Уважаемые читатели! С июня 2016 года все сообщения форума переезжают в доступный для чтения архив. Остальной функционал интернет-портала «Вся Швейцария на ладони» работает без изменений: свежие новости Вы найдете на главной странице сайта, бесплатно разместить объявление сможете на "Доске частных объявлений". Следите за нашими новостями в социальных сетях: страница в Facebook и официальная группа в Facebook, страница в сети "Одноклассники". Любители мобильных устройств могут читать новости, афишу культурных мероприятий и слушать русское радио, скачав приложение "Ladoshki" для iOS и приложение для устройств Android. Если Вы еще не являетесь нашим подписчиком, но хотели бы получать анонс культурных событий на свой электронный адрес, заполните анкету на форуме, и Ваш адрес мы добавим в список рассылки. По вопросам сотрудничества и размещения рекламы обращайтесь по адресу: inetgazeta@gmail.com или звоните на контактный номер редакции: +41 76 460 88 37

RSS лента

Литературные дневники

  1. Забытые одесситы: «Чаровница Одессы»

    В доме моего деда, Крапивы Алексея Николаевича, известного в Одессе врача-стоматолога, хранилась папка с надписью «Одесситы». Это были фотографии и вырезки из газет. Обычно хранят фотографии родственников, знакомых. А тут все — от Веры Холодной до академика Филатова. Причём не всегда коренные одесситы, но уж точно те, кто Одессу любил. Видимо, таким образом мой дед, патриот Одессы, делил человечество на одесситов и не-одесситов.

    Среди других фотографий была одна, вырезанная из какой-то иностранной газеты. На ней были запечатлены участники знаменитого Тегерана-43: Иосиф Сталин, Франклин Рузвельт, Уинстон Черчилль и какая-то женщина в военной форме. Кто же из них по версии моего деда мог считаться одесситом? Первые трое сразу переходили в список основного резерва. Оставалась эта женщина. Неужели одесситка участвовала в Тегеранской конференции, на которой решалась судьба послевоенного мира?! Это казалось невероятным. Так вот, когда дело касается одесситов, то, во что мало верится, может оказаться и правдой. Но самое удивительное, что эта женщина в американской военной форме была вовсе и не военной, а знаменитой одесской певицей Изой Кремер.

    Глыба из Милана



    Уже на пике своей популярности Иза Яковлевна Кремер, давая интервью, как-то призналась, даже удивилась, что за всю её сценическую жизнь с ней ничего исключительного не происходило: «У меня не крали бриллиантов, из-за меня решительно никто не стрелялся и меня даже не глотал кит во время морских путешествий». Ох, это женское кокетство! Нет, жизнь этой женщины никогда не была скучна и заурядна, не могла такой быть, хотя бы потому, что сама она никогда такой не была.

    Судьбу каждого человека определяет сеть случайностей, которым вначале никто не придаёт значение. Однажды в Одессу был приглашён с целью музыкального образования учениц училища Императорского музыкального общества знаменитый профессор Ронци из Милана. Ясно, что попасть под крышу Императорского общества девушка из бедной еврейской семьи, каковой была Иза, не могла. Но профессор был из Милана, а Милан очень похож на Одессу. Короче, у Ронци были правильные гены и здоровый взгляд на русские червонцы. Так в одесских газетах однажды появилось объявление, примерно в таком духе: «Музыкальная глыба европейской величины за вполне разумную плату по адресу Коблевская, 29, даёт частные уроки. Глыба ждёт вас — только не забудьте прихватить кошелёк».

    Старенькая мама Кремер, прочитав объявление, тяжело вздохнула и сведенными подагрой пальцами открыла комод, где хранились деньги на «чёрный день». С этой скромной суммой дочка Иза отправилась на Коблевскую, 29, выслушать приговор своему вокальному таланту.

    [/CENTER]

    Сумма знаменитого профессора не впечатлила, но голос девушки потряс:
    — Милая девушка, не думайте о деньгах — с ними как-нибудь разберёмся. Я буду вас учить бесплатно. Но запомните, настоящему вокалу вас может научить только Италия.
    Покидая Одессу, Ронци взял в Милан и юную Изу Кремер. Тут кто-то может лукаво улыбнуться, но как он ошибётся — Ронци шёл 73-й год. Просто что-то одесское в Ронци всё же было.
    Два года в Италии плюс дебют в театре «Сан-Карло» в Неаполе в опере «Богема» с самим Джузеппе Ансельми. Это ли не лучшая школа?! Но настала пора возвращаться в Одессу, где, увы, молодую певицу никто не знал и не ждал.

    Подарок судьбы

    И вдруг подарок судьбы: в Россию на гастроли приехал великий Ансельми со своей коронкой — «Богемой». Первым в плане гастролей значился Петербург. Но там почти провал. В опере велика роль не только гастролёра, но и его партнёрши из местных. Но у русских партнёрш Ансельми была совсем другая вокальная школа, а для опер Джакомо Пуччини нужно было нечто сугубо итальянское. Ансельми запаниковал. Но следующей в планах гастролей была Одесса. И тут Ансельми вдруг вспомнил одесскую девочку, с которой он пел в Неаполе. Ансельми поставил условие: «Разыщите мне Изу Кремер. Петь буду только с ней».

    В тот вечер одесситы пришли в Городской театр на Ансельми. А дебютантку снобы первых рядов партера встретили настороженно. Но когда увидели, как искренне, не театрально та разрыдалась во время финальной арии, устроили такую овацию, что даже Ансельми прикусил губу.

    Ясное дело, дирекция Городского театра тут же предложила Кремер стать солисткой оперы. Счастливая еврейская мама проплакала всю ночь — без всякого повода, от счастья. А утром дочка повод для слёз дала: пошла в дирекцию и отказалась от предложения:
    — Опера — это не моё. От этих оперных «завываний» меня тошнит. Я бы выступила в оперетте. Пусть зритель получит удовольствие и я вместе с ним.



    К счастью Городской театр тогда ещё не стал оперным и академическим, так что никто не падал в обморок, увидев на афише слово «оперетта». Но дирекцию, конечно, убедила не дебютантка, а касса: на оперные спектакли продавалась едва половина зала. Но стоило объявить оперетту — аншлаг. Тогда перестроиться с оперы на оперетту было просто — примадонны весили килограммов на сто меньше, чем сейчас.

