Уважаемые читатели! С июня 2016 года все сообщения форума переезжают в доступный для чтения архив. Остальной функционал интернет-портала «Вся Швейцария на ладони» работает без изменений: свежие новости Вы найдете на главной странице сайта, бесплатно разместить объявление сможете на "Доске частных объявлений". Следите за нашими новостями в социальных сетях: страница в Facebook и официальная группа в Facebook, страница в сети "Одноклассники". Любители мобильных устройств могут читать новости, афишу культурных мероприятий и слушать русское радио, скачав приложение "Ladoshki" для iOS и приложение для устройств Android. Если Вы еще не являетесь нашим подписчиком, но хотели бы получать анонс культурных событий на свой электронный адрес, заполните анкету на форуме, и Ваш адрес мы добавим в список рассылки. По вопросам сотрудничества и размещения рекламы обращайтесь по адресу: inetgazeta@gmail.com или звоните на контактный номер редакции: +41 76 460 88 37

RSS лента

Natalia Bernd

  1. С Днем Рождения Natalia Bernd

    Цитата Сообщение от Vesnа Evgenia Посмотреть сообщение
    Солнечную, лучистую Натали
    с Днем рождения!



    Оставайся такой замысловато-яркой, но простой и легкой, как эти цветы, пусть твою жизнь освещает солнце,
    а дорога будет многоцветной и радостной!


    и обещанные маки:











    Категории
    Без категории
  2. Милли Вебер, иллюстратор из Швейцарии

  3. Der Untergang des abendlandesmenschen

    Цитата Сообщение от Kuki Anna Посмотреть сообщение


    Они скакали через мерцающий пейзаж под музыку органа. Бронко Билли, коренастый, как бывалый моряк, и Уильям С., высокий и гибкий, как сосна на ветру. Их лица, их лошади, окружающий пейзаж постепенно светлели: были сперва неразборчивыми, потом стали ясными и четкими, когда ковбои перевалили через хребет и начали спускаться в долину.
    Перед ними зловеще темнел немецкий город Бремен.
    Не считая органной и фортепьянной музыки, по всей Европе царила тишина.
    В пещерах под Гранд опера в Городе света призрак Эрик играл «Токкату и фугу», а мимо несла свои черные воды клоака.
    В Берлине спал сомнамбула Чезаре. Его наставник Калигари читал лекции в университете и ждал возможности натравить свое чудовище на мирных бюргеров.
    Также в Берлине доктор Мабузе умер и не мог больше править преступным миром.
    Но в Бремене…
    В Бремене кто то рыскал в ночи.
    В города китайских яиц и кукол, во времена хлеба из отрубей и спичек по шесть миллионов дойчмарок за коробок явились Бронко Билли и Уильям С. Двое суток они провели в Седле, кони их были в мыле.
    Они спешились и привязали коней к фонарю на Вильгельмштрассе.
    – Как насчет промочить горло, Уильям С.? – спросил ковбой коротышка. – У меня от этого чертового мерцания голова раскалывается.
    В трех шагах от него Уильям С. драматически замер, покрутил головой и направился к дверям ближайшего гастхауза.
    В своем стетсоне и клетчатой рубашке Уильям С. напоминал потрепанное пугало или еще безбородого Абрахама Линкольна с детского рисунка. Глаза его были как блестящее стекло, сквозь которое будто просвечивало из глубины адское пламя.
    Бронко Билли подтянул брюки. Он носил «левисы», выглядевшие на нем великоватыми, темный жилет, рубашку посветлее и большие кожаные чансы с тремя кисточками – у бедра, колена и лодыжки. Его шляпа казалась на три размера больше, чем надо.
    В таверне все было мутно серым, черным и ярко белым. Плюс неизменное мерцание.
    Они уселись за столик и принялись разглядывать посетителей. Бывшие солдаты в лохмотьях мундиров через семь лет после окончания Великой войны. Безработные, зашедшие спустить последние несколько монет на пиво. В воздухе висел серый дым от трубок и дешевых сигарет.
    Немногие заметили появление Уильяма С. и Бронко Билли.
    Но двое заметили.
    – Арапник! – сказал американский капитан, не снимая руки с плеча своего собутыльника сержанта.
    – Чего? – спросил сержант, не снимая руки с плеча кельнерши.
