не получил, потому что Андрей Арсентьевич, увидев, что я и вправду через себя не переступлю, вынужден был поступить просто — снял мое лицо, слегка как будто сдвинутым...

— ...немножко блаженным....

— Ну да, каким-то таким, и еще крик петуха, а показывать ведь в деталях не обязательно. Андрей вообще умел находить выход из непростых ситуаций.

— Ваши собратья-кинематографисты утверждали, что на съемках «Зеркала» у вас проявился очень тяжелый характер...

— Я не знаю, кто это говорил, и скажу больше: мало ли что кто брякнет — это еще не факт. Дело в том, что жена Андрея Лариса Павловна, которая сыграла хозяйку хутора, — не актриса, а значит, я должна была сыграть за обеих (очевидцы вспоминали, что между двумя женщинами, любившими Тарковского, тогда разгорелось жесточайшее соперничество. - Д. Г.). И вот представьте: война, эвакуация... Я с мальчишечкой Игнатом (Данильцевым, который сыграл сына Алешу. — Д. Г.) пришла на хутор, чтобы продать единственную свою ценность — сережки.

Он не может оторвать глаз от остатков чужого сытного обеда — не помню, что уж там ели! Мне при виде этого бесстыдного мещанского благополучия дурно, но окончательно добивает требование хозяйки зарубить к ужину петуха: мол, сама она не может, беременна. Я сначала отказываюсь, но когда та предлагает вручить топор Алеше, сдаюсь. Предсмертный петушиный крик, в воздухе закружились перья... Я вижу, как потерянно стоит мой босой ребеночек, и вдруг — вот такая я мама! — выбегаю из дома, а он срывается за мной... Мальчишечке бедному так хочется кушать, аж скулы сводит, и хозяйка вслед кричит: «Подождите, да что вы, я вам в дорогу что-нибудь дам!», но сил оставаться там не было...

И вроде я играла жесткую женщину, но это она, героиня Ларисы Павловны, была жесткой...

— Я где-то читал, что во время съемок этого фильма вы любили вмешиваться в процесс, пререкались с Тарковским, и он даже неоднократно вас осаждал: «А по хохотальнику?»...

— «А по хохотальнику?» — да, это очень смешно. Он же всерьез никогда ничего не говорил, а только вот так, с хиханьками да хаханьками. Еще и слова чудные придумывал, но постоянных споров у нас не было — это точно.

— Тарковский потом признавался: «Хорошо, что я влюбился в Риту в конце съемок, иначе картины бы не было»...

— Это да. Это, наверное, правильно... Все же в него влюблялись, но он, гений зеленоглазый, терять голову был не должен. Кстати, Мария Ивановна, его мама, обиделась на то, какой холодной и бесстрастной Андрей ее изобразил. Она тоже на съемочной площадке была — помните, пожилая женщина берет детей и уводит в поле, как можно дальше от развалин, в которые превратился их дом?

— Да, он же и ее снял, и отца...

— Да, и конечно, голову от него теряли.

— Тарковский все-таки в вас влюбился?

— Откуда мне знать?

— Как — он же об этом пишет...

— Ну, может, влюбился. Наверное... Не знаю — Андрей же потом уехал.

— Он разве ни в чем вам не признавался?

— Нет, что вы — это другой человек! Он как только прикоснулся ко мне, так все — всякая бравада и неприступность с меня сошли: Тарковский берет тебя в героини — ты же самая крутая, да? Я, конечно, держалась, но когда он ко мне прикоснулся на этой слеге и что-то поправил — все!

— Маргарита Борисовна, а вот вы в Тарковского влюблены были?

— Влюблена в каком-то таком безумном порыве... Все же, когда люди еще молодые, могут и влюбляться, и все такое прочее, но именно влюбиться — это на площадке даже невозможно, все равно под этим подразумевалось: чем лучше сыграешь, тем больше ему будешь нужна. Вот не было такого: прямо влюбилась и уже все, от страсти сгораю. Конечно, мы его обожали, и эта книжка его (по-моему, сейчас ее уже у меня нет), и все воспоминания, которые позднее написаны, это лишь подтверждают.

— Почему при жизни Тарковского так не скажу, что травили...

— ...травили!..

— ...но делали ему такую желтую жизнь?

— Конечно, травили! Да этот Ермаш (Федор Тимофеевич, председатель Госкино СССР. — Д. Г.)... да вы просто не знаете! Тарковский им не подходил.

— Почему? Чуждое народу искусство? Кино, далекое от единственно признанного в СССР соцреализма?

— Господи, да я, чтобы «Чайку» снять, в 96-м все пороги оббила — пять лет носилась с утра по инстанциям, чтобы что-то решить. Не буду даже фамилии называть, но это было что-то просто невероятное.

— Тем не менее к фильмам Тарковского отношение было неоднозначным. С одной стороны, Ермаш позволил ему переснять «Сталкер», росчерком пера списав 300 тысяч рублей, с другой — киношные чиновники немало у него крови попили, заставляя резать готовые ленты по живому или безжалостно их отправляя на полку. Что это было: перестраховка, откровенное неприятие, зависть?

— Во-первых, зависть, а во-вторых, Андрей был, конечно, гением кинематографа, опережавшим время. Он же какие оставил после себя курсы, какие лекции по кинорежиссуре, чтобы люди тоже все про кино понимали!

— Эта травля годы ему укоротила, Тарковский сильно от нее страдал?

— Ну, знаете, я же с ним не была, но итальянцы и все, кто у него снимался, его возлюбили. Он же там тоже кое-что снял...

— Как вы считаете, нужно ли было советскому народу такое элитарное кино?

— Ой, перестаньте, не делайте из людей дураков! Умные головы были всегда, всегда было кому показать и сказать! Видели бы вы, что творилось на премьере «Зеркала» в Доме кино — с крыш лезть пытались, через чердачные окна и пожарные лестницы. О чем вы говорите!

— Это правда, что у Тарковского были непростые отношения с Кончаловским?

— Не скажу, потому как этого лично не видела. Они же совсем разные — может, что-то такое где-то и просочилось, но я же не наблюдатель. Я просто Тарковского обожаю — вот это чистая правда!

Kuki Anna
24.08.2011, 13:17
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/259d3c7-26.jpg

— Среди режиссеров, которые с вами работали, особое место в вашей творческой биографии занимает Роман Виктюк, и не случайно при одном воспоминании о Маргарите Тереховой у него начинается...