    Для премьеры выбрали оперетту Имре Кальмана «Цыган-премьер». Угадали на все сто. Звучащая там простенькая песенка «Ха-ца-ца» стала хитом Одессы. Зритель учуял в ней не столько цыганское, сколько молдаванское. И вскоре не только Молдаванка, весь город носил галстуки «Ха-ца-ца», сорочки «Ха-ца-ца». А конфеты «Ха-ца-ца» с портретом Изы Кремер на коробке залёживались на прилавках кондитерских ровно час.

    Хотим интим



    Но мы же знаем: стоит прийти успеху, как появляются завистники, этакие доброжелательные недоброжелатели. Одесская газета «Русская речь», чьё творческое кредо ясно уже из того, что свой город Одессу редакция означенного издания именовала не иначе как «Иудесса», начала методично поливать Изу Кремер грязью. Читателей оповещали, что успех еврейской певицы создаётся её соплеменниками и подобен мыльному пузырю.

    Какое счастье, что у одесского зрителя была своя голова на плечах и совсем другое отношение к талантливой артистке. Её хотели слышать и видеть. Привлекал не только её голос, но и характер. Одна лишь цитата: «Весела, подвижна, жизнерадостна. Хохочет круглый год. Даже во сне».

    Успех надо было как-то развивать. И тут Иза вспомнила, что ещё в Милане она слышала гастролировавшую в «Ла Скала» французскую шансонную певицу Иветт Жильбер. Та покоряла публику гривуазными песенками Монмартра типа: «Мадам Лулу в своём углу в шезлонге бешено хохочет!».
    — Какой стыд и срам! — негодовал зритель. — Но песенка прелесть!
    Подобные гривуазные французские песенки имелись и в нотных магазинах Одессы, но к ним нужны были русские тексты. А если попробовать сделать перевод? Иза, знавшая пять языков, это и сделала. Получилось. Нет, она не сделалась поэтессой, но ещё один её дар стал очевиден.

    Так родился жанр интимных песенок. Теперь что бы не давали в Городском театре, дирекция вынуждена была добавлять сверх программы ещё одно отделение с доверительным названием «Интимные песенки Изы Кремер». Зрители, чтобы вкусить «запретный плод», порой приезжали только на этот соблазнительный десерт, рецепт которого был изыскан: шикарные женщины с магнетирующими именами Манон, Нана, Лулу в облаке загадочных духов «келькефлер», в розовых боа из перьев фламинго, которые им подают шоколадно-фиолетовые негры. Это был загадочный, игривый мир, в котором каждому хотелось хоть разок побывать. Дорогу в него знала Иза Кремер.

    По России с любовью



    Слава об одесской чаровнице докатилась до Петербурга и Москвы. Нашёлся предприимчивый антрепренёр Игнатий Сергеевич Зон, который держал во многих крупных городах антрепризы и концертные площадки. Он пригласил Изу Кремер на гастроли в Москву. Одесса на время с сожалением одолжила свою любимицу стране. Теперь на концертах Изы Кремер в зале сиживали и Вера Холодная, и Александр Вертинский. Ей рукоплескали облагородившееся купечество и спившаяся аристократия.

    Любимицу и чаровницу публики пытался поддеть только один журналист Иосиф Хейфец, бывший некогда редактором газеты «Одесские новости». Об Изе Кремер в оперетте Легара «Наконец один», он писал под псевдонимом «Старый театрал»: «Тускло до зевоты. Вся эта альпийская история с бароном-проводником, который провёл целую ночь с чужой невестой, а потом с бухты-барахты женился на ней, — так мещански прилична, что её можно рассказывать только институткам младших классов, потому что старшие умрут со скуки». Самое забавное, что Хейфец, сам того не ведая, предсказал развитие своей биографии, потому что вскоре он стал мужем Изы Кремер, тоже до зевоты скучным. Такое бывает. Но, согласитесь, какой оригинальный способ сделать женщине предложение?!

    С сожалением здесь прервём наш рассказ о забытой одесситке. Но ровно на неделю. Потому что обещания следует выполнять, а вы помните, мы обещали поведать, как на Тегеранской конференции 1943 года в компании трёх великих мужчин — Сталина, Рузвельта и Черчилля — оказалась одесситка.



    В прошлый раз мы начали рассказ об Изе Кремер, забытой одесситке. Уж больно хотелось разобраться, как на фотографии с Тегеранской конференции 1943 года, где запечатлены Сталин, Рузвельт и Черчилль, оказалась эта некогда фантастически популярная в Одессе, а позднее и в стране, певица. В прошлый раз мы расстались с ней после возвращения в Одессу из триумфальных гастролей по России. Шел 1916 год, и до «слома эпох» оставалось всего несколько месяцев.

    Новое превращение Золушки

    Рядом шла Первая мировая война, на пороге стоял 1917 год. Кто-то по такому случаю ликовал, кто-то недоумевал, но кто-то, умный, негодовал. Началась большая всероссийская свара. Слово «порядок» отныне вспоминалось с иронией и ностальгией.

    Иза Кремер, хоть и изображала на сцене женщин в боа, не забыла, что пришла в мир боа из бедной еврейской семьи. Она не размахивала на улицах красными флагами, но новую власть встретила терпимо. Выступала вместе с Надеждой Плевицкой и Леонидом Утесовым в клубе одесской военной комендатуры для красных бойцов. Сегодня мало кто осознает, что революционные солдаты и солдаты Первой империалистической — это были одни и те же люди.



    Не менее терпимо, чем к красным, Иза относилась и к белым, сменившим вскоре в Одессе красных. По-видимому, здесь свою роль сыграл муж певицы Иосиф Хейфец, придерживавшийся довольно реакционных взглядов. Правда, на первом же концерте перед носителями духа прежней России в зале раздались выкрики: «Комендантская певичка». Но остальная публика закрыла рот хулиганам. Поклонники пришли слушать не выкрики, а божественный голос своей любимицы.

    В Одессу бежала половина России. Оказалось, что Иза и ее песни в эти дни были еще нужнее всем, даже больше, чем в мирное время. Вот фрагмент статьи из журнала «Зритель» от 14 ноября 1918 года: «Кругом бушует бурное политическое море. Меняются ориентации, кабинеты... Но мы погружаемся в волшебное царство очаровательных песенок Изы Кремер, где оживает старинный фарфор, где кружатся мотыльки воспоминаний, где умирают только от любви. Хочется уйти от злобы дня. На концертах этой певицы мы находим тот уют, которого нам так не хватает и о котором мечтаем в эти тревожные, кошмарные дни».



    «В ночных шикарных ресторанах,
    На низких бархатных диванах,
    С шампанским в узеньких бокалах
    Проводит ночи Кло...
    Поют о страсти нежно скрипки,
    И Кло, сгибая стан свой гибкий
    И рассыпая всем улыбки,
    Идет плясать танго...»