    – Гляди, кто там.
    Сержант уставился в облако мерцающего серого дыма, окутывавшее ковбоев.
    – Черт побери! – сказал он.
    – Может, пошли подсядем? – спросил капитан.
    – Вот уж amp;%#*! – выругался сержант. – Это же не наш фильм, ##% amp;сь оно все конем!
    – Пожалуй, ты прав, – сказал капитан и снова стал потягивать вино.
    – Помни, мой друг, – сказал Уильям С. после того, как официант принес им пиво, – что нет и не может быть отдыха в борьбе со злом.
    – Ну да, да, но, Уильям С, мы же так далеко от дома. Уильям С. чиркнул спичкой, поднес ее к вересковой трубке, заправленной его любимой махоркой. Попыхал секунду другую, затем глянул на своего спутника поверх кружки с откинутой крышкой.
    – Мой дорогой Бронко Билли, – произнес он. – Не бывает «слишком далеко» для того, чтобы противостоять силам зла. Со здешней проблемой доктор Гелиоглабул сам управиться не смог, иначе он не стал бы вызывать нас.
    – Ну да, но, Уильям С, моя задница стерта до крови после двух дней в седле. Надо хотя бы чуток соснуть, прежде чем встречаться с этим твоим доктором.
    – Увы, мой друг, но в этом ты и ошибаешься, – проговорил высокий ковбой с ястребиным носом. – Потому что зло не спит никогда. В отличие от людей.
    – Но я то человек, – отозвался Бронко Билли. – Я бы сказал – давай придавим.
    Тут в таверну вошел доктор Гелиоглабул.
    Он был одет как горный проводник тиролец – в ледерхозен, шляпу с пером, горные ботинки и подтяжки. В руке он держал альпеншток, громко клацавший об пол при каждом шаге.
    Пробившись через мерцающую темноту и дым, он встал перед столиком с двумя ковбоями. Уильям С. поднялся.
    – Доктор… – начал он.
    – Уленшпигель, – перебил его тот, предостерегающе вскинув палец к губам.
    Бронко Билли закатил глаза.
    – Доктор Уленшпигель, познакомьтесь, пожалуйста, с моим помощником и хронистом, мистером Бронко Билли.
    Доктор щелкнул каблуками.
    – Присаживайтесь, – сказал Бронко Билли, ногой выпихнув из под стола свободный табурет.
    Доктор в своем опереточном наряде сел.
    – Гелиоглабул, – прошептал Уильям С., – что это за дела?
    – Мне пришлось явиться инкогнито. Есть… кое кто, кому нельзя знать о моем здесь присутствии.
    Бронко Билли перевел взгляд с доктора на Уильяма С. и обратно и снова закатил глаза.
    – Значит, поднят зверь? – поинтересовался Уильям С, и глаза его полыхнули пуще прежнего.
    – Совершенно небывалый зверь, – ответил доктор.
    – Понимаю, – сказал Уильям С. и затянулся трубкой; глаза его сузились. – Мориарти?
    – Берите выше. По сравнению с этим злом Мориарти – жалкий щенок.
    – Выше? – переспросил ковбой, сведя кончики пальцев домиком. – Не представляю, как такое возможно.
    – Я тоже не представлял до прошлой недели, – произнес Гелиоглабул. – Но с тех пор город захлестнула волна кошмаров. По ночам улицы полны крыс, они наводняют дома. Когда стемнеет, в этой таверне не останется ни души. Люди запирают двери покрепче и молятся – в наш то век. Они вернулись к старым предрассудкам.
    – И с должным на то основанием? – спросил Уильям С.
    – Неделю назад в гавань вошел корабль. На борту был один единственный человек! – Доктор сделал драматическую паузу. Бронко Билли эффекта не оценил. – Экипаж, пассажиры – все пропали, – продолжил Гелиоглабул. – Оставался один лишь капитан, примотанный к штурвалу. И он был совершенно обескровлен!
    Бронко Билли заинтересовался.
    – Вы хотите сказать, – склонился над столом Уильям С, – что нам предстоит иметь дело с нежитью?
    – Боюсь, что так, – подтвердил доктор Гелиоглабул, покручивая кончики усов.
    – Значит, нам потребуется соответствующий боезапас, – сказал высокий ковбой.
