PDA

Просмотр полной версии : Мужской разговор. Александр Невзоров



Kuki Anna
01.05.2012, 21:27
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/ad8327f-42.jpg

Ровно 25 лет назад на советские телеэкраны вышла остросоциальная программа «600 секунд», автором и ведущим которой стал ныне культовый питерский журналист http://www.bulvar.com.ua/images/1px.gif
Наиболее известный российский репортер, автор и ведущий культовой информационной программы «600 секунд», на протяжении шести лет выходившей на ленинградском-санкт-петербургском телевидении, депутат Государственной Думы четырех созывов Александр Невзоров пережил свой звездный час в 1989 году, когда одна из городских газет выпустила календарь «Самые популярные в мире ленинградцы»: на его обложке красовался Невзоров верхом на коне, а на обратной стороне — будущий мэр Собчак с зонтом.

Сегодня разменявший второй «полтинник» Александр Глебович считает свою работу в «600 секундах» чистой воды авантюрой и разбоем, только команда его в отличие от робингудовской шайки использовала не мушкеты и кривые ножи, а телевизионную камеру. Документы, которые они обнародовали, как правило, похищались, всяческими способами выманивались или покупались у ответственных лиц, и чем криминальнее были способы добычи информации, тем больше адреналина это сулило.

http://www.bulvar.com.ua/images/1px.gif
Дмитрий ГОРДОН
http://www.bulvar.com.ua/images/1px.gif
http://www.bulvar.com.ua/images/1px.gif
«Секундовцы» бесстрашно вламывались на закрытые объекты, тараня ворота «рафиком», на котором съемочная группа передвигалась по городу, и, например, однажды, чтобы попасть на мясокомбинат, переоделись врачами «скорой помощи». В другой раз Невзоров проник в крематорий в закрытом гробу, причем прямиком из морга, а когда понял, что его везут к печи, откинул крышку и предстал перед остолбеневшей публикой с телекамерой в руках (пока сотрудники крематория отходили от шока, репортер побежал открывать двери своим коллегам, ожидавшим снаружи). Эти кавалерийские набеги были на советском телевидении внове, они рушили привычные устои и дарили народу предвкушение какой-то новой, невиданной жизни. Простые телезрители на Александра разве что не молились: считали его неподкупным и всячески ему помогали, впрочем, усидеть в седле (или даже без оного) на гарцующей лошади оказалось гораздо легче, чем удержаться на гребне популярности, — человека, который в конце 80-х был любимцем ленинградской интеллигенции, в начале 90-х дружно предали анафеме. Случилось это после того, как Первый канал Центрального телевидения показал невзоровский фильм «Наши», где автор встал на сторону не добивавшихся независимости прибалтов, а сохранившего верность присяге вильнюсского ОМОНа. Маститые кинодокументалисты обвинили Невзорова в фальсификации, аудитория разделилась на «наших» и «не наших», а рейтинг программы упал вдвое — до 40 процентов.
Позднее сам Александр называл себя «идеологическим гладиатором», а вот прозревшие демократы переименовали репортера в Неврозова и обвинили в нездоровой тяге к крови и смерти. Пару газет опубликовали даже выдержки из истории его болезни, связанной с прохождением им медкомиссии «в связи с сомнением в психической полноценности и решением вопроса о пригодности к воинской службе». Чего там только не было: и случаи нанесения себе резаных травм, и попытки отравиться амитал-натрием, и увлечение наркотиками... Венчал все предварительный диагноз: шизофрения, психопатия, — с помощью которого несознательный 17-летний призывник от службы в армии откосил, хотя даже недруги не могли отрицать, что Александр безумно талантлив.
Не стану гадать, в какой момент мальчик-мажор, росший в 160-метровой квартире на Невском проспекте и закончивший элитную французскую спецшколу, повзрослел, но понимаю, почему, побывав во множестве горячих точек и увидев войну — не ту прилизанную, которой щекотали нервы обывателей, а жуткую, неприукрашенную! — Невзоров стал неуютно чувствовать себя в мире людей и бесповоротно предпочел им общество лошадей.
Да, работа каскадера (в юные годы он дань отдал и ей) оставила на нем серьезные зарубки: два оскольчатых перелома большой берцовой кости, разрыв мениска, сломанные ключицу, шесть ребер, лучевую и локтевую кости, и все-таки кони, по мнению Александра Глебовича, куда благодарнее человека. Надо ли удивляться тому, что сегодня мой собеседник готов, эпатируя обывателей, целовать им копыта и учить читать на латыни? Ну а еще Александр пропагандирует полный отказ от применения жестоких методов при обучении и выездке, причем делает это страстно и последовательно, как, собственно, и все, за что берется, и плевать ему на приклеенный оппонентами ярлык «лошадиного троцкиста».
Вот уже 19 лет он не выходит ежевечерне в телеэфир — в 93-м «Секунды» закрыли, да и Борис Березовский, у которого с 1994 по 1998 год пламенный Невзоров работал консультантом-аналитиком, перестал поздравлять его с днем рождения (видно, списал со счетов), однако у Александра Глебовича и сегодня есть адепты: люди, которые разделяют его взгляды на лошадей, а также ученики конной Школы «Nevzorov Haute Ecole» — преимущественно романтичные девушки 14-18 лет. Если им верить, брутальный и грубый на телеэкране, дома Александр Глебович — тихий отшельник, очень не любящий посторонних: в душу никого не пускает и дергать себя за ниточки, как марионетку, не позволяет.
Кстати, на недавних президентских выборах в России он был назначен доверенным лицом Путина, но закончилось это, как водится, большущим скандалом. Несмотря на свой обязывающий к сдержанности статус, Невзоров оскорбительно высказался в адрес церковных иерархов, которых кандидат в президенты как раз усердно обхаживал, и теперь, думаю, в следующий раз Кремль 100 раз подумает, стоит ли впредь с подобными предложениями к Александру Глебовичу обращаться.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/5e71bd4-47.jpg
Встреча в Питере с легендарным Жаном Полем Бельмондо, 1990 год
Фото «РИА

— Знаете, Саша, едва только я к вам сюда вошел, начал оглядываться по сторонам — черные стены и пол, лошадиные збруя, доспехи... Это, простите, офис, мастерская или что-то еще? Как вашу обитель назвать?
— Это всего лишь неразобранная декорация от прошлого фильма — очень жаль ее разрушать, перекрашивать или переделывать. Не поднимается просто пока рука, и время позволяет в таком виде это все подержать, но поскольку у нас всегда много площадок: в съемках я очень суетлив, хаотичен и изобретателен, — некую постоянную вкадровую мы устроили здесь, а вообще это помещение редакции.
— Знаю, что вспоминать о работе в программе «600 секунд» вы не любите, но как же без этого?
— Ну, я не то чтобы не люблю, просто ужасно устал от того, что и умные, и глупые, и талантливые, и бездарные — все (я имею в виду журналистов) меня о том времени спрашивают.
— Ну, еще бы: для целого поколения «600 секунд» — самый рейтинговый телевизионный проект, к тому же вошедший в Книгу рекордов Гиннесса...
— Это все правда, но меня-то за что мучить?
— Благодаря чему, на ваш взгляд, такой телевизионный прорыв стал в тот период возможен?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/7559460-50.jpg
Съемочная группа программы «600 секунд» прибыла на место преступления, 1990 год
Фото «РИА Новости»

— Масса факторов должна была, согласитесь, совпасть: и время, и мои способности, вероятно...
— Репортерские?
— Нет, репортерские способности — понятие весьма формальное, и не надо считать, что они предполагают наличие каких-то особых приемов или манер. В этом деле могут преуспеть рожденные в разные эпохи люди, которые наделены совершенно несхожими наклонностями и вызывают различный социальный эффект: единственно, что всем им необходимо, — это авантюризм, безжалостность, беспринципность, жестокость, храбрость и, в известной степени, жадность.
Всегда с сожалением объясняю, что когда нормальные люди приватизировали газеты, заводы и пароходы, я, дурак, бегал зачем-то по баррикадам — до сих пор простить себе этого не могу. Нужна, иными словами, некая сумма человеческих качеств, которая позволяет в информационном поле разбойничать, — при этом, естественно, в голове не должно быть никаких глупостей про общественное благо, никаких принципов, никаких попыток даже самому себе рассказать, что все это делается во имя какой-то высокой цели. Отнюдь! — тогда это может быть успешно.
— «В ту пору, — признались однажды вы, — я был наглым, авантюрным, безжалостным, циничным, хитрым, продажным журналистом»...
— Конечно, но это высказывание, подозреваю, кем-то откорректировано. Все-таки журналистом я себя никогда не называл, в лучшем случае — репортером и вообще от профессии журналиста всегда очень тщательно дистанцировался.
— В эпоху «600 секунд» много жути вы насмотрелись? Не бросало вас в пот при виде крови, трупов и расчлененки?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/1b8a11d-51.jpg
Александр родился в Питере, рос в 160-метровой квартире на Невском, воспитывался матерью, его дед — генерал МГБ. На телевидение Невзоров попал в 1983 году. Работал каскадером, учился в Московской Духовной Семинарии, был отчислен с четвертого курса