    «Последнее танго» Изы Кремер слушали, затаив дыхание, офицеры, купчики, гимназисты, шляхтичи. Особую категорию зрителей составляли бежавшие в Одессу петроградские экзальтированные дамы. Послушать их было не менее интересно, чем певицу:
    — Какой у Кремер прекрасный голос и какие выразительные руки!
    — Ой-ой-ой, отнимите у нее голос и руки — ничего не останется…
    Одна такая умоляла Изу:
    — Подарите мне несколько ваших песенок. Я буду петь их под рояль, с которым я не расстаюсь.
    Не исключено, что этот рояль она везла из северной столицы через всю Россию (может быть, и на себе).

    Кошмар на улице акаций

    Иза никогда ни на кого не держала в сердце зла, и это в любой момент могло обернуться против нее. Растерянные и напуганные белые не нашли ничего лучше, как начать в Одессе преследование всех, кто сочувствовал красным. Фантастическая популярность Изы пока ее спасала. Но прикрываться ею она считала недостойным. Однажды ехала на извозчике по Преображенской. И вдруг заметила идущего, прижимаясь к домам, высокого человека в шинели. Он старательно прикрывал воротником лицо. Это был недавний красный военный комендант Одессы Г. Санович, по просьбе которого она нередко выступала перед солдатами. Приказала извозчику притормозить и тихо шепнула человеку в шинели:
    — Немедленно садитесь!
    — Иза Яковлевна, это опасно! — шепнул он в ответ.
    — Плевать, — и чуть не силой затащила Сановича в пролетку.
    Отвезла домой и там прятала, пока белогвардейский разгул не притих.
    Но было бы странно, если бы возвращение красных не ознаменовалось еще большим террором. Слово «кошмар» стало расхожим. Он поселился на улицах белых акаций и в душах людей. Это не ...
  2. Der Untergang des abendlandesmenschen

