Отец Андрей сам выбрал такую жизнь. И его мученичество началось задолго до того, как его убили.

Разве не была мученической его жизнь среди оскотинившихся алкоголиков? Разве не была мученической жизнь его детей среди сверстников, которые были им чужими? Разве не была мученической жизнь матушки Ксении? И они - все пятеро - прожили достойную жизнь. Они сохранили себя людьми. Не дезертировали с поля боя. Отец Андрей не бросил храм, а матушка - не уехала с детьми куда-нибудь подальше. Ей, кстати, как я читала, вообще нельзя было по врачебным показаниям рожать - говорили, больное сердце может не выдержать. Родила и вырастила троих. Человеческая стойкость, самая обыкновенная, женская, не напоказ...

И, конечно, было бы лучше, если бы такие прекрасные люди жили хорошо, без проблем. Говорили бы о вымирающей духовности где-нибудь в благополучной городской церкви, или организовывали бы благотворительность, или выступали бы на "Рождественских чтениях". Куда как лучше. Но случилось так, что пришлось стоять с ружьем на пороге храма и палить в воздух. Пришлось пережить один поджог, оскорбления, унижения, ненависть. Отец Андрей, даже оставаясь без защиты, все равно не ушел со своего деревенского "Титаника". И именно это вызывало злобу, ненависть.

Куда как страшно нам с тобой,
Товарищ большеротый мой!

Ох, как крошится наш табак,
Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом...

Да, видно, нельзя никак.

(Осип Мандельштам, 1930)


Знаете, как в школе бьют тихих очкариков - просто потому что они не хотят материться, курить, как все. Их лупят ногами в живот.
Но сдаваться нельзя, потому что как только он начнет курить и материться, как все, его начнут бить за то, что он прогнулся.

Людям не понять святость. Иной раз они всеми силами ищут пороки в верующих людях, в священниках. Вот нашли в священнике порок - легче стало. Вот, и газетчикам легче было приплести, что, оказывается, батюшка матушку поколачивал - не со слов ли односельчан-алкоголиков они это знают? Гораздо проще живется, когда в человеке находится червоточинка: поп-пьяница, например. Вот здорово: он такой же, как многие другие, чего с него взять. Его не тронут, хоть и будут на всех углах кричать, какой он гад. Но внутри будет приятно: он не опасен, и его можно по плечу похлопать. (Надо сказать, что попы-пьяницы - все равно совершители таинств и они все равно требуют уважения - не по-человечески, так к самому сану, который они носят!)
А тут - надо же, крутой какой. Выпендривается, воровать не дает, пить не дает. Это наша жизнь: хотим - пьем, хотим - воруем. Что он тут нам о Боге впаривает?

Первохристианским мученикам тоже предоставляли выбор: ну поклонись ты языческому божеству, и иди с миром. Ах, не хочешь?! И вот тут начинается самое важное. Ну и отпустили бы с миром, раз не хочет. Но почему-то за это убивали. За это отправляли на растерзание диким зверям. Святость одного человека активизирует силы зла в другом. Точнее - в других, потому что на одного святого приходится толпа ненавидящих. Наверное, было бы хорошо, если бы все было серого цвета: люди были бы немножко святыми, немножко грешными, все одинаковыми. Но вся штука в том, что надо делать выбор. И каждый делает его сам.

"Люди постоянно тщатся сочетать небо и ад. Они считают, что на самом деле нет неизбежного выбора и, если хватит ума, терпения, а главное - времени, можно как-то совместить и то, и это, приладить их друг к другу, развить или истончить зло в добре, ничего не отбрасывая. Мне кажется, что это тяжкая ошибка. Пути нашего мира - не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор. Я не считаю, что всякий, выбравший неверно, погибнет, он спасётся, но лишь в том случае, если снова выйдет (или будет выведен) на правильный путь. Если сумма неверна, мы исправим ее, если вернемся вспять, найдём ошибку, подсчитаем снова, и не исправим, если просто будем считать дальше. Зло можно исправить, но нельзя переводить в добро. Время его не врачует. Мы должны сказать "да" или "нет", третьего не дано."
К. С. Льюис.

Куда же смотрит Бог? Распятый и воскресший Бог молчаливо, с бесконечным терпением и любовью смотрит на людей, живущих на земле. Он уже все сказал Своей жизнью, смертью и воскресением. Он Сам - Ответ на все вопросы. И мы это хорошо знаем. Каждый.