— ...он начинает сразу же улыбаться (смеется). Естественно, мы с ним довольно много ведь сделали.

— Я не видел еще ни одной актрисы, которая бы Романом Григорьевичем не восхищалась, — чем он вас всех так берет?

— Вот такой это человек! Во-первых, очень легкий в общении, а во-вторых, какая-то в нем изюминка есть, харизма... Андрей — это одно, Роман — совершенно другое...

— Человек-праздник!

— Он же сперва был актером и только потом уже занялся режиссурой. Кстати, Анечка, дочка моя, тоже с радостью с ним репетирует — правда-правда, а «Манон Леско» наша — это потрясающе, незабываемо.

— У вас двое детей: дочь Аню вы родили от лучшего актера Болгарии Саввы Хашимова, а отец сына Александра, как вы однажды заметили, гениальный актер в жизни, владелец трикотажной фабрики в Таджикистане Сайфиддин Тураев...

— Вы знаете, это вот тоже было что-то невероятное — я вроде как бы и не собиралась... Мы ездили туда по какому-то случаю — почти везде побывали. Потом и с Игорем Тальковым тоже объездили там все с концертами (в 1983-1986 годах Терехова организовала с Тальковым коллектив «Балаганчик». - Д. Г.). В Таджикистане нас очень хорошо встретили — ну вот и случился ребеночек...

— Савва Хашимов — очень красивый мужчина, правда?

— Своеобразный. Мы снимались в советско-болгарском фильме «Бегущая по волнам» — по-болгарски «Бягаща по вълните»... Моя Анна уже бывала у них в семье и все такое прочее. Все, в общем, в порядке...

— С отцами своих детей отношения вы сегодня поддерживаете?

— (С придыханием). С отцами своих детей? Ну, это вы меня прямо прихлопнули, да и что значит «поддерживаете отношения»? Сейчас мои ребята уже взрослые.

— Ну хорошо, а дружеские контакты у вас есть? Вы можете созвониться, узнать, как дела?

— Ну, они же... (Пауза). Нет-нет, если бы они по поводу детей звонили, это еще было бы как-то понятно.

— Не звонят?

— Что вы? А потом, мы же разошлись.

— Вы со своими детьми дружите?

— Надеюсь, что да, но особенно не пристаю, да и приставать невозможно, потому что Сашка — он такой (делает лицо надменным)... К тому же им сейчас немножко не до меня, они тоже свой фильм делали, но не хватило денег, еще и этот типа кризис накрыл. Когда мы снимали «Чайку», Саша мне приказал взять двух ребят. Они (это его друг Арсен и второй — философ такой с кудрявой башкой), кстати, очень хорошо сработали. Правда-правда — отлично сыграли рабочих сцены.

— Вы как-то признались, что ваша дочь более талантлива — действительно так считаете?

— Ой, а так не бывает, да и я так не говорила. Не знаю, кто это наболтал и кто написал, — кто угодно ведь может о тебе любую ерунду запустить. Нет, порядковый номер никакого значения не имеет. У меня свои фильмы и все остальное, у Анечки — свои, и я очень рада каким-то ее победам.

— Вам ее профессиональные данные нравятся?

— Очень, а вы видели хотя бы одну Анечкину картину или спектакль?

— Спектакль да — она очень красивая...

— По какому телеканалу, не помните? В Театре Маяковского шли спектакли с ее участием — вы там, случайно, не были? Я вот была — ах, как здорово они играли! Фамилию героя не помню — раньше этого актера не знала...

— ...но героиня!..

— Аня есть Аня — я ее родила, как говорится, но там такой прекрасный партнер, и так они совершенно замечательно все сделали... Просто потрясающе было!

— Писали, что Анна болгарское гражданство приняла...

— По-моему, нет, но если надо будет, примет. (Пауза). Только зачем ей? Не знаю...

— В 2003 году вы сняли фильм «Чайка», в котором сыграли и вы, и Аня...

— ...и Саша. (Произносит в нос): «Так случилось», — как говорил Игорь Тальков. Ну, правда, случилось.

— Это же ваш режиссерский дебют — тяжело кинорежиссура давалась?

— Мне не кинорежиссура далась тяжело, а согласие Госкино — вот не хотело оно, чтобы я ставила «Чайку».

Я шесть лет обивала пороги — серьезно, но они все тянули. Моя нога уж давно к ним туда не ступала, но как вспомню... Это и было, конечно, самым тяжелым, зато потом, когда мы к съемкам уже приступили, нам повезло найти Плещеево озеро — действительно колдовское, поверьте мне. Нам об этом потом рассказали, и я с радостью подтверждение своим догадкам услышала. Оно, это озеро, сразу поставило все на место, рассеяло мои сомнения, как снимать.

Посередине этого загадочного озера у нас чуть не утащило на дно велосипед водный, знаете? Оказалось, в Плещеевом дно двойное, и вот смотрю: на этом велосипеде сидит человек с побелевшим от ужаса лицом, а рядом какое-то существо плывет со штырями такими. Клянусь, я ничего не придумываю — все истинная правда, только вот доказать никому не можешь. Этот человек совершенно белый вылез, уже прямо выпал, но все, кто на Плещеевом озере тогда отдыхали, предупреждали, что в центр не надо.

— Мы говорили о «Чайке» — Чехов, на ваш взгляд, сегодня по-прежнему актуален?

— (Протяжно). Чехов будет актуален всегда, и потом, он еще был совершенно потрясающим человеком. Он — изумительный, а эта Книппер — просто ужас какой-то!

— Правда?

— Ну да, она же никак его не оберегала — еще и повезла в Германию на курорт, в совершенно противопоказанное ему с медицинской точки зрения место... Ну ладно, эта Ольга была молодая тогда, но ведь и он тоже был молод. Чехов и ушел-то из жизни в 44 года...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7d853fb-27.jpg
Дочь Анну и сына Александра Маргарита Борисовна вырастила сама. «С детьми, надеюсь, дружу, но особенно не пристаю. К тому же им сейчас немножко не до меня, они тоже свой фильм делали»

— ...столько успев написать...

— Его, я уверена, никто никогда не перекроет, и «Чайка» — это прекрасно!

— Маргарита Борисовна, ладно, сейчас кризис, но перед этим лет семь, а то и восемь российский кинематограф был на подъеме, выпускал ежегодно много картин. Наверняка, вас приглашали сниматься, вы были востребованы, но для меня загадка: почему раз за разом отказывались?