— Все это жутью я не считаю — да, не считаю! — и тем отличаюсь от остальных, которые, надев огромные розовые тапки, сидят на огромных розовых диванах и смотрят телевизоры ярко-розового цвета. Они к своему декоративно-квартирно-придуманному, условному миру привыкли и не понимают, что реальная жизнь совершенно другая, — им она кажется почему-то жестокой, кровавой, кошмарной. Публике этой в голову не приходит, что весь розовый гламур и вся цивилизованщина стираются (плюнув на палец, проводит им по столу) одним прикосновением пальца войны или...
— ...цунами...
— ...или вшивого какого-нибудь реактора, и когда вокруг все рушится, люди, выращенные в розовой оранжерее, воспринимают это куда тяжелее, болезненнее, даже смертельнее — они зачастую оказываются к таким ударам судьбы не готовыми.
— Вам угрожали часто?
— А что толку подсчитывать-то? — я же не барышня, чтобы вести дневник: «17 апреля мне угрожал такой-то...» — не помню я этого.
— Но угрожали?
— Дак я ведь, когда в репортерскую профессию шел, понимал прекрасно, что может с ней быть связано. То, что какого-то корреспондента побили или толкнули, удивлять не должно: все это в комплект профессии входит, и жаловаться журналисту на то, что он избит, обстрелян или угодил за решетку, — все равно что солдату сетовать на свист пуль. Никто никого в репортеры не гонит: иди класть асфальт — там будет спокойно и уютно.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/977523a-52.jpg
«600 секунд» пользовались бешеной популярностью у телезрителей, хотя сам Невзоров в одном из интервью вспоминал, что ему «очень стыдно за эпоху «Секунд»

— Ну, угрожали — ладно, но на вас ведь и покушались неоднократно: однажды даже грудь прострелили. Что это была за история?
— Нормальная абсолютно история, в которой я полностью был не прав, а задетый мною человек поступил красиво и мудро. Сейчас, кстати, мы в очень хороших с ним отношениях.
— То есть вы знаете, кто это сделал?
— Конечно.
— А как само нападение происходило — вас где-то подстерегли?
— Это история долгая и для меня неинтересная, поскольку не самая лестная — в той ситуации я действительно, как свинтус, себя повел.
— Круто, однако, было пулю в грудь получить?
— Поскольку тогда в меня первый раз какое-то железо попало, я хорошо запомнил, что почувствовал. Сперва вяжущие ощущения возникли, онемела гладкая мускулатура предплечья и часть груди, потом толчковая, пульсирующая боль началась, а позже, когда стал анатомом, все это проанализировать смог.
— Анатомом? Вы и это попробовали?
— Я являюсь членом Всероссийского научного общества анатомов, гистологов и эмбриологов — в Петербурге курирую анатомические экспозиции Военно-медицинского музея Министерства обороны и выставку под названием «Тело человека: мертвые учат живых», которая открыта сейчас в культурном центре «Толстой Сквер». К слову, если в Питере минутка свободная выдастся, мотанитесь туда — это того стоит.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/14457a4-53.jpg
С Геннадием Зюгановым в Государственной Думе. Как депутат Госдумы четырех созывов Невзоров, по его словам, вошел в Книгу рекордов Гиннесса — «потому что Непосредственно присутствовал всего на четырех заседаниях»
Фото «РИА Новости»

— Люди, которые препарируют человеческое тело: и анатомы, и патологоанатомы, — становятся нередко философами: вас эта участь тоже постигла?
— Нет, и думаю, что вы, несмотря на все мое к вам уважение, здесь не совсем правы. Честно говоря, особых философов среди анатомов я не видел, но почти каждый философ древности был анатомом. Я уж не говорю про художников, про многих писателей, продолживших дело Рабле (пионера научной анатомии, который одним из первых в Европе производил на своих лекциях вскрытия трупов. - Д. Г.).
Дело все в том, что патанатомией я вообще не занимаюсь, потому что это очень узкая дисциплина, которая выясняет причины смерти, — анатомия, исследующая причины жизни, гораздо важнее и интереснее. Для меня вообще загадка, как можно на свете жить, не понимая, из чего же мы сделаны, как устроены, и даже боясь заглянуть в себя или в кого-нибудь другого глубже, чем на миллиметр, гарантированный гламуром. Большинству все гладкое, опять-таки розовое, причесанное, напомаженное подавай, и не дай Бог увидеть хотя бы первый слой подкожных мышц.
Вообще, анатомия полностью лишает человека всяких иллюзий — если это считать философией, то я, так и быть, согласен, хотя к сторонникам и поклонникам данной сферы деятельности не отношусь. Анатомия и философия — разные вещи: первая — точная наука, вторая — умение придать невнятность практически всему.
— Вы рассказали, как железо попало в ваше тело впервые, — испытать это еще не раз довелось?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/5bb3744-54.jpg
С председателем Верховного Совета СССР Анатолием Лукьяновым, который в ноябре 1991 года проходил по делу ГКЧП как обвиняемый.

— Случаи были всякие — я же на разных войнах бывал, массу пережил приключений и к этому опять-таки отношусь нормально, как к чему-то, что к новым, острым ощущениям прилагается в комплекте.
— Я же говорю: вы философ...
— Отнюдь: слово «философ» точно не обо мне.
— Сегодня такая программа, как «600 секунд», в принципе на российском телевидении возможна?
— Сложный вопрос... Понимаете, в тот момент не только власти не было, но и безвластия...
— ...а также понимания, что нас ждет дальше...
— ...и поэтому никто останавливать меня не решался. Всерьез, разумеется, то есть были, конечно, какие-то попытки, которые мне же на пользу шли, — я их легко перепрыгивал, как пудель загородочку в известной забаве. Дело в том, что среди тех, кто сейчас в Кремле, есть блестящие, умные ребята, но в отношении политики чувство юмора у них отсутствует категорически. С этим там очень плохо, плюс они, как безумные алхимики, стремятся все какую-нибудь так называемую национальную идею раскопать, в своих кремлевских лабораторных колбах ее вывести, а она не выводится.
Национальная идея вообще искусственно не выводится никогда, в России тем более — ей, я подозреваю, на нашей почве прорасти не дано, поскольку мы научились ненавидеть идеологию так, как ни один другой народ в мире. Мы ненавидим ее тайно, явно, скрыто, открыто — по-всякому и любую, причем прежняя, большевистская, как ни странно, искусственной не была. Она была позорной, порочной, кошмарной — какой угодно, но образовалась достаточно естественно, как результат...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/e4cdc21-55.jpg
Заместитель председателя Государственной Думы России Александр Венгеровский, лидер ЛДПР Владимир Жириновский и Александр Невзоров, 1994 год
Фото «РИА Новости»

— ...социального неравенства...
— ...того насилия и той дикости, которые творились у нас до 17-го года, поэтому считать, что революцию в России совершили три еврея, которые пришли со ржавыми маузерами и постреляли великую святую православную Русь, было бы сильным преувеличением.
— Не три — чуть больше...
— Надо понимать к тому же, чем революция 17-го года была. Речь не о том, кто ее оседлал, кто ею воспользовался и распорядился ее плодами, — мы говорим о том, что это был прежде всего колоссальный по мощи, неслыханный взрыв ненависти народа к порядку управления, к лицемерию, к подлости, к глупости власти и идиотизму конструкции, в которой все жили, поэтому весь народ так или иначе в этот омерзительный, страшный, тем не менее абсолютно закономерный и, в общем-то, оправданный процесс включился. Рисуя сейчас сусальную Русь до 17-го года...
— ...с ангелом-царем Николаем II во главе...
— ...этот фактор совершенно мы забываем. Я даже не буду конкретизировать, но то, что тогда кровоточило, сейчас заросло благополучно маразмом, который сверху еще и позолочен, еще и тщательно накрыт флагами генерала Власова, который во время Великой Отечественной войны в этот бедный Советский Союз банду уголовников и изменников Родины привел, — сейчас все это воспринимается как нечто невероятное.