    Цитата Сообщение от Kuki Anna Посмотреть сообщение


    Они скакали через мерцающий пейзаж под музыку органа. Бронко Билли, коренастый, как бывалый моряк, и Уильям С., высокий и гибкий, как сосна на ветру. Их лица, их лошади, окружающий пейзаж постепенно светлели: были сперва неразборчивыми, потом стали ясными и четкими, когда ковбои перевалили через хребет и начали спускаться в долину.
    Перед ними зловеще темнел немецкий город Бремен.
    Не считая органной и фортепьянной музыки, по всей Европе царила тишина.
    В пещерах под Гранд опера в Городе света призрак Эрик играл «Токкату и фугу», а мимо несла свои черные воды клоака.
    В Берлине спал сомнамбула Чезаре. Его наставник Калигари читал лекции в университете и ждал возможности натравить свое чудовище на мирных бюргеров.
    Также в Берлине доктор Мабузе умер и не мог больше править преступным миром.
    Но в Бремене…
    В Бремене кто то рыскал в ночи.
    В города китайских яиц и кукол, во времена хлеба из отрубей и спичек по шесть миллионов дойчмарок за коробок явились Бронко Билли и Уильям С. Двое суток они провели в Седле, кони их были в мыле.
    Они спешились и привязали коней к фонарю на Вильгельмштрассе.
    – Как насчет промочить горло, Уильям С.? – спросил ковбой коротышка. – У меня от этого чертового мерцания голова раскалывается.
    В трех шагах от него Уильям С. драматически замер, покрутил головой и направился к дверям ближайшего гастхауза.
    В своем стетсоне и клетчатой рубашке Уильям С. напоминал потрепанное пугало или еще безбородого Абрахама Линкольна с детского рисунка. Глаза его были как блестящее стекло, сквозь которое будто просвечивало из глубины адское пламя.
    Бронко Билли подтянул брюки. Он носил «левисы», выглядевшие на нем великоватыми, темный жилет, рубашку посветлее и большие кожаные чансы с тремя кисточками – у бедра, колена и лодыжки. Его шляпа казалась на три размера больше, чем надо.
    В таверне все было мутно серым, черным и ярко белым. Плюс неизменное мерцание.
    Они уселись за столик и принялись разглядывать посетителей. Бывшие солдаты в лохмотьях мундиров через семь лет после окончания Великой войны. Безработные, зашедшие спустить последние несколько монет на пиво. В воздухе висел серый дым от трубок и дешевых сигарет.
    Немногие заметили появление Уильяма С. и Бронко Билли.
    Но двое заметили.
    – Арапник! – сказал американский капитан, не снимая руки с плеча своего собутыльника сержанта.
    – Чего? – спросил сержант, не снимая руки с плеча кельнерши.
    – Гляди, кто там.
    Сержант уставился в облако мерцающего серого дыма, окутывавшее ковбоев.
    – Черт побери! – сказал он.
    – Может, пошли подсядем? – спросил капитан.
    – Вот уж amp;%#*! – выругался сержант. – Это же не наш фильм, ##% amp;сь оно все конем!
    – Пожалуй, ты прав, – сказал капитан и снова стал потягивать вино.
    – Помни, мой друг, – сказал Уильям С. после того, как официант принес им пиво, – что нет и не может быть отдыха в борьбе со злом.
    – Ну да, да, но, Уильям С, мы же так далеко от дома. Уильям С. чиркнул спичкой, поднес ее к вересковой трубке, заправленной его любимой махоркой. Попыхал секунду другую, затем глянул на своего спутника поверх кружки с откинутой крышкой.
    – Мой дорогой Бронко Билли, – произнес он. – Не бывает «слишком далеко» для того, чтобы противостоять силам зла. Со здешней проблемой доктор Гелиоглабул сам управиться не смог, иначе он не стал бы вызывать нас.
    – Ну да, но, Уильям С, моя задница стерта до крови после двух дней в седле. Надо хотя бы чуток соснуть, прежде чем встречаться с этим твоим доктором.
    – Увы, мой друг, но в этом ты и ошибаешься, – проговорил высокий ковбой с ястребиным носом. – Потому что зло не спит никогда. В отличие от людей.
    – Но я то человек, – отозвался Бронко Билли. – Я бы сказал – давай придавим.
    Тут в таверну вошел доктор Гелиоглабул.
    Он был одет как горный проводник тиролец – в ледерхозен, шляпу с пером, горные ботинки и подтяжки. В руке он держал альпеншток, громко клацавший об пол при каждом шаге.
    Пробившись через мерцающую темноту и дым, он встал перед столиком с двумя ковбоями. Уильям С. поднялся.
    – Доктор… – начал он.
    – Уленшпигель, – перебил его тот, предостерегающе вскинув палец к губам.
    Бронко Билли закатил глаза.
    – Доктор Уленшпигель, познакомьтесь, пожалуйста, с моим помощником и хронистом, мистером Бронко Билли.
    Доктор щелкнул каблуками.
    – Присаживайтесь, – сказал Бронко Билли, ногой выпихнув из под стола свободный табурет.
    Доктор в своем опереточном наряде сел.
    – Гелиоглабул, – прошептал Уильям С., – что это за дела?
    – Мне пришлось явиться инкогнито. Есть… кое кто, кому нельзя знать о моем здесь присутствии.
    Бронко Билли перевел взгляд с доктора на Уильяма С. и обратно и снова закатил глаза.
    – Значит, поднят зверь? – поинтересовался Уильям С, и глаза его полыхнули пуще прежнего.
    – Совершенно небывалый зверь, – ответил доктор.
    – Понимаю, – сказал Уильям С. и затянулся трубкой; глаза его сузились. – Мориарти?
    – Берите выше. По сравнению с этим злом Мориарти – жалкий щенок.
    – Выше? – переспросил ковбой, сведя кончики пальцев домиком. – Не представляю, как такое возможно.
    – Я тоже не представлял до прошлой недели, – произнес Гелиоглабул. – Но с тех пор город захлестнула волна кошмаров. По ночам улицы полны крыс, они наводняют дома. Когда стемнеет, в этой таверне не останется ни души. Люди запирают двери покрепче и молятся – в наш то век. Они вернулись к старым предрассудкам.
    – И с должным на то основанием? – спросил Уильям С.