— Нет, я физически уже... Вы, кстати, с какого по какой год считаете?

— Где-то с начала 2000-х, когда кино в России начало возрождаться...

— За это время не пошло ничего. У меня подряд несколько срывов было. Плюс еще и конфликт, между прочим.

— С Яном Фридом?

— Да. Были у него и плохие фильмы, и очень хорошие, но когда он снимал «Собаку на сене», к примеру, мы все за него придумывали — тот же Мишка Боярский тоже подключился к тому, чтобы самим все довести до ума. Вроде кто-то еще из актеров ему говорил, чтобы он только постоял, а они сами все сделают (Клара Лучко рассказывала, что таким образом они снимали фильм «Двенадцатая ночь». - Д. Г.).

— Сейчас предложения сниматься у вас есть?

— Нет.

— А если будут, пойдете?

— Маловероятно это, потому что я нашего кино даже не вижу. По-моему, вообще пошел совершенно другой какой-то кинематограф.

— Так, но хоть что-нибудь по телевизору иногда смотрите? Мне просто интересно, как к новому русскому кино вы относитесь...


— Ну хоть одну назовите картину...

— Пожалуйста: «Ликвидацию» с Машковым, Маковецким, Пореченковым и прочими видели?

— Нет. Володя Машков — человек славный, он, наверное, все хорошо сделал, но в кинотеатры я не хожу, а когда по телевизору фильмы показывают — выключаю. Правда-правда...

— Вы не скрываете, что любите Талькова и Цоя, — почему?

— Ой, ну, во-первых, судьбы у обоих трагические невероятно. У Игоря остались даже строки такие (напевает):

А может быть, сегодня или завтра

Уйду и я таинственным гонцом

Туда, куда ушел, ушел от нас внезапно

Поэт и композитор Виктор Цой.

Буквально через полгода его не стало, а знаете, как его убили?

— Есть столько версий...

— А я вам скажу, и это не версии.

- Убийство, считаете, заказным было?

— Думаю, да, хотя заказным его даже не назовешь. Просто ему «черную метку» дали — это совершенно точно.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/0f5a3bb-29.jpg

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/420f052-30.jpg
Со своим первым мужем и отцом дочери Анны — ныне народным артистом Болгарии Саввой Хашимовым — Терехова познакомилась на съемках советско-болгарского фильма «Бегущая по волнам»

...Он выступал на сцене, и пуля попала (крестится), прости Господи, в сердце, причем именно в такое место, что его уже нельзя было никак спасти. Игоря хотели реанимировать, пытались ему что-то делать...

— Он же, по-моему, не на сцене был, а в гримерной...

— Тальков находился на сцене, и это со стороны зрителей прозвучал выстрел. Кто стрелял, неизвестно, но что оттуда — никаких сомнений нет. Он прошептал только: «Как больно...», шагнул вперед и упал. Ну что вы, это же всем известно, и книжки есть — его жена Татьяна писала. Она такой человек невероятный — Тальков ее очень ценил: действительно и друг настоящий, и жена, и все такое. У них же мальчишечка рос — Игорь очень его любил. К сожалению, почему-то, когда отца не стало, все у него пошло наперекосяк...

Так жалко мальчика этого, просто невероятно — вы знаете, всегда неприятно, как-то ужасно деградацию видеть. В «Пусть говорят» сына Игоря с парнем каким-то позвали: они пришли и такое там отчебучили — все это потом вырезали. Он, по-моему, не то запил, не то даже кололся... Бедный Игорь! Представляю, как в том, другом мире, он за своего несчастного мальчишечку переживает.

— Я, Маргарита Борисовна, чего-то не понимаю... Говорят, что Талькова убили в гримерке — то ли телохранитель Азизы Малахов, то ли его директор Шляфман...

— Не берите в голову, ничего этого не было.

— То есть, по вашим словам, выстрелили прямо из зала во время выступления Талькова на сцене?

— Все происходило не в помещении, а именно на сцене. Стреляли, как я уже говорила, со стороны зрителей, причем попали прямо...

— ...в сердце?

— Так точно прицелиться и угадать очень сложно — это был настоящий профессиональный выстрел.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/81a371f-28.jpg
Вторым супругом Маргариты Борисовны стал известный советский кинорежиссер Алексей Габрилович

— В чем, на ваш взгляд, магия Талькова и Цоя?

— Во-первых, они неотразимы. Вы их вблизи видели?

— Конечно...

— Ой, да что вы, но что уж теперь говорить? Мы же не знаем, кто, какой грузовик вытолкнул автомобиль Цоя на встречную полосу, прямо под автобус... Ну вот, а Игоря прямо на площадке убили, причем он это предсказал. У меня его книжки были, но я же говорю: когда уезжаю надолго, потом их не нахожу. То ли тот, кто убирает их, забирает, то ли кто-то еще... Обидно и жалко, но что тут поделаешь?

— Согласитесь, такая красота, как у вас, в советском кинематографе редкость, и актрис, наделенных ею сполна, можно пересчитать по пальцам: Алла Ларионова...

— ...ну, она вообще красавица...

— ...Татьяна Самойлова, Изольда Извицкая... Видите, я уже начинаю мучительно припоминать: а кого же еще можно поставить рядом? Удивительная у вас красота, причем какая-то несоветская — с благородством, с чувством собственного достоинства...

— Советской я никогда не была, да и мама у меня полька.

— Режиссер Георгий Юнгвальд-Хилькевич писал: «Мы с Ритой росли в одном дворе — у нее были очень красивые стройные ноги, хорошая фигура и рано появившаяся грудь. К сожалению, я не вошел в число парней, с кем у Риты были романы»...

— Не было у меня романов, когда я девчонкой была, — какие романы, что вы?! Уехала из Ташкента и попала к Завадскому в студию, когда мне только-только 18 должно было исполниться. Не-не, это уже такие россказни...

— Хочу спросить вас: при виде такой красоты...

— ...да уж ладно, хватит меня пугать-то...

— ...тем более, как мы сказали, не советской, многие сильные мира сего пытались за вами ухаживать, всячески добивались взаимности? Сильно вас домогались мужчины?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/b582838-31.jpg
С Роланом Быковым в «Бегущей по волнам», 1966 год

— Нет. Нет, вот поверьте!