Kuki Anna
01.05.2012, 21:28
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/83d4572-56.jpg

— Вам не кажется иногда, что национальная идея России — построить для начала элементарные туалеты на трассах?
— Я про национальные идеи не думал, а туалеты вполне реальны, потому что они — следствие общего, скажем так, повышения уровня цивилизованности во всем мире. Когда-нибудь этот уровень поднимется и у нас — не забывайте, что Россия была задержана в интеллектуальном развитии почти на 700 лет, и это не слова, не какое-то мое вольное или вздорное мнение. Давайте проанализируем: первый университет в Европе — Болонья, 1088 год, а в России — Санкт-Петербург, 1724-й год. К сожалению, эти факты, эта простая и грубая цифирь все по местам расставляет, потому что наличие университетов весьма красноречиво, а их отсутствие свидетельствует о том, что насильственно, по глупости либо чтобы облегчить себе жизнь в России ростки интеллектуального развития достаточно долго искореняли, за что мы все сейчас и расплачиваемся.
Понятно, что Русская православная церковь очень тщательно свою территорию охраняла, ибо понимала: в случае прихода любой цивилизации, любого просвещения ее рынок окажется под угрозой. Ради наживы священнослужители всегда были готовы на все, им были совершенно безразличны судьбы нации, глобальнейшие вопросы: главное — продавать свечки. Сейчас уже ясно, что за 70 советских лет коммерческую жилку они не утратили и также идут на все ради того, чтобы обеспечивать доход своим свечным заводикам, производителям лампад и всяких картинок, а тогда церковь диктовала свою волю.
Вот нам не без гордости говорят, что в России не было инквизиции. Неправда, была! — об этом замечательно пишет великолепный советский историк-религиовед Ефим Грекулов. Существует тому масса свидетельств, включая церковные — типа Стоглавого собора, но инквизиция у нас так не свирепствовала по простой причине: грамотных было в 10 раз меньше. Чтобы еретиком стать, надо прочесть хотя бы одну книжку, а они в России всегда были недоступны...
Да, у нас был большой объем и рукописных книг, и книгопечатания, но это были октоихи, требники, четьи-минеи, псалтыри, молитвословы — у нас не было вообще не то что философской, но и естественно-научной литературы. В 1543 году Андреас Везалиус (естествоиспытатель, основоположник анатомии. - Д. Г.) составил уже полный анатомический атлас человека, который современен и сейчас, а у нас в то время вряд ли можно было найти что-нибудь, кроме октоихов, требников, четок, бесконечных земных поклонов и немощеных тротуаров. Спасибо еще Петру Алексеевичу I, который все-таки взял и все это переворотил, потому что иначе ХХ век мы с вот такими бы встретили бородами...
— ...в посконных портках...
— ...и очень всем окружающим нас удивленные.
— В январе 91-го года вы сняли о событиях в Вильнюсе героизировавший бойцов Вильнюсского ОМОНа документальный фильм «Наши», за что вам досталось тогда на орехи от демократов. Не жалеете сегодня о том, что заняли такую позицию?
— Нет, я никогда ни о чем не жалею — рефлексия и раскаяние, угрызения совести мне не присущи, вот с этим, пожалуйста, не ко мне. Картину ту делал я абсолютно искренне, и происходило это, наверное, потому, что в то время у меня еще были иллюзии относительно так называемой Родины и так называемого патриотизма.
— Движение «Наши», которое уже несколько лет существует в России, названо так благодаря вашему фильму?
— Да, один кремлевский дядечка, которого я очень уважаю, как-то мне позвонил и сказал: «Глебыч, ты же все равно им не пользуешься — отдай название». Я: «Да бери, на фиг!».
— Дядечка этот — Сурков?
— Это ваше предположение.
— Ваш дедушка, если не ошибаюсь, был полковником НКВД...
— Ну да! (Разочарованно). Обижаете...
— Генералом?
— Конечно, только не НКВД, а МГБ — тогда эта служба Министерством государственной безопасности называлась. (В биографической книге Ивана Иванова «Жизнь замечательных россиян. Александр Невзоров» Невзоров-старший описан так: «Отчаянно смел! В полковничьих погонах сокрушал банды «лесных братьев», хаживал на литовцев врукопашную, лично руководил операциями и дрался во всех драках, которых много было в 1946-1955 годах в Литве. Ходили слухи о его беспримерной жесткости под Каунасом во время нападения «лесных братьев» на эшелон, в котором транспортировались пленные. Именно Георгий Владимирович Невзоров отдал приказ накрыть эшелон орудийным огнем». - Д. Г.).
— Ваша мама в знак протеста против позиции деда не поддерживала с ним, говорят, отношений и даже не пришла на его похороны — вы же, напротив, с дедушкой были очень близки и из уважения к нему с мамой порвали...
— А вы знаете, друг мой... (Пауза). При всей моей симпатии к вам я в эту зону вас не пущу: то, что касается глубоко личной жизни и сложных взаимоотношений с родственниками,— закрытая тема. Не обижайтесь, просто не допускаю туда никого.
— Бытует мнение, будто вам потому в перестроечные годы столько было дозволено, что, учитывая такое родство, вы плотно контактировали с Комитетом госбезопасности и работали под его прикрытием — так это или нет?
— И да, и нет. Понимаете, если спросить, например, у президента России, с Комитетом государственной безопасности он контактирует...
— ...он, безусловно, ответит: «Да!»...
— Если спросить...
— ...у премьер-министра Путина — дважды «да!»...
— ...то же самое скажет, а если вы зададите этот вопрос балерине, то в советское время, скорее всего, было «да», а сейчас — «нет».
Тогда эта структура пронизывала совершенно все, но считать, что человека это как-то компрометирует, я до сих пор не могу. Было взаимовыгодное и чертовски интересное сотрудничество — там блестящие люди работали.
— Комитет, значит, о том, чем вы занимаетесь, знал и некоторые вещи с его представителями вы согласовывали?
— Практически нет. Бытовые или собственные пристрастия, при всей их тенденциозности, не согласовывал никогда, но когда началась серьезная каша, когда уже разваливался и трещал буквально по швам Союз и стало понятно, что нужно мобилизовывать всех и вся, наши отношения, скажем так, потеплели и мы сблизились...
— Вы снимали в Нагорном Карабахе, Прибалтике, Югославии, Приднестровье, участвовали во многих локальных вооруженных конфликтах, а зачем нужно было лезть в самое пекло — это мужское такое испытание вроде инициации или хотели в себе разобраться?
— Ну, сейчас-то я с умным видом могу говорить, что постигал, изучал таким образом жизнь, а тогда повиновался только азарту, чувству конъюнктуры и любви к войне, потому что эта штука — страшный наркотик. Тот, кто побывал на одной войне, поедет — уверяю вас! — на вторую, на третью, на четвертую, на пятую, и не случайно у нас в России целое поколение появилось русских наемников — «диких серых гусей», как они сами себя называли, которые прошли все от Хорватии до Абхазии, Литвы, Приднестровья. Почти всех их, увы, поубивали (великолепные были ребята!) плюс к этому войны еще были достаточно доходным делом.
— Я читал, что во время этих локальных конфликтов вы были дважды ранены и один раз контужены...
— ...всяко бывало...
— ...а еще трижды добровольным заложником становились...
— Глупости эти я до тех пор делал, пока у меня еще сохранялись иллюзии в отношении общества, в котором живу.
— Неужели вы в справедливость верили?
— Нет, полагал просто, что благодаря моему участию может что-то существенно измениться, к тому же, когда видишь такое количество робких людей, которые не решаются сесть в машину к террористу с бомбой или не рискуют передать себя в заложники взбунтовавшимся зекам, прекрасно понимаешь, что...
— ...кто-то должен?
— Нет, дело не в этом. Ты же не зря читал в детстве книжки, не зря под влиянием таких персонажей, как спартанский царь Леонид из рода Агидов или все герои Плутарха, воспитывался...
— В 91-м году вы поддержали путч ГКЧП...
— «Поддержал» — не то слово: я был одним из его организаторов. (Биограф Александра Иван Иванов считал, что только глубоко верующему Невзорову «могла прийти в голову мысль рекомендовать объявить ЧП в день Преображения 19 августа». - Д. Г.).
— На этом остановимся, если можно, подробнее — что значит «одним из организаторов»?
— Нас, если честно, было там много, потому что идеологическую поддержку ГКЧП искал очень честно, тщательно, скрупулезно, и практически вся тогдашняя патриотическая... Не умею употреблять слово «элита», но вы поняли, что я имею в виду, да? Короче, редакторы ведущих газет...
— ...типа «Советской России»...
— ...генеральные директора, управляющие крупных телекомпаний — грубо говоря, все «наши» в этом деле были.
— Хотите сказать, что знали о том, что планируется, задолго до 19 августа?
— Конечно, и очень этого ждал.
— Михаил Сергеевич тоже о предстоящем перевороте был, на ваш взгляд, в курсе?
— Это мне неизвестно.
— Вы сожалели о том, что путч провалился?
— Это стало для меня огромным личным горем. И моим поражением тоже.
— В 93-м году вы поддержали защитников Белого дома, которых расстреливали из танков, — их поражение тоже как личное горе восприняли?
— Тогда все было еще веселее, потому что меня к тому моменту уже схватили. Я вел к Москве остатки рижского ОМОНа и чеченцев...
— Вы вели?
— Конечно, однако под Зеленоградом нашу колонну остановили, и в результате непродолжительных, но энергичных действий я оказался в кутузке и провел в камере достаточно долгое по масштабам событий время. В общем, как потом выяснилось, заарестовали меня раньше, чем что-то успел натворить.