    – Неделю назад в гавань вошел корабль. На борту был один единственный человек! – Доктор сделал драматическую паузу. Бронко Билли эффекта не оценил. – Экипаж, пассажиры – все пропали, – продолжил Гелиоглабул. – Оставался один лишь капитан, примотанный к штурвалу. И он был совершенно обескровлен!
    Бронко Билли заинтересовался.
    – Вы хотите сказать, – склонился над столом Уильям С, – что нам предстоит иметь дело с нежитью?
    – Боюсь, что так, – подтвердил доктор Гелиоглабул, покручивая кончики усов.
    – Значит, нам потребуется соответствующий боезапас, – сказал высокий ковбой.
    – У меня все с собой, – отозвался доктор, доставая из рюкзака патронные коробки.
    – Отлично! – сказал Уильям С. – Бронко Билли, револьвер при тебе?
    – Чего?! Это ты о чем? «При тебе ли револьвер, Бронко Билли?» – это ты о чем? Уильям С, ты видел меня когда нибудь без моих стволов? Ты что, совсем офонарел?
    – Прости, Билли, – произнес Уильям С, должным образом пристыженный.
    – Вот, возьмите, – сказал доктор Гелиоглабул. Бронко Билли, разломив пару своих «миротворцев», высыпал на стол горку патронов сорок пятого калибра. Уильям С. отстегнул свои флотского образца кольты тридцать шестого калибра и принялся стержнем экстрактора выщелкивать патроны из барабанов по одному.
    Билли стал было заряжать, но присмотрелся к новым патронам повнимательней и поднял один к свету.
    – Черт возьми, Уильям С! – возопил он. – Деревянные пули! Деревянные пули?
    Гелиоглабул лихорадочными жестами пытался заставить его умолкнуть.
    Вся пивная услышала Бронко Билли. Повисла оглушительная тишина, все до единого посетители развернулись к их столику.
    – Ну черт возьми, – сказал Бронко Билли. – Деревянная пуля не пролетит и пятнадцати футов, а если пролетит, черта лысого куда нибудь попадет. В кого это мы собрались стрелять деревянными пулями, а?
    Таверна стала стремительно пустеть. Посетители разбегались, бросая через плечо исполненные ужаса взгляды. Все, кроме пяти человек за дальним столиком.
    – Боюсь, мой дорогой Бронко Билли, – произнес Уильям С, – ты распугал всех здешних клиентов и предупредил силы зла о нашем появлении.
    Бронко Билли огляделся.
    – Это вон их, что ли? – Он кивнул на дальний столик. – Да ладно тебе, Уильям С, как то мы, помнится, и с дюжиной управились на пару.
    Доктор Гелиоглабул вздохнул:
    – Нет нет, вы не понимаете. Эти пятеро просто революционеры, безобидные дурачки. Мы же с Уильямом говорим о носферату…
    Бронко Билли продолжал на него таращиться.
    – …о нежити…
    По прежнему никакой реакции.
    – …об, э э, вампирах…
    – В смысле, – спросил Билли, – как Теда Бара?
    – Не о женщинах вамп, мой дорогой друг, – произнес крючконосый скотогон. – А о вампирах. О тех, кто встает из могил и пьет кровь живых.
    – Ого. – Бронко Билли посмотрел на патроны. – И это их убивает?
    – Теоретически, – ответил Гелиоглабул.
    – В смысле, вы не уверены? Доктор кивнул.
    – Тогда, – решил Бронко Билли, – я лучше в пополаме.
    Он принялся заряжать свои револьверы, чередуя обычные пули с деревянными.
    Уильям С. уже зарядил свои – только деревянными.
    – Отлично, – произнес Гелиоглабул. – Теперь наденьте это на шляпы, поверх тесьмы. Надеюсь, вы никогда не сойдетесь с ними так близко, чтобы проверить, насколько это эффективно.
    Он вручил им серебряные тесьмы, украшенные рядом крестиков. Они натянули их на свои шляпы.
    – Что дальше? – спросил Бронко Билли.
    – Как что? Ждем ночи, когда нападут носферату! – ответил доктор.
    – Ты слышал их, Герман? – спросил Йозеф.
    – А как же. Думаешь, нам надо сделать то же самое?
    – И где мы найдем кого нибудь, чтобы изготовил деревянные пули для таких пистолетов, как наши? – спросил Йозеф.
    Пятеро мужчин за дальним столиком посмотрели на доктора и ковбоев. Все пятеро были одеты в потрепанные военные мундиры. Тот, кого звали Германом, по прежнему щеголял рыцарским крестом.
    – Мартин, – сказал Герман, – ты не знаешь, где бы нам достать деревянные пули?
    – Да наверняка можно найти кого нибудь, кто бы сделал их под наши автоматические, – ответил тот. – Эрнст, сгоняй ка к Вартману, спроси.
    Эрнст поднялся, хлопнул ладонью по столу.
    – Каждый раз, когда слышу слово «вампир», я хватаюсь за свой браунинг! – сказал он.
    Все расхохотались. Мартин, Герман, Йозеф, а громче всех Эрнст. Даже Адольф немного хохотнул.
    Вскоре после наступления темноты в таверну вбежал кто то с лицом белым как смерть.
    – Вампир! – крикнул он, махнул рукой в общем направлении улицы и вывалился наружу.
    Бронко Билли и Уильям С. вскочили из за стола. Гелиоглабул остановил их.
    – Я слишком стар и буду только лишней обузой, – произнес он. – Попробую нагнать вас позже. Помните о крестах! Стрелять прямо в сердце!
    По пути к двери они чуть не сшибли Эрнста; уйдя час назад, он вернулся с двумя патронными коробками.
    – Йозеф, быстро! – сказал он, когда ковбои выбежали на улицу. – Давай за ними! Мы нагоним. Твой пистолет!
    Йозеф швырнул Герману автоматический браунинг и выскочил за дверь; на улице прогрохотали копыта.
    Четверо остальных принялись перезаряжать пистолеты.
    Двое ковбоев скакали туда, откуда слышался гам.
    – Н но! – пришпорил своего коня Бронко Билли. Они неслись по аккуратно мощенным улочкам, копыта их коней выбивали искры из булыжной мостовой.
    Они обогнали полицейских и прочих, также спешивших на звук воплей и смертельного ужаса. Фрайкоровцы, студенты и бывшие солдаты наводнили улицы. На фоне мерцающего черного неба горели факелы.
    Город пытался одолеть носферату силой.
    Бронко Билли и Уильям С. вылетели на площадь. Посреди ее стоял запряженный четверкой экипаж, весь затянутый траурным крепом. Возница, мертвенного вида толстяк, натягивал вожжи. Вздыбившиеся перед толпой вороные кони угрожающе били копытами.
  3. Вампиры и вампиризм.