— Подойти, очевидно, боялись?

— Особенно те, о которых вы говорите, — такие и близко не подходили. Среди своих, может, что-то такое и могло проскочить, но вообще-то, когда мы работали — скажем, на той же «Собаке на сене», — никто никогда этим не занимался, потому что надо было играть.

— Это правда, что даже бывалые сердцееды робеют к таким красавицам подойти, завязать разговор, не говоря уж о том, чтобы назначить свидание?

— Где это вы такое вычитали? (Пауза). Откуда мне знать? У них спрашивайте.

Kuki Anna
24.08.2011, 13:18
Мы, если честно, очень много работали. Тот же Игорь Тальков к нам перешел, когда у нас уже команда была, — мы всю страну вместе объездили. Где только со своими концертами не были! Такая замечательная группа подобралась: и фольклорный дуэт Кабановых — потрясающая пара, лучшая в СССР! Пели великолепно, а когда я сделала «Чайку», они тоже как бы меня спасли, потому что перерыв какой-то в два года возник, и они помогли мне картину озвучить — мы туда запустили очень праздничный эпизод.

— Сегодня, когда показывают (довольно часто!) фильмы с вашим участием: и «Д'Артаньян и три мушкетера», и «Собаку на сене»...

— Правда? (Удивленно). А я и не знаю... Это, наверное, дневные какие-то показы?

— И утренние, и дневные, и вечерние, и по разным каналам...

— Может, у меня какой-то другой телевизор? (Смеется).

— Эти картины стали уже классикой, золотым фондом, и я опять вернусь к Юнгвальду-Хилькевичу, который сказал, вспоминая о съемках...

— ...да уж, он много чего наговорил...

— Такой, наверное, человек — не из молчаливых...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/09b2683-32.jpg
«Венец творенья — дивная Диана» (Терехова) и пылкий Теодоро (Боярский) в культовом фильме Яна Фрида «Собака на сене», 1977 год

— Любит присочинить, чересчур...

— Так вот, съемки «Трех мушкетеров» он описывал так: «Мы надели на Риту шифоновую кофточку без лифчика — впервые в истории советского кинематографа в кадре...

- (смеется)... ну что он несет?..

— ...была видна женская грудь не в течение одного стыдливого мгновения, а практически постоянно»...

— Да что же за издевательство!

— Видите, на него это произвело неизгладимое впечатление...

— Ну, он же всегда шутит, просто никто этого не знает. Правда! Ну как он может такое писать? Это же смешно, понимаете?

— И в «Собаке на сене», и в «Мушкетерах» вы снимались с Михаилом Боярским — неотразимым мужчиной и кумиром целого поколения. Я до сих пор помню его фотографии на полиэтиленовых кульках, которые носили тогда советские женщины...

— Да, это было.

— Какие отношения у вас с ним сложились?

— Мы, собственно говоря, партнеры, и ничего такого особенного не было — ничего и никак.

— Боярский хороший партнер?

— Очень, а вообще невозможно с человеком сниматься, если ты с ним не ладишь. Слово «дружба» не употребляю, — зачем она нам? — а вот ладить обязательно надо. Если же ты играешь любовную роль, волей-неволей все равно в это состояние входишь, тем более что у него такой фильм («Собака на сене») был первый раз, и он очень хорошо, по-моему, в нем сыграл.

— Обычно, берясь за те или иные роли, актеры наделяют героев частицей своего характера. Играя Миледи, вы что-нибудь от себя брали или же все придумывали?

— Так: людям необразованным объясняю... Во-первых, прототипов Миледи было два — женщины-шпионочки, которые кардиналу Ришелье помогали. Естественно, Миледи чертовски привлекательна и, вообще, вызывает какие-то нормальные чувства. Кстати, обратите внимание: там мои собственные волосы. Да-да-да! Сейчас они уже не такие, а вот тогда были действительно хороши.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/79ca37b-33.jpg
Маргарита Терехова в роли Инес Монтеро и Георгий Тараторкин в роли капитана Эстанислао Браво в спектакле театра Моссовета «Передышка в Арко Ирис», 1978 год

— Это правда, что Миледи должна была сыграть Елена Соловей, но она оказалась чуть-чуть беременной и...

— Этих причин я не знаю — так или иначе, пробы проходят всегда.

— Как вы считаете, вам больше везло в искусстве — в театре и кино — или же в личной жизни?

— Вы знаете, жаловаться на что-либо я не могу.

— Иными словами, это можно, оказывается, совмещать?

— Думаю, да, хотя, разумеется, не всегда. Ты же не идиот, чтобы все время быть счастливым.

— Исследователи вашего творчества между тем считают, что главная тема в нем — женское одиночество. Согласны?

— Ничего подобного — наоборот, тема любви. Какое одиночество, почему? — даже Миледи не одинока.

— Еще как!

— Кстати, таким уж чудовищем она не была, просто Дюма написал невесть что. Ришелье — главный, без него ничего бы не было, а у Дюма, наоборот, к тому же у Ришелье была не одна, повторяю, а две сотрудницы, которые ему помогали.

— «Сотрудницы» — это вы хорошо сказали... Роман Григорьевич Виктюк называл вас женщиной-ведьмой — что он имел в виду?

— Это вы у него спросите, я понятия не имею. Рома болтает что хочет, несет какую-то чушь, но «ведьма», вообще-то, от слова «ведать». Если так, это комплимент.

— Ведаете?

— Перестаньте, пожалуйста, что вы?

— Мне приходилось слышать, что очень многие коллеги-актрисы отчаянно вам завидовали и до того якобы доходило, что вы падали под их взглядами, когда вас пытались сглазить...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/d14ddf4-34.jpg
Маргарита Терехова (императрица Феодора) и Иннокентий Смоктуновский (император Юстиниан) в картине «Русь изначальная», 1986 год

— Первый раз это слышу... Если боишься упасть под взглядами, киноактрисой вообще быть не стоит.

— Почему в свое время вы отрезали волосы?

— Ну, рано или поздно к этому постепенно приходишь. У меня были шикарные волосы, это правда, но... Так бывает...

— Не сожалели потом об этом варварском акте?

— Я ни о чем не жалела... Когда я играла Миледи, у меня были хорошие волосы, а в «Собаке на сене» они забирались в прическу, но других вариантов не было, и гримерша делала укладку на естественных волосах, хотя обычно используется парик. У нас ничего этого не было — мы все делали натурально.