    – У меня все с собой, – отозвался доктор, доставая из рюкзака патронные коробки.
    – Отлично! – сказал Уильям С. – Бронко Билли, револьвер при тебе?
    – Чего?! Это ты о чем? «При тебе ли револьвер, Бронко Билли?» – это ты о чем? Уильям С, ты видел меня когда нибудь без моих стволов? Ты что, совсем офонарел?
    – Прости, Билли, – произнес Уильям С, должным образом пристыженный.
    – Вот, возьмите, – сказал доктор Гелиоглабул. Бронко Билли, разломив пару своих «миротворцев», высыпал на стол горку патронов сорок пятого калибра. Уильям С. отстегнул свои флотского образца кольты тридцать шестого калибра и принялся стержнем экстрактора выщелкивать патроны из барабанов по одному.
    Билли стал было заряжать, но присмотрелся к новым патронам повнимательней и поднял один к свету.
    – Черт возьми, Уильям С! – возопил он. – Деревянные пули! Деревянные пули?
    Гелиоглабул лихорадочными жестами пытался заставить его умолкнуть.
    Вся пивная услышала Бронко Билли. Повисла оглушительная тишина, все до единого посетители развернулись к их столику.
    – Ну черт возьми, – сказал Бронко Билли. – Деревянная пуля не пролетит и пятнадцати футов, а если пролетит, черта лысого куда нибудь попадет. В кого это мы собрались стрелять деревянными пулями, а?
    Таверна стала стремительно пустеть. Посетители разбегались, бросая через плечо исполненные ужаса взгляды. Все, кроме пяти человек за дальним столиком.
    – Боюсь, мой дорогой Бронко Билли, – произнес Уильям С, – ты распугал всех здешних клиентов и предупредил силы зла о нашем появлении.
    Бронко Билли огляделся.
    – Это вон их, что ли? – Он кивнул на дальний столик. – Да ладно тебе, Уильям С, как то мы, помнится, и с дюжиной управились на пару.
    Доктор Гелиоглабул вздохнул:
    – Нет нет, вы не понимаете. Эти пятеро просто революционеры, безобидные дурачки. Мы же с Уильямом говорим о носферату…
    Бронко Билли продолжал на него таращиться.
    – …о нежити…
    По прежнему никакой реакции.
    – …об, э э, вампирах…
    – В смысле, – спросил Билли, – как Теда Бара?
    – Не о женщинах вамп, мой дорогой друг, – произнес крючконосый скотогон. – А о вампирах. О тех, кто встает из могил и пьет кровь живых.
    – Ого. – Бронко Билли посмотрел на патроны. – И это их убивает?
    – Теоретически, – ответил Гелиоглабул.
    – В смысле, вы не уверены? Доктор кивнул.
    – Тогда, – решил Бронко Билли, – я лучше в пополаме.
    Он принялся заряжать свои револьверы, чередуя обычные пули с деревянными.
    Уильям С. уже зарядил свои – только деревянными.
    – Отлично, – произнес Гелиоглабул. – Теперь наденьте это на шляпы, поверх тесьмы. Надеюсь, вы никогда не сойдетесь с ними так близко, чтобы проверить, насколько это эффективно.
    Он вручил им серебряные тесьмы, украшенные рядом крестиков. Они натянули их на свои шляпы.
    – Что дальше? – спросил Бронко Билли.
    – Как что? Ждем ночи, когда нападут носферату! – ответил доктор.
    – Ты слышал их, Герман? – спросил Йозеф.
    – А как же. Думаешь, нам надо сделать то же самое?
    – И где мы найдем кого нибудь, чтобы изготовил деревянные пули для таких пистолетов, как наши? – спросил Йозеф.
    Пятеро мужчин за дальним столиком посмотрели на доктора и ковбоев. Все пятеро были одеты в потрепанные военные мундиры. Тот, кого звали Германом, по прежнему щеголял рыцарским крестом.
    – Мартин, – сказал Герман, – ты не знаешь, где бы нам достать деревянные пули?
    – Да наверняка можно найти кого нибудь, кто бы сделал их под наши автоматические, – ответил тот. – Эрнст, сгоняй ка к Вартману, спроси.
    Эрнст поднялся, хлопнул ладонью по столу.
    – Каждый раз, когда слышу слово «вампир», я хватаюсь за свой браунинг! – сказал он.