    Цитата Сообщение от Kuki Anna Посмотреть сообщение
    Острый слух Энди уловил его даже сквозь жуткую какофонию, которая нынче зовется музыкой. Это было одно из немногих имен, неизменно пробуждавших в нем интерес.
    Энди ценил Пенни за ее причастность к Королю Вампиров. Ведь она была в Палаццо Отранто, в самом конце. Она была одной из немногих, кто знал все о последних минутах il principe, но ревниво умалчивала об этом. Хватит с нее и того, что воспоминания не исчезают бесследно.
    – Мальчишка похож на него, – пояснила она. – Возможно, он один из потомков графа, или носитель его крови. Вампиры, обращенные Дракулой, в большинстве своем стали похожи на него. Его двойники расселились по всему миру.
    Энди кивнул: ему понравилась эта идея.
    У танцора были красные глаза, орлиный нос, полные губы – все, как у Дракулы. Однако он был чисто выбрит, и голову его украшала шапка взбитых, начесанных черных волос: он напоминал не то актера с Бродвея, не то подросткового идола. Внешность его была в равной степени римской и румынской.
    Уже с первой встречи Пенни поняла, что Энди Уорхолу мало быть просто вампиром. Он хотел быть Вампиром с большой буквы, Дракулой. Еще до его смерти и воскресения приятели звали его Драколушкой. Это прозвище свидетельствовало о жестокости: он был Графом ночной тьмы, но на рассвете вновь обращался в девушку, выгребающую золу.
    – Выясни, кто он такой, Пенни, – сказал Энди. – Нам надо встретиться с ним. Его ждет слава.
    О да, она и не сомневалась.
    Раскрасневшийся от танца и все еще окрыленный кровью Нэнси, Джонни отправился на ночной промысел. Первые пару раз он располагался в мужском туалете, подобно наркодилерам, у которых он просто на глазах отнимал хлеб. Одна беда: он едва отражался в зеркалах и потому решил перебраться из ярко освещенных сортиров в зашторенные задние комнаты, где происходило совсем иное действо. В любом клубе бывали такие места.
    Войдя в темную комнату, он почувствовал жар, исходящий от движущихся тел, и присутствие духов, выбрасываемых, на манер катушек «йо йо», на струнах эктоплазмы во время оргазма. Меж сплетенных рук и ног он просочился к своему привычному месту в кожаном кресле. Выскользнул из пиджака, бережно повесив его на спинку, и, расстегнув запонки, по локоть закатал рукава рубашки. Его белоснежные предплечья и кисти рук сияли в темноте.
    Первым пришел Бернс: его ломало. От крючка, засевшего в его мозгу, исходила пульсация; жажда сотрясала кости, подобно глухим барабанным ударам. Первый укол драка был бесплатным, но теперь каждая доза стоила сотню долларов. Вышибала вручил Джонни хрустящую купюру. Ногтем мизинца Джонни провел по своей левой руке, сделав на коже сантиметровый надрез. Бернс опустился возле кресла на колени и слизнул заструившуюся кровь. Он принялся сосать ранку, и Джонни оттолкнул его прочь.
    В глазах бедняги отразилась мольба. Он получил свою порцию драка, но ему было мало. Он обрел физическую силу и остроту чувств, но вместе с ними и голод.
    – Пойди укуси кого нибудь, – посоветовал Джонни, посмеиваясь.
    Крючок в вышибале засел глубоко. Парень одновременно любил Джонни и ненавидел его, но готов был исполнить любое его приказание. Изгнание, лишение этих ощущений, стало бы для Бернса адом.
    Вышибалу сменила девушка в блескучем платье с бахромой. Ее волосы отливали оранжево фиолетовым цветом.
    – Это правда? – спросила она.
    – Что – правда?
    – Что ты можешь делать других людей подобными себе?
    Его губы изогнулись в мгновенной улыбке. Он мог делать так, чтобы другие считали его бесподобным.
    – Сотня баксов – и все узнаешь, – ответил он.
    – Идет.
    Она была совсем молоденькая, еще ребенок. Едва наскребла нужную сумму, однодолларовыми бумажками вперемежку с двадцатицентовиками. Обычно у Джонни в подобных случаях не хватало терпения, и он, с грубостью автобусного водилы, посылал таких несерьезных клиентов ко всем чертям, и на смену им приходили другие, способные расплатиться по человечески. Но мелкие деньги ему тоже были нужны – на чаевые.
    Когда ее рот присосался к свежей ране, Джонни почувствовал, как его щупальца погружаются в тело и сознание девушки. Она была девственна – во всех смыслах. В несколько секунд она стала его рабой. Когда она вдруг поняла, что может теперь видеть в темноте, ее глаза широко распахнулись. Кончиками пальцев она прикоснулась к внезапно заострившимся зубам.
    Это продлится лишь ничтожно короткое время, но сейчас – сейчас она принцесса теней. Он нарек ее Ноктюрной и удочерил до рассвета. Она выплыла из комнаты – на охоту.
    Он сделал еще несколько надрезов у себя на руке, получил еще денег, отдав взамен еще драка. Через комнату прошла целая вереница порабощенных им чужаков. С каждой ночью их становилось все больше.
    Час спустя у него было 8500 долларов наличными. Дух Нэнси исчез, оторванный от него по кускам, по клочкам и унесенный его ночными детьми. Запавшие вены ныли. Его сознание было переполнено впечатлениями, которые таяли без следа так же быстро, как шрамы на его молочно белой коже. А кругом, во тьме грызли друг друга его временные потомки. Он смаковал визгливую музыку боли и наслаждения.
    И его опять мучила жажда.
  4. Вампиры и вампиризм.