— Когда-то у вас был чудный курносый нос...

— А-а-а, началось (смеется)...

— Куда, простите, он подевался?

— Он, уж поверьте, не был такой чудный, имелось в нем кое-что, с чем немножко пришлось разобраться, но хирург — его фамилия Народецкий — вообще уехал в Австралию, а кроме него, об этом никто ничего не знает.

— Профиль, значит, он вам чуть-чуть подправил?

— Нет, просто действительно надо было кое-что изменить.

— Скажите, пожалуйста, такое явление, как роскошная женщина, от финансовых возможностей ее или ее мужчины зависит?

— Думаю, каждая нормальная женщина все равно от наличия или отсутствия денег зависима, хотя никогда она не будет выкачивать их из мужчины. Ну, когда пара в супружестве, как-то там разберутся. В общем, вы поняли...

— Сегодня своим материальным положением вы довольны?

— Я не жалуюсь. Да, ни в коем случае.

— Дети помогают?

— Ой, им бы помочь... Сейчас все же зависли: и средств нет, и кино затормозилось. Я вот была недавно у Сергея Михайловича Миронова (председателя Совета Федерации России. — Д. Г.) и хотела у него попросить денег, но постеснялась, а вообще, по идее он бы, наверное, дал! Житие Ксении Блаженной, как я говорила, можно сделать. В театре вряд ли — так, отдельные истории небольшие, а вот кино об этом снять интересно. Посмотрим: Бог, может, и даст.

— Маргарита Борисовна, напоследок очень личный вопрос: возраст печалит вас или вы находите в нем какую-то свою прелесть?

— Перестаньте, меня ничего не печалит.

— Все уже, что могло, отпечалило?

— Не-не-не, так уж не надо краски сгущать! Дело в том, что, как живешь, так и чувствуешь, и прелесть — это плохое слово, неуместное здесь: что за прелесть такая? Нет, все у меня хорошо, да и жизнь, между прочим, не такая большая...

— ...если вдуматься...

— Да, поэтому тут можно пофилософствовать. Еще неизвестно, как там (показывает взглядом вверх) к тебе отнесутся...

— Вы верите в «там»?

— А как же, что вы, мой дорогой? Как жить-то собираетесь, если не будете верить? Верьте всенепременнейше! Найдите себе настоящую книжку, — в церкви можно купить! — и там все-все как следует будет написано.

— Знаете, я все-таки хочу пожелать вам новых ролей в кино — мне очень хочется видеть вас на экране, и я уверен, что в этом желании не одинок...

— Ну, это маловероятно. Уже и кино-то пошло немножко в другую сторону — честно, и где вы это кино видели? Ходили в последнее время в кинотеатр? Никто ведь уже почти туда не заглядывает — только подростки на какие-то там...

— ...боевики...

— Сейчас, по-моему, для кинематографа период неблагоприятный — вот мы попали в хороший.

— В золотой!

— Можно и так сказать, да!

— Спасибо вам, Маргарита Борисовна!

— Да не за что — вам спасибо!

Киев — Москва — Киев

Kuki Anna
27.08.2011, 23:12
25 мая культовому советскому актеру Олегу Далю исполнилось бы 70 лет

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/34878ab-11.jpg

В советском кино трудно найти личность более яркую, неординарную и спорную, чем Олег Даль. Если зрители любили актера и безоговорочно принимали его во всех ролях, то отношение к нему коллег — актеров, режиссеров и чиновников от кино — было далеко не однозначным. Одни называли Даля гением и считали за честь с ним работать, другие говорили о нем как о скандалисте, человеке неудобном и ненадежном, способном подвести в самый ответственный момент. Да он и сам все о себе знал, недаром же, когда его однажды по ошибке во всеуслышание назвали народным артистом, мрачно отшутился: «Я не народный, я инородный».

Рядом с ним действительно было неудобно — он слишком многого требовал от окружающих, но к самому себе подходил с гораздо более высокой меркой, которую Эдвард Радзинский назвал «манией совершенства». Стоит ли удивляться, что несуразности этого мира все чаще наводили его на мысли о смерти. А после трагического ухода из жизни Владимира Высоцкого, у которого с Далем были достаточно сложные отношения, у актера будто включилась программа на самоуничтожение. В то время не проходило и дня, чтобы он не говорил о смерти как о реальности, как о насущной потребности. Олег Иванович не просто хотел уйти из жизни — он всячески приближал этот момент.

Даль умер 3 марта 1981 года в Киеве, куда приехал на пробы лирической комедии «Яблоко на ладони». Поужинав с партнером по картине, известным актером Леонидом Марковым, сказал: «Пойду к себе умирать». Его слова восприняли как очередную мрачную шутку — Олег Иванович славился своим черным юмором. А он поднялся в номер и буквально влил в себя бутылку водки. Вшитая против алкоголя ампула, называемая в народе «торпедой», привела к резкому повышению давления, сосуды не выдержали. Он умер от внутреннего кровоизлияния. Когда на следующее утро сотрудники гостиницы взломали дверь номера, Даль лежал на полу. Выражение его лица было безмятежным, казалось даже, что он улыбается.

Людмила ГРАБЕНКО


http://www.bulvar.com.ua/images/doc/78a7602-14.jpg
Алла Покровская

С легкой руки актрисы Аллы Покровской Олег Даль после окончания Щепкинского театрального училища попал в «Современник».

— Алла Борисовна, чем обратил на себя ваше внимание студент Даль?

— Была у нас такая практика, когда актеры «Современника» ходили в театральные училища смотреть на студентов-выпускников, нам с Валей Никулиным досталась «Щепка». Курс, который мы тогда смотрели, вообще был замечательный — Витя Павлов, Миша Кононов, младший Соломин. Но мы выделили Павлова и Даля и предложили им показаться в «Современник». Рядом с невысоким крепеньким русопятым Витей Олег был, с одной стороны, смешной и нескладный, а с другой — отличался своей несоветской, неплебейской данностью. У него были изящные аристократические руки, приятный голос, абсолютный слух, тонкие черты лица.

— К тому же Даль был известным модником?

— И это при том, что он не бегал целыми днями по магазинам в поисках тряпок. Олег обладал удивительным качеством — что на него ни надень, все ему было к лицу. В общем, на фоне общепринятого в советском кино типажа, ярким представителем которого был знаменитый актер Борис Андреев, Даль выглядел аристократом. В то время на экране и сцене было много совкового, Олег же поражал своей природной интеллигентностью.