    Все расхохотались. Мартин, Герман, Йозеф, а громче всех Эрнст. Даже Адольф немного хохотнул.
    Вскоре после наступления темноты в таверну вбежал кто то с лицом белым как смерть.
    – Вампир! – крикнул он, махнул рукой в общем направлении улицы и вывалился наружу.
    Бронко Билли и Уильям С. вскочили из за стола. Гелиоглабул остановил их.
    – Я слишком стар и буду только лишней обузой, – произнес он. – Попробую нагнать вас позже. Помните о крестах! Стрелять прямо в сердце!
    По пути к двери они чуть не сшибли Эрнста; уйдя час назад, он вернулся с двумя патронными коробками.
    – Йозеф, быстро! – сказал он, когда ковбои выбежали на улицу. – Давай за ними! Мы нагоним. Твой пистолет!
    Йозеф швырнул Герману автоматический браунинг и выскочил за дверь; на улице прогрохотали копыта.
    Четверо остальных принялись перезаряжать пистолеты.
    Двое ковбоев скакали туда, откуда слышался гам.
    – Н но! – пришпорил своего коня Бронко Билли. Они неслись по аккуратно мощенным улочкам, копыта их коней выбивали искры из булыжной мостовой.
    Они обогнали полицейских и прочих, также спешивших на звук воплей и смертельного ужаса. Фрайкоровцы, студенты и бывшие солдаты наводнили улицы. На фоне мерцающего черного неба горели факелы.
    Город пытался одолеть носферату силой.
    Бронко Билли и Уильям С. вылетели на площадь. Посреди ее стоял запряженный четверкой экипаж, весь затянутый траурным крепом. Возница, мертвенного вида толстяк, натягивал вожжи. Вздыбившиеся перед толпой вороные кони угрожающе били копытами.
  4. Вампиры и вампиризм.

    Цитата Сообщение от Kuki Anna Посмотреть сообщение
    Острый слух Энди уловил его даже сквозь жуткую какофонию, которая нынче зовется музыкой. Это было одно из немногих имен, неизменно пробуждавших в нем интерес.
    Энди ценил Пенни за ее причастность к Королю Вампиров. Ведь она была в Палаццо Отранто, в самом конце. Она была одной из немногих, кто знал все о последних минутах il principe, но ревниво умалчивала об этом. Хватит с нее и того, что воспоминания не исчезают бесследно.
    – Мальчишка похож на него, – пояснила она. – Возможно, он один из потомков графа, или носитель его крови. Вампиры, обращенные Дракулой, в большинстве своем стали похожи на него. Его двойники расселились по всему миру.
    Энди кивнул: ему понравилась эта идея.
    У танцора были красные глаза, орлиный нос, полные губы – все, как у Дракулы. Однако он был чисто выбрит, и голову его украшала шапка взбитых, начесанных черных волос: он напоминал не то актера с Бродвея, не то подросткового идола. Внешность его была в равной степени римской и румынской.
    Уже с первой встречи Пенни поняла, что Энди Уорхолу мало быть просто вампиром. Он хотел быть Вампиром с большой буквы, Дракулой. Еще до его смерти и воскресения приятели звали его Драколушкой. Это прозвище свидетельствовало о жестокости: он был Графом ночной тьмы, но на рассвете вновь обращался в девушку, выгребающую золу.
    – Выясни, кто он такой, Пенни, – сказал Энди. – Нам надо встретиться с ним. Его ждет слава.
    О да, она и не сомневалась.
    Раскрасневшийся от танца и все еще окрыленный кровью Нэнси, Джонни отправился на ночной промысел. Первые пару раз он располагался в мужском туалете, подобно наркодилерам, у которых он просто на глазах отнимал хлеб. Одна беда: он едва отражался в зеркалах и потому решил перебраться из ярко освещенных сортиров в зашторенные задние комнаты, где происходило совсем иное действо. В любом клубе бывали такие места.
    Войдя в темную комнату, он почувствовал жар, исходящий от движущихся тел, и присутствие духов, выбрасываемых, на манер катушек «йо йо», на струнах эктоплазмы во время оргазма. Меж сплетенных рук и ног он просочился к своему привычному месту в кожаном кресле. Выскользнул из пиджака, бережно повесив его на спинку, и, расстегнув запонки, по локоть закатал рукава рубашки. Его белоснежные предплечья и кисти рук сияли в темноте.