— О первой чеченской кампании вы сняли два фильма: документальный «Ад» и художественный «Чистилище» — как думаете, кому и зачем эта война понадобилась и была ли она вообще нужна?
— Она, безусловно, была нужна: прежде всего для того, чтобы Чечня научилась уважать Россию, а Россия — Чечню, чтобы Москва могла убедиться, до какой степени неукротимый и храбрый народ чеченцы, какие офигительные они солдаты и чтобы в Грозном поняли, что Россия необычайно как империя тяжела, грузна и неотвратима. Дело в том, что какое-то уважение у чеченцев может вызывать только сила: военная, разрушающая и идеологическая — та, которую ощутили они на себе...
— России Чечня нужна?
— Вот тут ничего вам сказать не могу, потому что вопросы политики и геополитики давно меня волновать перестали.
— Ну а Чечне Россия?
— Это тот же вопрос — те же самые, как говорится, яйца, только вид сбоку (не знаю, известно ли у вас в Украине такое выражение, но в России оно необыкновенно популярно). Ну хорошо, давайте, чтобы сохранить приличия, скажем не «яйца», а «тестикулы» (смеется).
— Вы повидали в Чечне много жестокости?
— Я не называю словом «жестокость» то, что немножко контрастирует с розовой квартирной жизнью, — для меня это всего-навсего естественные проявления человеческой природы, которые мы почему-то камуфлируем некими словами, понятиями. Вообще, такое поведение для приматов типично, мы безумно конфликтный и агрессивный вид — не знаю животных, которые могли бы тягаться с нами по количеству внутривидовых убийств, в том числе и совершенно бессмысленных. Из 24 миллиардов людей, которые жили на этой земле, 14 миллиардов было убито, и это не мои фантазии, а результат очень интересных и точных, на мой взгляд, подсчетов английского математика Грэма Таттерсола.
— Вы для себя ответили на вопрос: кому была нужна чеченская война?
— А я им и не задавался, меня он совершенно не интересовал. Это была моя война, мой рубеж, мой этап — то есть очень важное в моей жизни событие: благодаря ему я, наконец, многое понял и от многих иллюзий избавился.
— Ленинград вы любили?
— Понимаете, я всегда пытаюсь понять, какой смысл вкладывается в слово «любовь», ведь даже издатели журнала «ХХL» считают, что о ней пишут. Вот если речь о такой любви, поверьте, на весь Ленинград меня не хватило бы, а если имеется в виду какая-то возвышенно-отвлеченная... Какой Ленинград? Картиночный, с мостиками и шпильчиками? Его очень трудно любить, потому что этот город мало приспособлен для жизни. Он был задуман как декорация некой европейской реальности, а, как вы знаете, ни один нормальный человек никогда оборотную сторону декорации не красит, и вот эта неухоженность исподней стороны — грязной, прогнившей, источенной, как жуткими червоточинами, ходами коммуналок с рыжими ржавыми страшными трубами и просевшими подмытыми фундаментами — тоже правда. Этот город можно жалеть, ему можно сострадать, можно быть привязанным к нему, но любить? Нет и еще раз нет!
— Санкт-Петербург Ленинграда лучше?
— А никакой разницы я не вижу — это всего-навсего чуть-чуть отполированный Ленинград (я не могу сказать — умытый). Фасадно, внешне Ленинград никогда грязным городом не был, и, честно говоря, никакого смысла в перемене его названия я вообще не вижу.
— Вас связывали непростые отношения с первым всенародно избранным мэром Ленинграда-Санкт-Петербурга Анатолием Собчаком, а что это был за человек?
— Как я теперь понимаю, фанфарон, врун, дебошир...
— Дебошир?
— Конечно — и в политическом, и в расхожем смысле слова тоже, но при этом он был наделен широкой душой, храбростью и благородством — в общем, мужик потрясающий.
— Для вас его смерть — загадка или вы знаете, как это случилось?
— На тот период я как бы из своего всезнайства несколько выпал и об обстоятельствах его кончины осведомлен плохо — знаю просто, что во время нашей войны с ним Собчак вел себя по отношению ко мне совершенно удивительно, потому что теперь, уже хорошо представляя рычаги, которыми он располагал, прекрасно понимаю: достаточно ему было моргнуть, и проблема «Невзоров» перестала бы существовать, но он честно вел эту войну, вставая постоянно в полный рост и подставляя себя под мои плевки.
— А плевали вы сильно?
— Ой, ужасно! — я же очень азартный. Насчет подраться — это...
— ...только дай
— Да, причем я еще и упертый и в любой конфронтации иду, к сожалению, до конца. Теперь-то мне ясно, до какой степени он был молодцом...
— Как человек, знавший Собчака, как телевизионщик, в конце концов, вы наблюдаете за телевизионной и прочей карьерой его дочки Ксении?
— Она уже что, кончила школу?
— Да, с успехом...
— Серьезно? Ну, может быть... Кстати, уже лет-то прошло прилично, но я ничего не слышал о ней, вообще.
— Долгое время вас связывали довольно близкие отношения с Борисом Абрамовичем Березовским — в течение пяти лет вы были его советником...
— Угу!
— Что же вы можете о Березовском сказать?
— О каком из них? Обличий там много: Березовский-политик, Березовский-интеллектуал, Березовский-жадина, Березовский-прохвост, Березовский-умница — и все это один и тот же Борис Абрамович. Конечно, изначально он был слишком интеллектуален для того, чтобы заниматься в России политикой.
— Надо попроще быть?
— Да, в России интеллект и политика — вещи совершенно несовместимые. Не говорю о том, что ты приходишь, например, в какие-то правительственные учреждения и понимаешь, что оказался в неком волшебном заповеднике жлобов, — нет, я не хочу этого сказать, но вы меня можете так понять, — да? — а я не смогу ничего возразить. Борис Абрамович с его утонченностью и с его интеллектуальными стратегемными конструкциями был не просто на фоне тогдашней российской политики нелеп, а абсолютно идиотичен. Сейчас мы с ним уже давно не общаемся, но у него там, насколько я понял, ПГМчик начался.
— ПГМчик? Что это?
— Православие головного мозга — когда, к сожалению, это у кого-то начинается, общение с ним я прекращаю.
— Сегодня все руководство России из вашего города, многих вы, наверняка, хорошо знаете, а что о правящем тандеме — вот, модное слово какое ввернул! — думаете?
— Да ничего я не думаю. Путина чрезвычайно уважаю — прежде всего как разведчика, а второго парня совершенно не знаю, но сейчас они мне не нравятся оба, потому что очень распустили попов.
— Четыре созыва подряд вы были депутатом Государственной Думы России — немало, однако...
— Я даже вошел в Книгу рекордов Гиннесса, потому что непосредственно присутствовал, по-моему, всего на четырех заседаниях.
— Неплохо! — сидение в зале не для вас явно...
— Как выяснилось, совершенно не для меня, правда, потребовалось четыре раза пробовать, чтобы убедиться в этом как следует, но как только депутатам запретили использовать мигалки, смысл парламентаризма в России был на этом исчерпан. Настоящий парламентаризм расстрелял не Ельцин из танков, а этот... Не помню, кто был премьером, который постановление о запрещении мигалок подписал (Михаил Фрадков. - Д. Г.). Все, после этого никакой содержательной части в парламентаризме уже не осталось.
— Политикой вы не занимаетесь нынче совсем?
— Нет, она вообще меня не интересует.
— И, судя по всему, не интересовала — только мигалки прельщали?
— О, ну конечно.
— Вы сожалеете о том, что Советский Союз развалился?
— Чтобы сожалеть, надо воспринимать все серьезнее, нежели сегодня воспринимаю я. Когда-то благодаря удивительным событиям в моей жизни я оказался учеником Льва Гумилева, поэтому определенное понимание и знание истории — и очень неплохое! — у меня есть, и теперь, видя крушение империй, осознавая необходимость этого, понимая, сколько судеб гибнет под руинами и сколько взлетов возможно на этих развалинах, уже ни о чем не сожалею. К тому же не могу сказать, что меня это как-то задевает лично, но Россия поразительно умеет даже своим самым верным детям мстить, пакостить, не платить долгов, зажиливать причитающиеся награды, в том числе и выписанные на передовой в Грозном...
— В том числе и вам?
— Разумеется. На передовой в Грозном генерал Рохлин выписал мне орден Мужества, который чиновники Министерства обороны потом зажилили, и вы знаете, все в совокупности, вот это видение того, с какой радостью Россия пожирает своих детей, — причем не потому, что голодна, а просто потому, что они оказались рядом в минуту, когда у нее случайно двигаются челюсти...
— ...рефлекс...
— (Смеется) ...избавило меня от каких бы то ни было иллюзий и от какого бы то ни было патриотизма в сегодняшнем смысле этого слова. Патриотизм ныне — безопасное и модное хобби (в России, по крайней мере), а когда это было опасно и немодно, я что-то не припомню ни одного из этих патриотов ни в окопах Приднестровья, ни в осажденном Белом доме в 93-м году, ни еще раньше — в 91-м, в дни ГКЧП, — вообще не помню.
— Банальный вопрос: Россию вы любите?
— С учетом всех тех характеристик, которые только что дал, ответьте, пожалуйста, на этот вопрос сами.
— На ваш взгляд, нынешняя Россия с ее политическим укладом, со всем, что в ней происходит, перспективы имеет?
— Да, конечно, — как только преодолеем отставание (имею в виду 700 лет задержки интеллектуального развития), у нас все будет в порядке.
— Каким вы видите сегодня ближайшее российское будущее?
— Оно тоскливо, неопределенно, хаотично, порвано на клочки Кремлем и анти-Кремлем, нелепо, грязновато и одновременно наполнено очень хорошими людьми, в том числе и в Кремле. Никаких особых, скажем так, качественных перемен я не жду — подозреваю, что и никто не ждет.