— В этом смысле в «Современнике» он должен был прийтись ко двору?

— Наш руководитель Олег Николаевич Ефремов все время подчеркивал особый статус театра, недаром на одном из капустников Толя Адоскин назвал три самых употребляемых в «Современнике» слова: гражданственность, жопа и интеллигентность. Конечно, всякое бывало, мы и ругались часто, но старались не превращаться в плебеев.

Павлов и Даль показывались в театре с отрывком из «Голого короля», а подыгрывала им Нина Дорошина, исполнившая роль принцессы. Понравилось всем, кроме Ефремова, который как-то неопределенно протянул: «Ну, не знаю...». Но мы так грозно встали на защиту Даля, что он тут же сдался: «Да, конечно, Господи!». Теперь я понимаю, что Олегу Николаевичу просто нравилось нас провоцировать, он хотел, чтобы мы учились брать на себя ответственность. В то время актеров принимали в труппу голосованием, и все дружно сказали «да».

— Вас с Далем связывала единственная театральная работа — спектакль «На дне», где он играл Ваську Пепла, а вы — Наташу?

— Это было позже, когда театром уже руководила Галина Борисовна Волчек. Как-то так получилось, что она долго не приступала к нашим ролям, и мы с Олегом провели удивительную неделю, ежедневно гуляя по Москве и обсуждая, кто же они такие — Наташа и Пепел. В основном говорил Олег. Помню, он очень удивил меня, когда сказал, что я должна играть... пугливую козу.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9c34b7a-15.jpg
Первая супруга актера Нина Дорошина

— ?!

— Оказалось, он имел в виду откровенное, животное ощущение: Наташа — девушка из низов, она не головой, а физикой своей чувствует и опасность, и любовь. По сути дела, он сформулировал мне то, что в театре называется зерном роли. Позже, на сцене, меня поражало умение Олега играть любовь: стоило только мне в образе Наташи выйти на сцену, он сразу же менялся, заполняя все пространство ощущением, что главная тут она и больше никто.

Он начинал следить за мной — остро, резко — неожиданно куда-то исчезал и так же неожиданно появлялся. А поскольку у Олега были блестящие способности к импровизации, мы никогда не знали, чем на этот раз закончится наша сцена.

Вообще, Даль был удивительным Пеплом, ни до, ни после я ничего подобного не видела. С одной стороны, его — высокого, худенького, с тонкой шейкой — становилось жалко, с другой — в нем чувствовалось мощное мужское начало. Он играл человека, доведенного до отчаяния, находящегося на грани срыва, который хочет, но уже не может изменить свою жизнь. Занимаясь со студентами, я часто привожу им в пример нашу с Олегом работу. А ведь очень часто оказывается, что сегодняшние мальчики и девочки не знают, кто такой Даль...

— Олег Иванович уже тогда был неудобным человеком?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/8673d0f-16.jpg
Вторая жена Татьяна Лаврова

— Возможно, в жизни Олега случались разные периоды, но мне никогда не было с ним сложно. Если у него не было настроения, он так и говорил: «Извини, что-то я сегодня не в форме», и на наших с ним отношениях это никак не сказывалось.

Другое дело, что по природе своей он был одиночкой, а театр все-таки дело коллективное. Но и всего того, что придет позднее, — жуткого одиночества, печоринского поиска смысла и отталкивающей манеры поведения — у него еще не было.

Он очень дружил с Валей Никулиным, много времени проводил в театре. В ночном кафе «Современника», где мы сами и торговали, по вечерам собирались веселые компании, и я часто видела там Олега. Правда, не все было так уж благостно: рассказывали, что он, выпив лишнего, начинал слишком активно приставать к какой-то женщине, за что получал по лицу.

— Женщины были его слабостью?

— Как большинство пьющих людей, Олег не был ходоком. Возможно, подвыпив, кем-то и увлекался, но очень мимолетно.

А связанный с ним трагический случай я помню только один — на похоронах Высоцкого. Мы втроем — Олег, Таня Лаврова, которой, к сожалению, уже тоже нет на этом свете, и я — вышли покурить. Стояли, молчали, каждый думал о своем, как вдруг Олег начал сильно хохотать, с ним случилась настоящая смеховая истерика. Мы с Таней на него зашипели, а он, не переставая смеяться, сказал: «Следующий — я!», и ушел от нас. Кто тогда мог подумать, что так все и получится?
Георгий Штиль: «Он был актером от Бога — сам всегда знал, что и как играть, но дисциплину нарушал часто»

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/11311bc-17.jpg

Георгия Штиля с Далем связывала совместная работа и крепкие товарищеские отношения.

— Георгий Антонович, о съемках картины «Женя, Женечка и «катюша», где вы были партнером Даля, до сих пор ходят легенды.

— Это все Олег с Кокшеновым, они постоянно друг друга разыгрывали. Однажды даже местный базар перекрыли: устроили игру в войнушки, а торговцы не поняли, что к чему (ребята же в военной форме были да при оружии), вот и попрятались. Торговля на какое-то время остановилась, а ребята за это чуть на гауптвахту не попали. Но я к этим, с позволения сказать, розыгрышам не очень хорошо относился, мне кажется, ребята злоупотребляли спиртным.

Доходило до того, что Владимир Яковлевич Мотыль говорил: «Так, у Олега глаз мутный — прекращаем снимать». Дело в том, что у Даля в трезвом состоянии глаза были, как у женщины, — голубые, прозрачные, но стоило пару рюмок выпить, сразу же мутнели.

Он ведь был актером от Бога, ему, по большому счету, и режиссер не нужен был — сам всегда знал, что и как играть. Но дисциплину нарушал часто. Ну а как выпьет, бывало, его и заносило: «Я — Даль, а вы тут кто такие?!».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/a1f36a3-18.jpg
Третья жена Лиза Апраксина

Олег не умел пить, сразу же терял лицо и становился другим человеком, порой не очень хорошим. Я, кстати, был одним из немногих, кто мог его от этого удержать. Но стоило мне уехать со съемок на пару дней, как находились люди, которые его подпаивали.

— У вас есть свое объяснение тому, почему он так сильно пил?