    Первым пришел Бернс: его ломало. От крючка, засевшего в его мозгу, исходила пульсация; жажда сотрясала кости, подобно глухим барабанным ударам. Первый укол драка был бесплатным, но теперь каждая доза стоила сотню долларов. Вышибала вручил Джонни хрустящую купюру. Ногтем мизинца Джонни провел по своей левой руке, сделав на коже сантиметровый надрез. Бернс опустился возле кресла на колени и слизнул заструившуюся кровь. Он принялся сосать ранку, и Джонни оттолкнул его прочь.
    В глазах бедняги отразилась мольба. Он получил свою порцию драка, но ему было мало. Он обрел физическую силу и остроту чувств, но вместе с ними и голод.
    – Пойди укуси кого нибудь, – посоветовал Джонни, посмеиваясь.
    Крючок в вышибале засел глубоко. Парень одновременно любил Джонни и ненавидел его, но готов был исполнить любое его приказание. Изгнание, лишение этих ощущений, стало бы для Бернса адом.
    Вышибалу сменила девушка в блескучем платье с бахромой. Ее волосы отливали оранжево фиолетовым цветом.
    – Это правда? – спросила она.
    – Что – правда?
    – Что ты можешь делать других людей подобными себе?
    Его губы изогнулись в мгновенной улыбке. Он мог делать так, чтобы другие считали его бесподобным.
    – Сотня баксов – и все узнаешь, – ответил он.
    – Идет.
    Она была совсем молоденькая, еще ребенок. Едва наскребла нужную сумму, однодолларовыми бумажками вперемежку с двадцатицентовиками. Обычно у Джонни в подобных случаях не хватало терпения, и он, с грубостью автобусного водилы, посылал таких несерьезных клиентов ко всем чертям, и на смену им приходили другие, способные расплатиться по человечески. Но мелкие деньги ему тоже были нужны – на чаевые.
    Когда ее рот присосался к свежей ране, Джонни почувствовал, как его щупальца погружаются в тело и сознание девушки. Она была девственна – во всех смыслах. В несколько секунд она стала его рабой. Когда она вдруг поняла, что может теперь видеть в темноте, ее глаза широко распахнулись. Кончиками пальцев она прикоснулась к внезапно заострившимся зубам.
    Это продлится лишь ничтожно короткое время, но сейчас – сейчас она принцесса теней. Он нарек ее Ноктюрной и удочерил до рассвета. Она выплыла из комнаты – на охоту.
    Он сделал еще несколько надрезов у себя на руке, получил еще денег, отдав взамен еще драка. Через комнату прошла целая вереница порабощенных им чужаков. С каждой ночью их становилось все больше.
    Час спустя у него было 8500 долларов наличными. Дух Нэнси исчез, оторванный от него по кускам, по клочкам и унесенный его ночными детьми. Запавшие вены ныли. Его сознание было переполнено впечатлениями, которые таяли без следа так же быстро, как шрамы на его молочно белой коже. А кругом, во тьме грызли друг друга его временные потомки. Он смаковал визгливую музыку боли и наслаждения.
    И его опять мучила жажда.
  5. Вампиры и вампиризм.

    Цитата Сообщение от Kuki Anna Посмотреть сообщение
    На модных рисунках 1950 х годов вампирская тема зашифрована и выступает на поверхность только через символы: угловатые фигуры, задрапированные в плащи с ободранными краями, напоминающие крылья летучей мыши; на черно белых лицах – губы, накрашенные ярко алой помадой; крошечные, почти неприметные клыки, выглядывающие из растянутых в улыбке ртов. Эти подспудные шутки – не что иное, как самоирония, свидетельствующая о боязливом приятии того, что должно было случиться. Чтобы стать «Энди Уорхолом», оформитель витрин и иллюстратор должен был умереть и возродиться Художником. Те, кто утверждает, будто кроме заработка его ничто не интересовало, – справедливости ради упомянем: именно это он сам твердил каждому, кто готов был слушать, – забывают о том, что он отказался от весьма значительного дохода, чтобы отдать все силы работе, изначально приносившей массу убытков.