Киев — Санкт-Петербург — Киев

Kuki Anna
01.05.2012, 21:39
— От людей переходим теперь к лошадям...
— А вы уверены, что на эту тему можете поддерживать разговор?
— Нет, я уверен, что буду вас слушать...
— Ну, тогда хорошо.
— Знаю, что вы не просто обожаете лошадей, но и являетесь крупным знатоком в этой области...
— Не скажу, что слово «обожаю» здесь годится, — для меня это прежде всего объект исследования и изумительный рассказчик.
— Лошадь?
— Конечно — она, как никто другой, может рассказать нам о человеке, потому что, начиная интересоваться взаимоотношениями лошадей и людей, мы видим, насколько они омерзительны. На протяжении многих тысячелетий все в них было основано только на страхе и боли, потому что коню засовывается в рот железный инструментарий, с помощью которого всадник воздействует на пять или шесть из 12-ти черепных нервов. За счет близости мозга и того, что затронуты наиболее чувствительные ветви лицевого, тригеминального и прочих нервов, возникает эффект нейрокраниального шока и лошадь как бы «слушается», и параллельно с этим создана масса легенд о боевых скакунах, которые выносили каких-то командиров с поля боя, — большего бреда, уверяю вас, выдумать невозможно...
— Не выносили?
— Нет, просто лошадь бежала оттуда, где ей было страшно, и если какой-то командир к ней в тот момент цеплялся, это были его личные трудности (и то, чем он цеплялся, — тоже). На самом деле, бедная животина рассматривает человека ну примерно как вы бы смотрели на огромного взбесившегося муравья: она не считает его существом разумным, и гомо сапиенс всеми способами это подтверждает, тем не менее лошадь действительно очень интересный предмет изучения. Я не берусь утверждать, что в моих анатомических исследованиях какие-то розовые есть слюни или то, что называется обожанием, — если бы вы увидели меня с электроножовкой...
— ...о Боже, а она вам зачем?
— Ну, мне же доставляют периодически материал в виде голов, и для последующего обследования мозг извлекать надо. Я сравнительной нейроанатомией не занимаюсь и должен готовить себе препараты лошадиного мозга сам, потому что никто за меня это не сделает. Все, от начала и до конца, я выполняю своими руками.
— Для чего это вам?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/2d898fe-40.jpg

— Для исследования, если вас интересует, и гиппокампальных областей, и супра-маргинальной извилины, и того, что у людей называется зоной Брока. Это задняя треть нижней лобной извилины, она и у обезьян имеется, и у лошадей — у всех крупных млекопитающих, затем различные подкорковые структуры, но вам это слушать не скучно?
— Ничуть. Насколько мне известно, вы написали книгу «Лошадиная энциклопедия», а также сняли художественно-документальные фильмы «Лошадиная энциклопедия», «Лошадь распятая и воскресшая» и «Манежное лошадиное чтение», где вступаетесь за истязаемое человеком животное, но когда-то вы же начинали именно каскадером...
— ...конечно...
— ...и «баловались» трюками с лошадьми...
— Да.
— Было опасно?
— На самом деле ничего опасного там нет: 14 переломов в результате — и все!

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9f9a47b-41.jpg

— Действительно, ерунда. Вы однажды признались: «Всю жизнь я хотел заниматься только лошадьми — я и телевидением всегда занимался исключительно ради них»...
— Справедливые, вероятно, слова, хотя теперь понимаю, что интересом к человеку во многом обязан лошади, потому что, исследуя извечный конфликт между ними, пытался понять: кто же в этой мерзости виноват и действительно ли лошадь настолько примитивное создание, что обречено быть либо колбасой, либо чем-то подпопным, а человек — это нечто высшее и имеющее право жрать все и развлекаться со всем, что видит? В поисках ответа я начал не только эти отношения изучать, но и нейроанатомию, нейрофизиологию, а также анатомию лошади и прочее, что с ней связано, и теперь, неплохо все зная, с уверенностью могу говорить: у нее типовой для всех крупных млекопитающих мозг, который принципиального отличия от мозга человека не имеет. Некоторые различия, которые все же есть, касаются в основном геометрии расположения продолговатого мозга и ствола.
— Лошади, на ваш взгляд, лучше людей?
— Да нет...
— Но чему-то они все же вас научили?
— Во-первых, интересу к человеку, а во-вторых, умению учиться и массе качеств, при межвидовом общении очень полезных.
— После выхода на телеэкраны картины «Манежное лошадиное чтение» вы громогласно объявили: «Я научил лошадь читать и писать» — что же имели в виду?
— Лошадь не может, конечно, ни читать, ни писать — ни эволюционно, ни анатомически она к этому не приспособлена, но потенциал мозга у нее абсолютно такой же, как у любого крупного млекопитающего, поэтому способна этому научиться. Мы с вами тоже ведь — я так называемых приматов имею в виду, — перешагнув рубикон Валлуа, то есть когда масса нашего мозга превысила 800 кубических сантиметров, еще на протяжении по крайней мере двух миллионов лет были животными...
— Многие ими и остались...
— Нет, я имею в виду по стилистике поведения и отсутствию мышления.
— И я это имею в виду...

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/8a97842-43.jpg

— Нет-нет, вы сейчас весело так все обобщаете, но на самом деле мышление — достаточно искусственный процесс: не врожденный, а появляющийся под влиянием массы факторов. Мы вот не можем научить лошадь читать и писать, однако нам вполне по силам обучить этому ее мозг и создать некие условия, чтобы протестировать его возможности. Вот это будет, наверное, корректно, и поверьте, я очень много усилий потратил, особенно за последний год, для вычисления различных подсказок, которые могут идти от меня, и ситуаций, облегчающих моему коню Као чтение. В результате сейчас остаюсь при мнении, что где-то на 26-28 процентов это подсказочные моменты, но остальные проценты достаточно чистые.
— Сегодня многие богатые люди, любящие верховую езду, собственные конюшни заводят, а вы?
— У меня всю жизнь есть конюшня, но все, кто занимается нынче лошадьми, вообще не соображают, что делают. Поверьте, эти люди смертельно рискуют и собой, и лошадьми, и своими детьми, когда к животным их подпускают, потому что дети и лошади (имею в виду здоровых, естественно) совершенно несовместимы.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/6916542-45.jpg

Прокатные или спортивные, пораженные частым нейрокраниальным шоком, с больной спиной и поврежденным опорно-двигательным аппаратом — это одно, а здоровая лошадь — совершенно другое, и она для ребенка смертельно опасна: я это знаю, потому что школа моя ведет статистику всех смертельных, инвалидизирующих и других трагических случаев.
— Сколько в конюшне у вас лошадей?
— В данный момент четыре.
— Я знаю, что вы против конного спорта как явления и протестуете против негуманного обращения с животными...
— Не протестую, потому что понимаю прекрасно: конным спортом может заниматься либо умственно неполноценный, либо тот, кто не понимает, что делает. 99 процентов относятся ко второй категории: они всерьез убеждены, что заняты прекрасным спортом, хорошим делом, контактом с животными и вообще чем-то таким очень зеленым. Их в этом убеждает кошмарная шушера — навозные девочки, которые хозяйничают на конюшнях и для которых эксплуатация лошади прежде всего доход, но я как-то с лошадниками не контактирую и ими не интересуюсь — для меня это существа совершенно загадочные и запредельные.
— Поэтому вы заявили однажды: «Я за диктатуру лошадей и собак»?
— Фраза сильно вырвана из контекста, чего прежде за вами не водилось, — она, конечно же, была полушуткой.
— Вы совсем не едите мясо...
— ...и гайки тоже...
— Понятно, но от мяса-то почему отказались?