— Думаю, на то было несколько причин. Во-первых, ему долго не везло с женщинами. С первой женой Ниной Дорошиной Даль прожил всего один день — у нее был роман с Олегом Ефремовым, она этого не скрывала и ушла от Олега прямо на свадьбе. Со второй, Татьяной Лавровой, что-то тоже не сложилось, и она тоже ушла. Бедняга очень сильно это переживал, по-моему, и пить-то начал только потому, что все время был одинок. Когда встретил свою третью жену, Лизу Апраксину, — такую же тонкую, интеллигентную, начитанную — одиночество ушло, но остановиться и не пить он уже не мог.

Обо всем этом я знаю от него самого: Олег был откровенен со мной, да и я порой рассказывал ему о самом сокровенном — знал, что в этом отношении он был человеком надежным, не сплетником. Еще его, как и Володю Высоцкого, тяготило наше существование, точнее, несоответствие жизни нашим представлениям о ней.

— А как же слухи о его трудном, неуживчивом характере?

— Да не было никакого особо неуживчивого характера, Олег просто не сразу после знакомства входил в контакт с людьми, его расположение нужно было заслужить. Он был не из тех, о ком говорят: душа нараспашку. Но если уж человек ему нравился, он раскрывался с самой лучшей своей стороны. А еще прекрасно играл в футбол, мы с ним в перерыве между съемками часто проводили время на поле.

Он умер, не дотянув всего пару месяцев до 40-летия. Возраст от 37 до 42 лет — самый страшный для мужчин, если бы преодолел 42-летний рубеж, думаю, жил бы еще долго.
Алексей Симонов: «Именно Олега я вспоминаю первым, когда приходится размышлять о мастерстве актера»

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/39182e7-19.jpg

Известный писатель, режиссер и правозащитник снял Даля в главной роли в своей картине «Обыкновенная Арктика».

— Алексей Кириллович, как вам пришло в голову снять Даля в роли нового начальника строительства Антона Семеновича?

— Попробовать его посоветовал отец. Поначалу сама мысль показалась мне, мягко говоря, еретической, но от спора я удержался. Ведь к тому времени по отцовскому предложению Папанов был снят в роли Серпилина в «Живых и мертвых» — а эта идея казалась еще более «крамольной».

— Сценарий актеру сразу понравился?

— И его роль — тоже. Помню только, он сказал: «Где снимать-то? На «Ленфильме»? На «Ленфильме» меня утвердят». Он тогда, после «Земли Санникова», съемки которой сопровождали постоянные скандалы, был в конфликте с «Мосфильмом».

— Пробы были удачными?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/871b362-20.jpg
Георгий Вицин, Владислав Дворжецкий и Олег Даль (офицер-авантюрист Евгений Крестовский) в картине «Земля Санникова», 1973 год.

— Удивительно, но я помню только фотопробы: Олег в буденновке, шинели и круглых, в тоненькой оправе, таких бабушкиных нелепых очочках. Потом, в роли, крайности ушли, вместо кавалерийской шинели появилась морская офицерская, но такая же тяжелая, до пят, и не буденновка, а неизвестно откуда взявшийся летный шлем, делавший и без того небольшую голову Даля крохотной, похожей на фигу. А очочки те самые, на фотопробе найденные, остались.

Он вошел в роль сразу и сидел в ней крепко, уверенно, как опытный кавалерист в седле. Мне нечему было научить Олега, скорее, приходилось учиться у него. Он в своем деле был гораздо больший профи, чем я в своем. Даль был, пожалуй, самым выдающимся профессионалом, с каким мне довелось работать, хотя я видел и блистательно спланированные импровизации Ролана Быкова, и мучительное самоедство Валентина Гафта, и филигранную выстроенность работы Сергея Юрского, и многих других замечательных мастеров. Но именно Олега я вспоминаю первым, когда приходится размышлять и говорить о мастерстве актера.

— Правда, что на съемках «Обыкновенной Арктики» ему приходилось проявлять настоящий героизм?

— Когда по ходу роли начальник опускался в водолазном шлеме в ледяную воду, чтобы проверить правильность донной отсыпки — основы будущего причала, я с большим трудом уговорил Олега не лезть в воду самому. Тем более что в этом не было необходимости, а огромный пучеглазый шлем, как его ни снимай, не давал возможности увидеть, чья голова находится внутри. Но ему это было нужно для самоощущения. А когда понадобилось снять план, где начальник долго стоит в одиночестве, глядя на унылую панораму строительства, это «долго» могло возникнуть только из фактуры снега на его шинели. Так вот, Олег во время съемок чужих кадров ни на минуту не отлучился, не шел погреться — ждал, пока метущая по Финскому заливу поземка отфактурит его шинель, заковав в ледяную броню. И только после этого вошел в кадр.

Kuki Anna
27.08.2011, 23:13
У Наума Бирмана Олег Даль снялся в одной из первых своих картин — «Хроника пикирующего бомбардировщика», которая, можно сказать, открыла его для кино, и в одной из последних — с пророческим названием «Мы смерти смотрели в лицо».

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/fad8fe6-21.jpg
Женя Колышкин в фильме Владимира Мотыля по сценарию Булата Окуджавы «Женя, Женечка и «катюша», 1967 год

— Съемки «Хроники пикирующего бомбардировщика» пришлись на 66-67-й годы, - вспоминает сын режиссера Борис, — а поскольку я родился в 66-м, то общаться с Далем в то время не мог. Но он был для меня кумиром, потому что фильм я знал наизусть и в детстве слушал много историй о том, как его снимали.

— Например, о том, как кинематографическое начальство хотело переделать финал картины?

— Отца вызвал директор «Ленфильма» и сказал: «Слушай, они у тебя все погибают, это нехорошо. Было бы здорово, если бы в финале все сели на полянке, закурили, песню затянули». Режиссер попытался растолковать: мол, смысл картины в том, что хорошие люди на войне погибают. «Ладно, — нехотя согласилось начальство, — тогда пусть хотя бы стрелок-радист (его и играл Даль) останется в живых». И снова пришлось объяснять, что стрелок-радист — смертник, у него и парашюта-то не было. «Тогда, — говорит директор, — пусть спасется командир экипажа». Отец развел руками: и это невозможно, так как командир покидает самолет последним. «Ну, тогда пусть это будет штурман», — не сдается шеф. А выслушав в очередной раз предсказуемый ответ, вздохнул: «Ну, хорошо, тогда пусть все погибают».