    Цитата Сообщение от Kuki Anna Посмотреть сообщение
    На модных рисунках 1950 х годов вампирская тема зашифрована и выступает на поверхность только через символы: угловатые фигуры, задрапированные в плащи с ободранными краями, напоминающие крылья летучей мыши; на черно белых лицах – губы, накрашенные ярко алой помадой; крошечные, почти неприметные клыки, выглядывающие из растянутых в улыбке ртов. Эти подспудные шутки – не что иное, как самоирония, свидетельствующая о боязливом приятии того, что должно было случиться. Чтобы стать «Энди Уорхолом», оформитель витрин и иллюстратор должен был умереть и возродиться Художником. Те, кто утверждает, будто кроме заработка его ничто не интересовало, – справедливости ради упомянем: именно это он сам твердил каждому, кто готов был слушать, – забывают о том, что он отказался от весьма значительного дохода, чтобы отдать все силы работе, изначально приносившей массу убытков.
    Незадолго до того, как серии «Бутылка Кока Колы» («Coca Cola Bottie») и «Банка супа Кэмпбелча» («Campbell's Soup Сап») принесли ему известность, в период, когда он опасался, что оправился от одного нервного срыва только для того, чтобы сорваться снова, Уорхол написал картину – синтетический полимер, пастель, холст, – изображавшую Бэтмана (1960), единственного вампира, которого Америка встретила с распростертыми объятиями. Пусть он, вне всякого сомнения, уступает Лихтенстайновым заимствованиям из «страничек юмора», «Бэтман» все же является в своем роде значительным произведением, недовоплотившим идею, пойманную художником, но брошенную на полпути, – первой вспышкой того, что позже станет называться поп артом. Как и многое из созданного еще до того, как Уорхол догадался использовать повторы и штампы в качестве художественных средств выражения, эта работа напоминает детские карандашные каракули, нашкрябанные поверх окутанного сутаной силуэта Боба Кейна (Bob Kane), классической фигуры неусыпного вампира. Произведение было выставлено в Галерее Кастелли (Castelli Gallery) и стало первым творением Уорхола, за которое частный коллекционер выложил весьма приличную сумму (картину приобрел анонимный покупатель, действовавший по поручению Фонда Уэйна), что, вполне вероятно, и вдохновило художника на продолжение собственных исканий.
    В период творческого подъема, который начался в 1962 году и продолжался как минимум до тех пор, пока его не подстрелили, Уорхол арендовал помещение бывшей шляпной фабрики на Сорок седьмой Ист стрит, 231. Он обратил чердачные помещения в собственную «Фабрику», где намеревался поставить искусство на конвейер. По совету своего помощника Натана Глюка (Nathan Gluck) Уорхол использовал трафаретную печать («как мошенник, подделывающий документы») и выпустил целую серию долларовых купюр, суповых жестянок и Мэрилин Монро. Казалось, для него не имеет значения, что изображать, – лишь бы это «что то» было общеизвестным. Когда Генри Гельдцалер (Henry Geldzahler), заместитель заведующего Отделом американского искусства XX века в музее «Метрополитен», сказал Уорхолу, что ему стоит обратиться к более «серьезным» темам, тот принялся за серию, посвященную «смерти и катастрофам», изображавшую автомобильные аварии, самоубийства и электрический стул. На грани банальности и смысловой глубины балансируют созданные им портреты вампиров: «Кармилла Карнстайн» («Carmilla Kamstein», 1962), «Кукла вампир» («Vampire Doll», 1963) и «Люси Вестенра» («Lucy Westenra», 1963). Лица бессмертных, с красными глазами и зубастыми ртами, множество раз воспроизведенные на листах, – наподобие марок без перфорации, с кожей ярко зеленых и оранжевых тонов: эта серия будто возрождает жанр вампирского портрета XIX века. Вампиров, изображенных Энди, объединяло одно: их гибель получила широкую огласку. Параллельно, с помощью той же трафаретной печати, он создал полотна, изображавшие их истинную смерть: протыкание кольями, обезглавливание, расчленение. Возможно, именно эти картины и стали его первыми великими работами – искореженные трупы, плавающие в алой крови, безжизненные тела, разорванные на части жестокими пуританами.
    В 1964 году Энди привез черно белую стенную роспись 20x20 под названием «Тринадцать вампиров» на Всемирную выставку в Нью Йорке, в Американский павильон, где ее должны были выставить вместе с работами Роберта Раушенберга и Роя Лихтенстайна. Среди этих тринадцати, между прочим, был первый созданный Уорхолом портрет Дракулы, хотя все остальные знаменитости, представленные там, были женщинами. Архитектор Филип Джонсон, заказавший это произведение, сообщил Уорхолу, что директор выставки высказал пожелание, чтобы фреску убрали, поскольку существуют опасения, что она может оскорбить чувства богобоязненных посетителей. Когда предложение Уорхола перечеркнуть портреты огненными крестами, символизирующими триумф божественного, было отклонено, он явился на выставку вместе с Гельдцалером и еще одним своим помощником, Джерардом Малангой (Gerard Malanga), и закрасил картину толстым слоем серебряной краски, изгоняющей бессмертную нечисть, провозгласив при этом: «Вот каким будет мое искусство». Насчет этого утраченного портрета Дракулы нам остается лишь строить предположения, ибо ни один из немногих очевидцев не может дать ему подробного описания. Какое именно из огромного множества изображений Короля Вампиров – с настоящей смерти которого к тому моменту прошло всего пять лет – воспроизвел Уорхол? Самым соблазнительным является предположение, основанное на свидетельстве Маланги, который позже взял свои слова обратно, будто это был единственный случай за всю художническую карьеру Уорхола, когда он скорее позаимствовал образ из собственного воображения, нежели скопировал откуда то или воспроизвел с натуры. Лгал Энди постоянно, но, за исключением этого случая, никто никогда не обвинял его в вымысле.
    Первые киноэксперименты Уорхола проводились «в реальном времени», при совместном участии всех, кому случалось околачиваться на «Фабрике», и атмосфера их насквозь пропитана вампиризмом. В «Сне» («Sleep») камера так нависает над беззащитным горлом Джона Джорно (John Giorno), будто готова кинуться на него. Фильм, снятый с расчетом на двадцать четыре кадра в секунду, демонстрируется в замедленном режиме, при шестнадцати кадрах в секунду, и это сообщает шестичасовой ночи, проживаемой Джорно, оттенок вампирической апатии. Белые вспышки межкадровых полос обращают засаленные простыни в белоснежное погребальное покрывало, и мертвенное дребезжание проектора заменяет собой саундтрек (на который накладываются разве что нарочито комические зевки да «верните деньги за билеты» – требование, неизменно предъявляемое зрителями, ненароком попавшими на показ этого фильма в настоящем кинотеатре). В том же году Уорхол снял еще несколько фильмов, откровенно затрагивающих тему вампиризма: так, в «Поцелуе» («Kiss») последовательно показаны несколько целующихся пар; люди впиваются друг в друга, подобно насекомым, не в состоянии разделить свои присосавшиеся друг к другу рты. В «Еде» («Eat») Роберт Индиана (Robert Indiana) набивает себе рот каким то непонятным мясом. «Сосание» («Suck Job») представляет собой затяжной (на тридцать минут) крупный план лица молодого человека, которого покусывают неизвестные существа, то ли остающиеся за кадром, то ли просто не фиксируемые пленкой. Уорхол договорился с Алексом Фордом, настоящим вампиром, о том, что тот «снимется» в «Сосании», но Форд не принял это дело всерьез и в день съемок на «Фабрику» не явился, вынудив художника удовольствоваться в качестве замены бледным как смерть, но «тепленьким» нахалом, подобранным на улице.
    Когда Уорхол навел свою камеру на Эмпайр стейт билдинг, снимая «Эмпайр» (1964), это здание предстаю как огромнейший в мире гроб, выпирающий из земли, будто выброшенный наружу землетрясением. Затем постепенно наступает ночь, включаются прожекторы – и здание превращается в закутанного в плащ хищного гиганта, нависшего над Нью Йорком: плечи его согнулись под гнетом лет, а на голове вырос рог – мачта авиамаяка. Затем в ныне утраченном «Бэтмане Дракуле» («Batman Dracula», 1964) Уорхол снял своего коллегу, режиссера авангардиста Джека Смита, который размахивает черным плащом над Бэби Джейн Хадсон (Baby Jane Hudson). Только жутковатые фотоснимки, запечатлевшие рот Смита, полный пластиковых зубов, и вытаращенные глаза Лон Чейни (Lon Chaney), остались от этого фильма, который – как и покрытые серебряной краской «Тринадцать вампиров» – получился, похоже, именно таким, как хотелось Энди. Как и в случае с фильмами «Сон» и «Эмпайр», важно здесь даже не конечное произведение, но сама идея. Достаточно того, что эти фильмы существуют; ведь в общем то и не предполагалось, что кто нибудь будет смотреть их от начала до конца. Джонас Мекас (Jonas Mekas), включив «Эмпайр» в 1965 году в список показов Ассоциации кинематографистов (Film makers' Со Ор), заманил Уорхола в проекционный зал и крепко накрепко примотал его толстой веревкой к одному из стульев, намереваясь заставить создателя целиком просмотреть собственное творение. Когда же два часа спустя он зашел проверить, все ли в порядке, то обнаружил, что Уорхол разгрыз путы – вылитое воплощение Бэтмана Дракулы – и растворился в ночи. В начале шестидесятых Уорхол взял за привычку обтачивать себе зубы напильником, делая их острыми, как у пираньи.
  5. Вампиры и вампиризм.