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/cd26291-46.jpg
Со второй женой Лидией и сыном Сашей. Лидия младше Невзорова на 15 лет, они вместе работают.

— Потому же, почему и от гаек, — несъедобно.
— Говорят, уже много лет подряд вы по утрам едите яичницу с помидорами...
— Яичницу из одного яйца, хотя теща, видя это, всякий раз мне напоминает, что яйца — продукт парный. Я просто как-то не ищу в еде ни развлечений, ни удовольствия, а что касается мяса, то, как физиолог, поедание фрагментов трупов не приемлю... Плюс к этому желудочной онкологии в ближайших планах у меня нет.
— Употребление мяса в пищу, по-вашему, кратчайший к ней путь?
— Да, и если кто-то такой целью задался, мясо весьма этому способствует.
— Вы, я читал, совершенно не ходите в рестораны...
— Ну почему же — хожу, только не вечером, когда там все пьют, гудят, пляшут и бьют друг об друга бутылки с шампанским: по воскресеньям я вожу ребенка в ресторан на мастер-классы по приготовлению пирожков — сейчас в Питере это страшно модно. Собирают множество детишек, и они в больших белых колпаках скалками (по этому поводу страшно счастливые!) делают пирожки с капустой.
— Это правда, что вы никогда не празднуете дней рождения?
— А я вообще всяческим праздникам как-то чужд.

http://www.bulvar.com.ua/images/doc/28ad477-47.jpg
С дочерью Полиной от первого брака — с первой женой Натальей Яковлевой Александр Глебович познакомился в церковном хоре

— Почему?
— Сам не знаю — видно, такой трезвомыслящий...
— Вы немножко затворник?
— Вообще-то, человека моей профессии назвать затворником трудно, но когда есть возможность затворяться, я ее, конечно, не упускаю.
— Жена Лидия — ваша соратница?
— Да, мы вместе работаем. Она изумительного ума — впрочем, как и большинство женщин, и, кстати, как нейроанатом разговоры об особой женской психологии или неких сугубо женских качествах всерьез не воспринимаю. Неоднократно мозг женщины и мозг мужчины были передо мной на секционном столе, и могу вас уверить, что слабым полом дамы только прикидываются, — они совершенно полноценные люди.
— Оказывается...
— Да, просто изобрели для себя ряд игр, в которые пытаются втянуть и нас, и претендуют на некую исключительность, но на самом деле, если два мозга перемешать, предварительно отвернув эксперта к стене, а потом спросить: какой из них женский и какой мужской? — ни один самый выдающийся нейроанатом или нейрофизиолог, уверяю вас, этого не определит. Ну, может, в четвертом слое коры плотность нейронов будет иной, но она и у мужчин может разниться.

Kuki Anna
01.05.2012, 21:41
http://www.bulvar.com.ua/images/doc/9dc9dc4-48.jpg
Полина с мужем-актером Сергеем Горобченко и сыном Александром.