Отец очень хотел сделать картину о том, что войну выиграли не только рабочие и крестьяне под руководством Коммунистической партии, но и люди интеллигентных, сугубо мирных профессий, как герои «Хроники» — учитель, музыкант и художник.

— К этой теме Наум Бирман вернулся через 12 лет, сняв фильм «Мы смерти смотрели в лицо», — и в главной роли балетмейстера Корбута снова был Даль...

— В этой картине снимался и я, так что какие-то свои детские впечатления о нем у меня сохранились. Сильнее всего меня поражало то, что Олег Иванович был самоедом — он будто уничтожал себя изнутри. Выражалось это в маниакальном перфекционизме: он все время соотносил себя и свои поступки с каким-то абсолютным идеалом, все время дергался и во всем сомневался: то отец не так снимает, то сам он не так играет. «И зачем я только на это согласился!» — время от времени в сердцах восклицал актер и даже писал письма-жалобы на отца Иосифу Хейфицу, у которого снимался в картине «Плохой хороший человек». Конечно, его состояние усугублялось еще и тем, что отец не давал ему пить.

— Как ему это удавалось?

— Во-первых, папа поселился в Доме творчества кинематографистов в Репино в соседнем с Далем номере, чтобы днем и ночью контролировать его передвижения. Во-вторых, постоянно вызывал в Питер его жену, Елизавету Алексеевну, она тоже сдерживала Олега Ивановича как могла. С одной стороны, вынужденная трезвость работала на роль — у Даля был страдальческий взгляд, как у человека не из мирной жизни. С другой — его шутки становились все более резкими и злыми и посвящались болезненной для него теме — алкогольной. Чаще всего он подкалывал отца.

За ними в Репино приезжала машина, чтобы отвезти на съемки, садясь в нее, Олег Иванович мог сказать: «Стекла запотели. Наверное, Наум Борисович уже поддал с утра!». Мог повздорить из-за чего-нибудь незначительного, например, неудачного, на его взгляд, костюма. Но теперь я понимаю, что переживал он за результат, потому и срывался по мелочам.

— А как Даль общался с основным актерским составом — детьми?

— В съемочной группе действительно было много детей, с нами он был мягок, внимателен и очень помогал нам как партнер. Вообще, в хорошем настроении Олег Иванович был приятным человеком, хорошим собеседником с замечательным чувством юмора. Постоянно что-то рассказывал, начиная, как правило, со слов: «Сижу я как-то в ресторане ВТО...», а дальше — бесконечные вариации на тему.

— Интересно, что Даль, недовольный тем, как снимали советское кино, сказал бы о потогонной системе нынешнего кинопроизводства?

— Наверное, это прозвучит дико, но думаю, что все они — и Олег Иванович, и отец — вовремя ушли из жизни. Помню, как папа, который в последние годы жизни часто лежал в больнице, после очередной болезни пошел на «Ленфильм». А там уже начались все эти перестроечные пертурбации, все начало разваливаться. Вернувшись, он сказал: «Не понимаю, что там происходит: я никого не узнаю — сплошь новые люди, в коридорах ботанический сад — какие-то растения в кадках выращивают, во дворе овощная база — там картошку продают. Что мне дальше делать в этой профессии?». А ведь отец, который пережил блокаду, воевал, был крепким человеком. Олегу Ивановичу с его требовательностью к себе и другим было бы гораздо сложнее.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/5366408-22.jpg
Кинорежиссёр Виталий Мельников

Виталий Мельников подарил Олегу Далю одну из лучших его ролей — Зилова в двухсерийном телефильме «Отпуск в сентябре», снятом по пьесе Александра Вампилова «Утиная охота».

— Виталий Вячеславович, в советское время пьесы Вампилова были под запретом, а уж «Утиная охота» — особенно. Как вам удалось ее пробить?

— Телевизионное руководство разрешило снимать эту картину после долгих просьб с моей стороны и только потому, что перед этим неплохо прошел другой мой фильм по пьесе Вампилова — «Старший сын». Сложности начались с того, что даже назвать картину так же, как и пьесу, мне не разрешили. Более того, в планах она числилась как антиалкогольная, тогда как раз была очередная кампания против пьянства.

С Олегом, которого я видел в роли Зилова, мы были и ранее знакомы: он снимался на «Ленфильме» — и у Кошеверовой, и у Мотыля. Но сразу назвать телевизионному начальству фамилию Даля значило раскрыть всю идеологию картины. Поэтому я тянул с этим до последнего момента.

— Когда вы ему сообщили, что он будет сниматься?

— Когда все уже было готово для того, чтобы выезжать в экспедицию, в Петрозаводск, — я специально выбрал этот город, чтобы подальше находиться от какого бы то ни было начальства. Приехал к Олегу в Москву, но он встретил меня холодно, иронично и даже раздраженно: «Ну, и что вы хотели бы от меня?». Когда я объяснил, спросил: «Ну так что — будем пробоваться?». — «Нет, — говорю, — завтра же, минуя Питер, выезжаем в Петрозаводск и начинаем работу». После паузы он сказал: «Понимаю. Тактически это совершенно правильно».

Наша съемочная группа встретилась в Петрозаводске, где в обыкновенной квартире — павильонов там не было — построили декорации и начали снимать. При этом все мы чувствовали себя заговорщиками, которые делали нечто запретное.

— Вам сложно было с ним работать?

— Не секрет, что у Олега была слава скандалиста. И не только потому, что он выпивал, но и потому что был придирчив и к самому себе, и к окружающим, облекая свое недовольство в достаточно острую форму. Я побаивался, что у нас будут какие-то сложности, но все шло до самого конца съемок достаточно легко и замечательно. Жена Лиза внимательно за ним присматривала, — как бы чего не вышло! — но за все время работы Олег не выпил ни капли. Он жил этой ролью, по Петрозаводску ходил настоящий Зилов.

— В результате картину положили на полку...

— Напрямую ее не запрещали, просто говорили: «У нас пока нет повода, чтобы выпустить на экран». Как часто случается, после такой работы, которая была и наслаждением, и радостью, и страданием, вокруг Олега вдруг образовалась пустота.

Он чувствовал себя одиноким и опустошенным, особенно после того, как узнал, что картину придерживают. Очень терзался этим обстоятельством, равно как и тем, что у него нет работы подобного уровня.

Все происходило в разгар брежневской эпохи: драматургия в то время была вшивенькая и лживенькая, все вокруг — и большие, и м