    Незадолго до того, как серии «Бутылка Кока Колы» («Coca Cola Bottie») и «Банка супа Кэмпбелча» («Campbell's Soup Сап») принесли ему известность, в период, когда он опасался, что оправился от одного нервного срыва только для того, чтобы сорваться снова, Уорхол написал картину – синтетический полимер, пастель, холст, – изображавшую Бэтмана (1960), единственного вампира, которого Америка встретила с распростертыми объятиями. Пусть он, вне всякого сомнения, уступает Лихтенстайновым заимствованиям из «страничек юмора», «Бэтман» все же является в своем роде значительным произведением, недовоплотившим идею, пойманную художником, но брошенную на полпути, – первой вспышкой того, что позже станет называться поп артом. Как и многое из созданного еще до того, как Уорхол догадался использовать повторы и штампы в качестве художественных средств выражения, эта работа напоминает детские карандашные каракули, нашкрябанные поверх окутанного сутаной силуэта Боба Кейна (Bob Kane), классической фигуры неусыпного вампира. Произведение было выставлено в Галерее Кастелли (Castelli Gallery) и стало первым творением Уорхола, за которое частный коллекционер выложил весьма приличную сумму (картину приобрел анонимный покупатель, действовавший по поручению Фонда Уэйна), что, вполне вероятно, и вдохновило художника на продолжение собственных исканий.
    В период творческого подъема, который начался в 1962 году и продолжался как минимум до тех пор, пока его не подстрелили, Уорхол арендовал помещение бывшей шляпной фабрики на Сорок седьмой Ист стрит, 231. Он обратил чердачные помещения в собственную «Фабрику», где намеревался поставить искусство на конвейер. По совету своего помощника Натана Глюка (Nathan Gluck) Уорхол использовал трафаретную печать («как мошенник, подделывающий документы») и выпустил целую серию долларовых купюр, суповых жестянок и Мэрилин Монро. Казалось, для него не имеет значения, что изображать, – лишь бы это «что то» было общеизвестным. Когда Генри Гельдцалер (Henry Geldzahler), заместитель заведующего Отделом американского искусства XX века в музее «Метрополитен», сказал Уорхолу, что ему стоит обратиться к более «серьезным» темам, тот принялся за серию, посвященную «смерти и катастрофам», изображавшую автомобильные аварии, самоубийства и электрический стул. На грани банальности и смысловой глубины балансируют созданные им портреты вампиров: «Кармилла Карнстайн» («Carmilla Kamstein», 1962), «Кукла вампир» («Vampire Doll», 1963) и «Люси Вестенра» («Lucy Westenra», 1963). Лица бессмертных, с красными глазами и зубастыми ртами, множество раз воспроизведенные на листах, – наподобие марок без перфорации, с кожей ярко зеленых и оранжевых тонов: эта серия будто возрождает жанр вампирского портрета XIX века. Вампиров, изображенных Энди, объединяло одно: их гибель получила широкую огласку. Параллельно, с помощью той же трафаретной печати, он создал полотна, изображавшие их истинную смерть: протыкание кольями, обезглавливание, расчленение. Возможно, именно эти картины и стали его первыми великими работами – искореженные трупы, плавающие в алой крови, безжизненные тела, разорванные на части жестокими пуританами.
    В 1964 году Энди привез черно белую стенную роспись 20x20 под названием «Тринадцать вампиров» на Всемирную выставку в Нью Йорке, в Американский павильон, где ее должны были выставить вместе с работами Роберта Раушенберга и Роя Лихтенстайна. Среди этих тринадцати, между прочим, был первый созданный Уорхолом портрет Дракулы, хотя все остальные знаменитости, представленные там, были женщинами. Архитектор Филип Джонсон, заказавший это произведение, сообщил Уорхолу, что директор выставки высказал пожелание, чтобы фреску убрали, поскольку существуют опасения, что она может оскорбить чувства богобоязненных посетителей. Когда предложение Уорхола перечеркнуть портреты огненными крестами, символизирующими триумф божественного, было отклонено, он явился на выставку вместе с Гельдцалером и еще одним своим помощником, Джерардом Малангой (Gerard Malanga), и закрасил картину толстым слоем серебряной краски, изгоняющей бессмертную нечисть, провозгласив при этом: «Вот каким будет мое искусство». Насчет этого утраченного портрета Дракулы нам остается лишь строить предположения, ибо ни один из немногих очевидцев не может дать ему подробного описания. Какое именно из огромного множества изображений Короля Вампиров – с настоящей смерти которого к тому моменту прошло всего пять лет – воспроизвел Уорхол? Самым соблазнительным является предположение, основанное на свидетельстве Маланги, который позже взял свои слова обратно, будто это был единственный случай за всю художническую карьеру Уорхола, когда он скорее позаимствовал образ из собственного воображения, нежели скопировал откуда то или воспроизвел с натуры. Лгал Энди постоянно, но, за исключением этого случая, никто никогда не обвинял его в вымысле.