— Жены вы намного старше?
— Сколько сейчас Лидке-то? Она очень молоденькая, разница в возрасте у нас большая (15 лет. - Д. Г.).
— Это, по-вашему, хорошо?
— Нормально.
— С дочерью Полиной от первого брака отношения вы не поддерживаете?
— Опять зона отчуждения между нами.
— Полина замужем за актером Сергеем Горобченко, который сыграл в «Бумере»...
— У меня он не снимался.
— Вы и с ним не общаетесь?
— Нет, там тоже, насколько я понимаю, ПГМчик, а я, как только все это вижу, сразу бросаюсь бежать, потому что тяжело мне. (Тем не менее своего сына молодая пара назвала Александром. В честь деда? - Д. Г.).
— Вы где-то признались, что вам нравятся крупные блондинки колхозного типа...
— Это было, подозреваю, еще до женитьбы — следовательно, более 20 лет назад, так что я все уже позабыл.
— Пройденный этап?
— Давным-давно. Посмотрите на меня — старый человек.
— У вас был нашумевший роман с актрисой Александрой Яковлевой, которая об этом впоследствии написала, — ее откровения вы читали?
— Нет, конечно, — я вообще по части литературы, которая может попасть мне в руки, очень разборчив.
— Вы допускаете, что однажды решитесь-таки описать всю свою непростую, но очень интересную жизнь?
— Нет, исключено. С учетом количества тайн, которые мне приходится в себе до сих пор хранить (вы же понимаете, в какую эпоху я жил и в каких событиях участвовал)...
— Тайн много?
— Да, правда, сегодня какие-то из них перестают таковыми быть и могут быть предъявлены, оглашены в том числе для того, чтобы публику позабавить, но подозреваю, что основной их массив так за семью печатями и останется.
— Вы и действительно были когда-то послушником в монастыре и исполняли партию баса в церковном хоре?
— Да, это так, но что касается послушания, подвиг меня на него юношеский протестный максимализм, никакой веры во все это, естественно, под собой не имеющий. Вы, правда, не сказали, в каком монастыре.
— В каком?
— В женском — теперь, подозреваю, всем все станет сразу ясно, и даже, смотрю, ваши спутники захихикали радостно и понимающе.
— Этак любой в послушники бы пошел...
— В общем-то, со скандалом я был удален оттуда некоторое время спустя, которого мне хватило, — будем называть вещи своими именами, а затем была уже совершенно другая история. Да, был певчим, потому что разбирался в сольфеджио и хороший имел голос, к тому же тогда очень много платили (по признанию самого Невзорова — 10 рублей за службу и 25-40 за «жмуров». — Д. Г.)...
— И не скажешь, что у вас бас...
— На самом деле, был второй баритон...
— ...временами переходящий в бас?
— Ну, нет — все-таки до настоящих басов, до контр-фа мне было далеко, но почему бы не заработать? Плюс это было дико увлекательно, потому что у нас в хоре сроду никаких ПГМнутых не водилось — это был сброд богохульников, разбойников и хулиганов. Не помню ни одного песнопения, куда бы мы какие-нибудь веселые и безобразные не вставляли словечки, а потом был другой контакт с церковью, потому что пришли 90-е и моим опытом решили воспользоваться. Тогда я курировал иерархов, которые могли влиять на исход референдумов, на победу ГКЧП — хоть на что-то, а поскольку церковь на тот момент стала...
— ...модной...
— Дело даже не в этом. Там АВушка — агентурная вертикаль — была очень хорошо выстроена, лучше, чем где бы то ни было, и мне пришлось уже совершенно в другом качестве сойтись близко со многими митрополитами, архиепископами и епископами. На тот момент не все, но большинство из них были великолепными людьми, которые играли очень сложную и чуждую для себя роль.
— С КГБ все работали?
— Расписываться за всех не могу: даже из тех, кого знаю, сотрудничали не все — некоторые начинали гулять сами по себе, ведь в их распоряжении были огромные деньги и колоссальные возможности, определенная власть, но большинство все-таки сохраняли верность присяге и служили самоотверженно, как, ну не знаю, в немецком тылу, — так же мужественно и артистично. За счет неформального общения с ними мне многое стало о церкви известно, и, кстати, среди тех иеромонахов и даже иеросхимонахов, среди митрополитов и архиепископов были гениальные актеры (это сейчас, чтобы епископом стать, надо другими немножко качествами обладать).
— Когда же произошло перерождение?
— Взрастать эта погань начинала уже тогда, но ее еще можно было прессовать, ведь в то время представители духовенства были либо чекистами, либо пидорами, а сейчас чекистов уже нет...
— В основном остались вторые?
— Это ваше, замечу, мнение.
— Вы говорите: «Общения с верующими я избегаю, потому что любая вера кажется мне полным абсурдом»...
— Ну, это немножко олитературено, просто я никогда в средствах массовой информации своего искреннего и четкого представления о вере не высказываю, потому что боюсь, что это будет обидно, и, уж извините, здесь свою традицию соблюду.
— Мы, значит, не узнаем, верующий вы или нет?
— Нет, я, конечно... (Пауза). Ну как вам сказать? Вот был такой замечательный человек по прозвищу Бульдог Дарвина (естественно, я говорю о Томасе Хаксли) — этот английский биолог прославился меткостью изречений. В частности, он говорил, что: «Я настолько скептик, что не исключаю возможности чего бы то ни было», так вот, я рассуждаю точно так же...
— Существования Бога, следовательно, вы не исключаете?
— Более того, вижу, что очень многие люди, опыт которых для меня важен и существование которых для меня бесценно (имею в виду физика Эйнштейна, основателя современной нейрохирургии Уайлдера Грейвса Пенфилда, множество анатомов русских и итальянских), до конца идеи бога (Невзоров настаивает, что писать это слово надо с маленькой буквы. - Д. Г.) не отрицали, но их бог — это некая предначальная разумная составляющая Вселенной, которая и породила Большой взрыв и расширение, — не имеет ничего общего с существом, которое через толпу бородатых жуликов вымогает, высасывает у старушек пенсии, а у впечатлительных бизнесменов — джипы.
Несмотря на то что я не исключаю возможности чего-либо, мне все-таки больше позиция Лапласа нравится — помните, да?
— Увы...
— Это величайший был астроном, который до сих пор во многих теоретических вопросах считается непревзойденным. Он был настолько прославлен, что однажды к нему в обсерваторию приехал Наполеон — четыре часа слушал Лапласа, его теорию о строении мироздания и взаимодействии небесных тел, что для неусидчивого, вертлявого и не любящего всякие умствования человека невероятно много. Когда же со взглядами ученого он ознакомился и даже кое-что понял, как позже написал Лаплас в своих дневниках, удивленно воскликнул: «Но я не вижу, где в этой концепции место бога!», на что астроном ответил: «Сир, я в этой гипотезе не нуждался». К тем же выводам, кстати, сейчас, в ХХI веке, пришел, как вам известно, гениальный ученый в инвалидной коляске Стивен Хокинг — в своих трудах по астрофизике он доказывает, что «божественного толчка» не было. В частности, он утверждает, что, поскольку существует такая сила, как гравитация, Вселенная могла создаться из ничего.
— Сегодня быть атеистом крайне немодно, поэтому их практически нет — все в основном верующие, причем некоторые — истово, а вот вы придерживаетесь на этот счет парадоксальных взглядов. «Атеист, — утверждаете вы, — это человек, который воспринимает все эти бредни всерьез, а я их всерьез воспринимать не могу. Ни про выяснение группы крови Микки Мауса, ни про Иисуса Иосифовича Христа — все это мне безразлично. Я говорю в данном случае про организацию — жадную, охамевшую, пытающуюся убедить меня в том, что она представляет здесь интересы какого-то сверхъестественного существа, и поэтому надо освобождать ее от налогов, отдавать ей антиквариат и недвижимость. На самом же деле, эти нестриженые, потешные, комически-костюмированные, жирные, похотливые дядьки не вызывают у меня совершенно никакого уважения»...
— Ни малейшего, и в данном случае цитата из контекста не вырвана и абсолютно точна. Хорошо зная русскую церковь, я, вероятно, имею право на свое о ней мнение: карьеры там в свое время не сделал (у меня же еще и период семинарии был!) из-за, скажем так, сложных взаимоотношений с... Это уже был хор семинарии, и, в общем, я не очень по ориентации подходил. Не буду рассказывать отвратительно скандальную историю, которая все это сопровождала... (В одном из интервью Невзоров уточнил: «Просто в один прекрасный момент меня перед выбором поставили: либо я должен рассмотреть вариант братской любви, либо...». — Д. Г.).
— Жаль, интересно было бы послушать. Может, рискнете?
— Нет, все-таки не буду. Давайте подождем лет 20, но, в общем, пострадал я из-за традиционной ориентации.
— Сегодня некоторые священники с болью говорят мне, что 80 процентов их коллег — гомосексуалисты, — вы с этим согласны?
— Поразительные ребята — где они, интересно, нашли 20 процентов других?
— Даже так?
— На самом деле, статистику я не веду, меня очень мало это беспокоит до тех пор, пока они занимаются своими молитвенными мероприятиями: бьют в бубны и барабаны, пляшут вприсядку, что-то едят (они же все время что-то жуют — то публично, то тайно). Понимаете, мне сложно говорить, какие они, но в свое время я стал даже невольным свидетелем минета в алтаре.
— Божественного?
— Как певчий, я, естественно, бегал на перекуры: в мороз на улицу идти совершенно не хочется, а в алтаре в стеночках за занавесочками есть ниши, из которых труба идет прямо на улицу, — это вытяжные шкафы, куда вешают кадила, чтобы те попусту не дымили, и если туда полувлезть, чтобы табаком не воняло, можно папироской слегка затянуться. Однажды курю свой «Беломорканал» и слышу предельно странные звуки, которых не должно было бы быть, — выглянув из-за занавесочки, я увидел картину, которая даже меня, стойкого и циничного, несколько удивила.
Теперь я таким вещам особого значения не придаю, понимаю, что это было нормальное и, вероятно, будничное событие, но я действительно видел церковную жизнь изнутри, и не надо думать, что низменные качества: пьянство, обжорство, блуд, похоть, педофилия, педерастия — присущи только православному духовенству. Отнюдь! — это присутствует везде, где есть люди, просто, сталкиваясь с духовенством, мы видим, что самого главного чуда — чуда изменения, преображения человека, который священнослужители декларируют, с ними не происходит. Оказывается, близость к любым идеям и таинствам абсолютно ничего не дает и не гарантирует, и если рассматривать веру как улучшатель человека, то извините, это, увы, не сработало.
— Наоборот...
— Да, мы видим, что эксперимент провалился, поэтому я всегда говорю: «Ребята, у нас до 1906 года, когда был принят закон о свободе вероисповедания, все в обязательном порядке были катехизированы, крещены, воцерковлены и причащены, так что же, революцию 17-го года совершали 11-летние дети? Нет, те самые крещенные, воцерковленные, катехизированные, причащенные...
— ...и немножко обрезанные...