    Цитата Сообщение от Kuki Anna Посмотреть сообщение
    Конклин. Там же.
    Рыжеволосая девушка вампир наскочила на нее со всего размаху и зашипела, обнажив жемчужные клычки. Пенелопа слегка опустила темные очки и одарила девчушку огненно неоновым взглядом. Мелкая тварь испуганно попятилась. Пенни схватила девушку за голое плечо и с любопытством заглянула ей в рот – совсем как дантист. Клыки были настоящими, но стоило крошке забиться от страха, зажатой железной хваткой носферату, как они начали уменьшаться. Алые круги в ее зрачках потухли, и она снова стала тепленькой, бедняжка.
    И Пенни сообразила, чем юный вампир занимался в задних комнатах. Она пришла одновременно в ужас и восхищение. Она слыхала о том, что тепленькие могут временно обретать вампирские способности, не будучи при этом укушенными: для этого достаточно было отведать крови вампира. Что то такое болтали про Кэти Рид и летчика времен Первой мировой войны. Но подобные вещи случались очень редко и были опасны.
    То есть прежде они случались редко. Вокруг нее буквально роились вампиры однодневки. Один молодчик, споткнувшись, упал ей на руки и тут же попытался укусить. Она резко отшвырнула его в сторону, в отместку сломав ему пальцы на правой руке. Они, конечно, тут же заживут, но когда он вновь обратится в обычного подростка – болеть будут адски.
    В сердце ее проросло семя страха. Чтобы делать такие вещи, нужно иметь способность видеть. А вампиры, ставшие за долгие века консерваторами, редко решались на что либо новое. Она снова вспомнила о Дракуле, который вознесся над всеми носферату благодаря своему мужеству и решимости найти новый путь, ведущий в новые, обширные сферы, которые предстояло покорить. Такие вампиры всегда вызывали страх.
    Стоит ли Энди встречаться с этим юношей? Она нашла взглядом белый пиджак, сияющий во мраке. Вампир стоял возле бара, вместе со Стивом Рабеллом, местным конферансье и киноактрисой Изабель Аджани. Стив, как всегда, порхал между посетителями; его прическа была разделена на две половинки, между которыми блестела плешь. Его оттопыренные карманы были под завязку набиты наличностью, извлеченной из переполненных кассовых аппаратов.
    Стив заметил Пенни, уловил ее заинтересованный кивок и сделал приглашающий жест.
    – Пенни, догогуша, – залопотал он, – только взгляни на меня, я такой же, как ты.
    У него тоже были клыки. И губы испачканы кровью.
    – Я – тепегь – вампиг!
    Стив считал это удачной шуткой. У Аджани на шее красовался след от укуса, который она промокала салфеткой.
    – Это пгосто потгясающее ощущение!
    – Сказочное, – согласилась она.
    Пенни вперила взгляд в приезжего вампира. Тот его выдержал. Она уже поняла, что перед нею не новичок, но он был явно и не из старших. И в нем, без всякого сомнения, текла кровь Дракулы.
    – Представь же меня, – мягко потребовала она. Красные глазки Стива сузились.
    – А что, Энди им заинтегесовался?
    Пенни кивнула. Несмотря на кашу в мозгах, Стив был проницателен.
    – Пенелопа, это Джонни Поп. Он из Тгансильвании.
    – Теперь я американец, – поправил его Джонни, лишь с легким намеком на акцент.
    – Джонни, мальчик мой, эту ведьму зовут Пенни Чегчвагд.
    Пенни протянула руку для поцелуя. Джонни Поп пожал ей пальцы и слегка поклонился, как это принято в Старом Свете.
    – Вы были сногсшибательны, – сказала она.
    – Вы из старших?
    – К сожалению, нет. Я восемьдесят восьмого года выпуска. Одна из немногих, кто выжил.
    – Позвольте выразить мое восхищение.
    Он отпустил ее руку. На стойке перед ним возвышался огромный стакан кровяного концентрата. Судя по количеству его эфемерных отпрысков, юноше не помешает пополнить свой запас крови.
    Какой то чудак взлетел над танцполом, неуклюже махая своими недолговечными кожистыми крылышками. Остервенело лупя ими, он сумел подняться на пару футов. Потом сорвался и рухнул в толпу, пронзительно вопя и обливаясь кровью.
    Джонни улыбнулся и поднял стакан за здравие Пенни. Надо будет ей на досуге обдумать это нововведение.
    – Мой приятель Энди хотел бы поболтать с тобой, Джонни.
    Стив в восторге шлепнул Джонни по руке.
    – Энди Уогхол – это фегзь сгеди нью йогкских вампигов, – объявил он. – Добго пожаловать, дгужище!
    На Джонни это не произвело большого впечатления – или же он изо всех сил старался не показать виду, что произвело. Он лишь вежливо ответил:
    – Мисс Черчвард, я хотел бы поболтать с вашим приятелем мистером Уорхолом.
    Итак, это пепельнолицее существо правит весь нью йоркский шабаш. Джонни уже видел Энди Уорхола – и здесь, и в клубе «Mudd» – и знал, кто он такой: человек, рисующий суповые банки и снимающий похабные фильмы. Он и не подозревал, что Уорхол – вампир, но теперь, когда ему сказали, это казалось очевидным. Кем же еще мог он быть?
    Уорхол был не из старших, но Джонни не понимал, что это за фрукт: подобных ему он прежде не видел. Придется соблюдать осторожность, оказывая местному хозяину должное почтение. Не стоит делать своими врагами тех немногих вампиров, что живут в этом городе; по крайней мере не сейчас. Женщина Уорхола – супруга? любовница? рабыня? – тоже явно непроста. Она балансировала на грани враждебности, излучая колкую подозрительность, но Джонни знал, чем можно зацепить таких, как она. Рожденная, чтобы идти по чужим следам, она затрусит за ним так же преданно, как нынче следует за своим хозяином художником. Он уже встречал подобных ей: выброшенные бурными волнами вон из своего времени, они пытались скорее нащупать тропинку в этом мире, нежели перестроить его в соответствии с собственными потребностями. Эту даму не стоило недооценивать.
    – Эй, – сказал Уорхол, – приходи к нам на «Фабрику». Для тебя найдется работенка.
    Джонни в этом не сомневался.
    По знаку Стива появился фотограф. Джонни заметил, что Пенелопа тихонько выскользнула из кадра еще до того, как вспышка успела потухнуть. Энди, Стив и Джонни оказались зажаты в ярко освещенном углу. Стив скалил свои новообретенные зубы.
    – Скажи ка, Джонни, – поинтересовался Стив, – мы ведь будем на снимке? Я хочу сказать, у меня еще осталось отгажение?
    Джонни пожал плечами. Он понятия не имел, повлияет ли драк, принятый Стивом, на его отражение. В случае с Нэнси он тоже этого не знал.
    – Дождись проявки и посмотри, что получится, – посоветовал Джонни.
    – Чему быть, того не миновать.
    Не стоит слишком серьезно задумываться над тем, что говорят американцы.
    – Эй, – восторженно воскликнул Энди, – это просто су у упер, отличная идея!
    Джонни предстояло не один месяц править этим городом.
    С 1964 по 1968 год Энди забросил живопись – если трафаретная печать может считаться таковой – ради кинематографа. Многие полагают, что такие работы, как «Диван» («Couch», 1964) или «Тринадцать самых красивых мальчиков» («The Thirteen Most Beautiful Boys», 1965), – не более чем движущиеся портреты; разумеется, гораздо больше людей восприняли их как отголосок «Exploding Plastic Inevitable» которое они с благоговением выстрадали на показе Ассоциации. «Киношки», а не фильмы, они были предназначены для показа аудитории, занятой танцами, беготней или затыкающей свои вянущие уши, – словом, не готовой воспринимать голливудские сюжеты.
    К этому времени «вампирские киношки Энди» перестали уже считаться эстетской шуткой – восемь часов созерцать Эмпайр стейт билдинг!!! – и были приняты всерьез настоящими режиссерами авангардистами, такими как Стен Брэкхейдж (Sten Brakhage) (считавший, что идея замедленного показа не лишена гениальности). В помещении Ассоциации кинематографистов регулярно устраивались «Фестивали Уорхола»; при этом намекалось, что фильмы, как бы это выразиться, «грязноватые», что, разумеется, привлекало целые толпы. Вероятно, даже самые отчаянные нью йоркские зрители не видели ничего более близкого к вампиризму, чем фильм «Сосание», – несмотря на то что картина была немой, черно белой и слегка не в фокусе. Изабель Дюфресн (Isabelle Dufresne), в будущем «супервамп» по кличке Ультра Вайолет (Ultra Violet), видела «Сосание» на «Фабрике», где фильм проецировался на большую простыню, – и тут же оценила прием незавершенности, когда самая суть вещей остается за кадром. В книге «Пятнадцатиминутная смерть: Моя жизнь с Энди Уорхолом» («Dead for Fifteen Minutes: My Years With Andy Warhol», 1988) Ультра Вайолет пишет: «Хотя ваш взгляд постоянно устремлен на лицо молодого человека, которому делают
    ...