    Первые киноэксперименты Уорхола проводились «в реальном времени», при совместном участии всех, кому случалось околачиваться на «Фабрике», и атмосфера их насквозь пропитана вампиризмом. В «Сне» («Sleep») камера так нависает над беззащитным горлом Джона Джорно (John Giorno), будто готова кинуться на него. Фильм, снятый с расчетом на двадцать четыре кадра в секунду, демонстрируется в замедленном режиме, при шестнадцати кадрах в секунду, и это сообщает шестичасовой ночи, проживаемой Джорно, оттенок вампирической апатии. Белые вспышки межкадровых полос обращают засаленные простыни в белоснежное погребальное покрывало, и мертвенное дребезжание проектора заменяет собой саундтрек (на который накладываются разве что нарочито комические зевки да «верните деньги за билеты» – требование, неизменно предъявляемое зрителями, ненароком попавшими на показ этого фильма в настоящем кинотеатре). В том же году Уорхол снял еще несколько фильмов, откровенно затрагивающих тему вампиризма: так, в «Поцелуе» («Kiss») последовательно показаны несколько целующихся пар; люди впиваются друг в друга, подобно насекомым, не в состоянии разделить свои присосавшиеся друг к другу рты. В «Еде» («Eat») Роберт Индиана (Robert Indiana) набивает себе рот каким то непонятным мясом. «Сосание» («Suck Job») представляет собой затяжной (на тридцать минут) крупный план лица молодого человека, которого покусывают неизвестные существа, то ли остающиеся за кадром, то ли просто не фиксируемые пленкой. Уорхол договорился с Алексом Фордом, настоящим вампиром, о том, что тот «снимется» в «Сосании», но Форд не принял это дело всерьез и в день съемок на «Фабрику» не явился, вынудив художника удовольствоваться в качестве замены бледным как смерть, но «тепленьким» нахалом, подобранным на улице.
    Когда Уорхол навел свою камеру на Эмпайр стейт билдинг, снимая «Эмпайр» (1964), это здание предстаю как огромнейший в мире гроб, выпирающий из земли, будто выброшенный наружу землетрясением. Затем постепенно наступает ночь, включаются прожекторы – и здание превращается в закутанного в плащ хищного гиганта, нависшего над Нью Йорком: плечи его согнулись под гнетом лет, а на голове вырос рог – мачта авиамаяка. Затем в ныне утраченном «Бэтмане Дракуле» («Batman Dracula», 1964) Уорхол снял своего коллегу, режиссера авангардиста Джека Смита, который размахивает черным плащом над Бэби Джейн Хадсон (Baby Jane Hudson). Только жутковатые фотоснимки, запечатлевшие рот Смита, полный пластиковых зубов, и вытаращенные глаза Лон Чейни (Lon Chaney), остались от этого фильма, который – как и покрытые серебряной краской «Тринадцать вампиров» – получился, похоже, именно таким, как хотелось Энди. Как и в случае с фильмами «Сон» и «Эмпайр», важно здесь даже не конечное произведение, но сама идея. Достаточно того, что эти фильмы существуют; ведь в общем то и не предполагалось, что кто нибудь будет смотреть их от начала до конца. Джонас Мекас (Jonas Mekas), включив «Эмпайр» в 1965 году в список показов Ассоциации кинематографистов (Film makers' Со Ор), заманил Уорхола в проекционный зал и крепко накрепко примотал его толстой веревкой к одному из стульев, намереваясь заставить создателя целиком просмотреть собственное творение. Когда же два часа спустя он зашел проверить, все ли в порядке, то обнаружил, что Уорхол разгрыз путы – вылитое воплощение Бэтмана Дракулы – и растворился в ночи. В начале шестидесятых Уорхол взял за привычку обтачивать себе зубы напильником, делая их острыми, как у пираньи.