— ...которые на протяжении тысячи лет воспитывались в духе христианского учения. Тем не менее они с большим удовольствием сбрасывали попов с колоколен и расстреливали у алтарей — значит, все эти манипуляции ни к чему не приводят, и с данным фактом надо просто смириться. Плюс мы же понимаем, что эта тысяча лет — ну, по крайней мере 700! — России дорого обошлась, и если вспомним, с каким унижением национального достоинства эта религия насаждена, становится понятно, почему она не прижилась. Она и не могла прижиться, потому что это все-таки мифология совершенно другой культуры.
Я с огромной симпатией и с уважением отношусь к любой культуре, для меня как для анатома и нейрофизиолога вообще понятия национальность не существует, но культура евангельского мифа целиком и полностью иудейская, и, не зная всех ее нюансов, его понимать невозможно. Нет, во всяком случае, на свете другого религиозного мифа, который был бы столь же интенсивно в национальные окрашен тона, — не случайно же главный его герой Иисус по профессии раввин.
В 11 местах Нового Завета ученики обращаются к нему: Равви, Раввуни, он имеет право учить и проповедовать в синагогах, что и делал в Кане Галилейской, в Капернауме, в Иерусалиме, и вот эту драматическую историю, которая целиком национальна, насильственно, огнем, кровью и унижением перенесли на славянскую почву. Ее очень долго и жестко насаждали, понимая, что она неплохой способ управления, и в какую-то минуту ситуация взорвалась, как вышедший из-под контроля реактор, — это доказывает, что желаемого симбиоза культур все-таки не произошло.
Христианство на нашей почве не прижилось, не стало своим, не является таковым и сейчас, хотя, когда я вижу повсеместное увлечение православием, думаю, что при Путине и Медведеве оно что-то вроде тенниса при Ельцине. Уверяю вас, если завтра во главе России встанет буддист, русская чиновническая братия немедленно побежит заказывать себе оранжевые сари, начнет примерять местечки для определенных знаков и будет косноязычно приветствовать друг друга словами: «Ом мани падме хум». Мы же знаем, насколько они проституированы и как мастерски и блистательно умеют подобные вещи делать, — конечно, эта мода на православие забудется, как страшный сон.
— Сколько иностранных языков вы знаете?
— В результате — один.
— Русский?
— Нет, латынь. Еще хорошо знал французский, и довольно долго, поскольку, когда лошадиным учился наукам, много приходилось во Франции жить, но язык, который не употребляется, которым не пользуешься, умирает весьма быстро, а вот латынь, поскольку это основной язык анатомии и вообще науки, как ни странно, не только не умерла, но и наоборот — стала для меня вторым родным.
— Мне очень интересна ваша дружба с выдающимся российским нейрофизиологом академиком Натальей Петровной Бехтеревой и замечательным ученым, поэтом и переводчиком, сыном Анны Ахматовой и Николая Гумилева Львом Николаевичем Гумилевым — фигуры настолько мощные...
— Признаюсь: мне, дурачку, как-то очень везло на учителей, потому что, когда спрашивают, кто меня военному делу учил, Александра Лебедя называю, с которым мы очень дружили, и Льва Рохлина, когда говорим об истории, вспоминаю своего учителя Льва Николаевича Гумилева, а когда о нейрофизиологии и нейроанатомии разговор заходит — Наталью Петровну Бехтереву, которая очень со мной сердита была, но и поразительно терпелива.
— Женщина с характером?
— О, не то слово: даже я по сравнению с ней — маленький, кроткий, мокрый цыпленок. Там не характер даже — характерище вселенских масштабов, однако, несмотря на то что я был в ее глазах сорванцом и, вероятно, балбесом, она относилась ко мне с огромной нежностью и терпимостью. Когда я захотел некоторые вещи понять, Бехтерева сказала: «Лучше не знать о предмете ничего, нежели черпать что-либо из научно-популярных книжек, — не смей это читать», и тут же какая-то книжка, с которой пришел, была выхвачена у меня из рук и передана домработнице с указанием отправить ее в мусорное ведро. «Если ты хочешь что-нибудь понимать, — твердила она, — три года тебе нужно будет зубрить и резать, зубрить и резать, зубрить и резать: только после этого у тебя появится шанс в чем-нибудь разобраться».
— Гумилев интересным был человеком?
— Я тогда не ценил его общество совершенно: для меня это был просто друг — очень изувеченный инсультом старичок с вечно не заправленной в домашние шаровары рубашкой, который после вильнюсских «Наших» позвонил в редакцию и скрипучим, послеинсультным голосом произнес: «Я тоже наш — приходите, мы вас накормим варениками».
Меня совершенно не интересовало, кто такой Гумилев, я понятия не имел...
— ...кто его родители, да?
— Все это было от меня абсолютно далеко, и если бы его квартира находилась где-нибудь на Охте или в районе Гражданки, я в жизни бы в гости к нему не пошел, но так получилось, что жил он через три дома от меня, и по вечерам, поскольку вел абсолютно холостяцкую жизнь, я начал просто заходить к ним ужинать, столоваться (они с женой это безобразие терпели и наши посиделки даже любили). Какое-то время спустя Лев Николаевич начал со мной заниматься, дарил свои книжки с дарственными надписями, которые я, не задумываясь, отправлял на чердак (несколько лет назад я проснулся в холодном поту, побежал туда и с облегчением обнаружил все в целости и сохранности).
Лев Николаевич научил меня очень многим вещам, хотя, конечно, как я теперь понимаю, благодатный материал некий увидел. Я же не придавал никакого значения тому, что это Гумилев — прозрение наступило, только когда он умер. Придя в Александро-Невскую лавру на похороны, я увидел там 10 тысяч человек, а когда меня протолкнули в первые ряды, встал рядом с еще не закопанной могилой и увидел почетный караул, министров, весь цвет тогдашней России — вот тут до меня потихонечку дошло, с кем я так непринужденно хихикал, курил «Беломор» и говорил о Таците и Тамерлане.
— Представляю, какая сумасшедшая популярность обрушилась на вас в пору ведения «600 секунд» — голова тогда не закружилась, звездной болезни не было?
— Не закружилась, потому что я полевой командир, а это особая категория людей — из тех, кто делит все тяготы с теми, с кем вместе работает или воюет, спит на сырой земле и заплесневелые ест лепешки. Я понимаю прекрасно: это лидерство продолжается ровно до той минуты, пока ты с бесконечным уважением относишься к своим соратникам, а умение держать голову вровень с головами своих операторов и редакторов очень помогает сориентироваться и в мире остальных людей тоже, поэтому ощущения собственной исключительности у меня никогда не было. В принципе, сказать можно все, что угодно, но доказательством этому служит то, что все, кто делал тогда «Секунды», работают со мной и сейчас. Кто-то, конечно, умер, но все, кого вы здесь, в редакции, можете увидеть, — секундовцы, значит, я все-таки умею себя вести.
— Значит, вы неплохой человек...
— Ну, я бы не стал такие ярлыки на себя вешать. Нет, не очень-то и хороший, и вообще, думать, что я хороший, не надо.
— Поклонницы вас в ту пору сильно одолевали?
— Ой, давайте об этом не будем — прошло уже все...
— Драматичная была страница?
— Нисколько.
— Но вспомнить хоть есть что?
— Я ничего не вспоминаю, поскольку уже более 20 лет женат.
— По телеэкрану вы не скучаете? Вернуться туда не хочется?
— Нет, совершенно. Нет!
— Это разве не наркотик?
— Для кого-то — возможно, а для меня не было наркотиком тогда и не является таковым сейчас, и на некоторые интервью (как вот, к примеру, на это) я соглашаюсь лишь в том случае, если предполагаю нестандартность вопросов и некую любопытную для меня интеллектуальную составляющую процесса.
— Это правда, что у вас дома нет телевизора?
— Да, как предмета, но не потому, что я такой умный, а потому, что таджики работали (смеется) — зашили гипсокартоном антенны, розетки и все остальное. Надо было либо все разбирать (а это опять грязь, шуруповерты, которые я ненавижу, и весь этот кошмар), либо просто-напросто никуда «ящик» не подключать. Он пару годиков постоял без дела, а потом, глядишь, вообще куда-то испарился.
— Вы не ощущаете себя без телевидения неполноценным?
— Нет, я как раз начал ощущать свою полную полноценность, потому что новости меня не интересуют.
— Ничего нового там для вас нет?
— Совершенно ничего, а если что-то, касающееся лично меня или моей работы, появится, я всегда узнаю об этом из каких-нибудь других, более авторитетных источников.
— Пожалуй, я вам последний задам вопрос: как вы думаете, почему на нынешнем российском телевидении нет гласности, демократии и свободы?
— Та-а-ак... (Пауза). Я просто ищу взглядом зеркальце — хочу дать его вам, чтобы вы посмотрели на сверхгнусное выражение своего лица, когда задаете вопрос, ответ на который прекрасно знаете и который могли бы дать сами.
— Какая блестящая у вас реакция!..
— Зеркальце-то дать? (Смеется).
— Нет, я и так представляю, какое гнусное отражение там увижу. По-вашему, к лучшему нынешняя ситуация изменится или нет?
— Хм, а зачем? Понимаете, выбирать надо одно из двух — либо определенная стабильность и крепкие власть и государство, либо хорошее телевидение. Сочетание того и другого невозможно, да и не нужно, и я не удивлюсь, если так называемый интернет тоже возьмут под колпак.
— Запросто...
— Я просто неинтернетный человек, у меня даже электронного адреса нет — живу как-то вне этого. Периодически мне что-то показывают, распечатывают, я даже могу кое-что прочесть, но сам туда лазить по кнопочкам не умею и учиться не хочу. Да мне и неинтересно это совершенно, но подозреваю, что и на эту столь свободную пока структуру должны двинуться танки и...
— ...артиллерия...
— ...а также ОМОН и все остальное, потому что сегодняшний интернет (хотя вижу я мало и, может быть, заблуждаюсь) напоминает мне телевидение 90-х. Тогда тоже казалось, что мы всегда будем, задрав нос, проходить мимо любых генеральных директоров ТВ, министров, президентов, и впредь будем по собственной воле устраивать митинги с бревнами и кострами на Чапыгина (на этой улице находится санкт-петербургский телецентр. - Д. Г.), а также руководить революциями и воззваниями ГКЧП или другой, противоположной структуры.
— Быстро же все закончилось...
— Мы мнили, что эта свобода неисчерпаема и неподавляема, так казалось не только мне, но и ребятам из «Взгляда», Бэлле Курковой — всем, кто творил тогда телевидение, но вошли танки, все живое пространство вспахали, а позже еще на всякий случай забетонировали, и теперь для имитации как бы органической жизни выносят горшки с кактусами или искусственными туями.
— На бетон ставят...
— Вот именно, и главное — очень правильно композиционируют, поэтому подозреваю, что интернет ждет то же самое.
— Я вам от всей души благодарен за интервью, за то, что вы не такой, как все. Здорово все-таки, что такие люди, пусть и в меньшинстве, пусть даже в единственном числе, еще есть. Хотелось бы снова видеть вас на экране, и я надеюсь... Ну мало ли что? А вдруг что-то случится, вдруг раскрошится бетон и сквозь него прорастет трава?
— Вы знаете, не хотелось бы, потому что на этом бетоне, помимо горшочков с искусственными туями, еще и некая стабильность стоит, и некие надежды на него опираются. Телевидение будущего не сделает...
— ...а разрушит?
— Да, непременно.

Киев — Санкт-Петербург — Киев