Уважаемые читатели! С июня 2016 года все сообщения форума переезжают в доступный для чтения архив. Остальной функционал интернет-портала «Вся Швейцария на ладони» работает без изменений: свежие новости Вы найдете на главной странице сайта, бесплатно разместить объявление сможете на "Доске частных объявлений". Следите за нашими новостями в социальных сетях: страница в Facebook и официальная группа в Facebook, страница в сети "Одноклассники". Любители мобильных устройств могут читать новости, афишу культурных мероприятий и слушать русское радио, скачав приложение "Ladoshki" для iOS и приложение для устройств Android. Если Вы еще не являетесь нашим подписчиком, но хотели бы получать анонс культурных событий на свой электронный адрес, заполните анкету на форуме, и Ваш адрес мы добавим в список рассылки. По вопросам сотрудничества и размещения рекламы обращайтесь по адресу: inetgazeta@gmail.com или звоните на контактный номер редакции: +41 76 460 88 37

Страница 1 из 3 123 ПоследняяПоследняя
Показано с 1 по 10 из 23

Тема: Шутки в сторону. Писатель-сатирик Виктор Шендерович

  1. #1
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию Шутки в сторону. Писатель-сатирик Виктор Шендерович

    Виктор Шендерович написал письмо на 60-летие Путина.

    Дорогой Владимир Владимирович!

    Вместе со всеми россиянами, с глубоким волнением и надеждами, я слежу за вашим переходом в новую возрастную категорию. Еще недавно всем нам казалось, что это ваше личное дело — пятьдесят вам, шестьдесят или девяносто восемь. Но вы нас убедили. Теперь это — насущный вопрос для всей России. Иначе, видимо, уже никак. С симметричными чувствами вглядываются в линии жизни своих благодетелей граждане Белоруссии, Узбекистана, Нигерии, Кубы и других прогрессивных государств с пожизненным сроком счастья. Граждане Египта и Ливии своего естественного сиротства не дождались, решили ускорить; граждане Сирии находятся в процессе уточнения сроков…

    Главное, Владимир Владимирович, я считаю: не сдаваться живым. Ни к чему это. Вы ж не Клинтон, чтобы читать лекции на покое, оставив жену на хозяйстве. Вы ж свою номенклатуру знаете — сами небось дýши на свет смотрели, чтобы ни единого светлого пятнышка! Однокурсник Бастрыкин первый же вас в розыск и объявит. Так что — никаких компромиссов, только единоличная власть! Давайте смотреть на вещи позитивно: пока что все складывается довольно неплохо. Россия стареет и деградирует. Еще пара десятилетий под вашим руководством — и отсюда уедут восвояси последние обитатели проспекта Сахарова, а остальные благополучно вымрут. Ничто не будет мешать радоваться жизни. Проспект Сахарова к тому времени мы переименуем в проспект Суслова, потому что притворяться будет уже не перед кем.

    Господь не оставит Россию и пошлет ей правильную цену за баррель, чтобы хватало и вам на список «Форбс», и обслуге на асьенды, и на заткнуть хайло бюджетникам… Бюджетник — существо незамысловатое, он будет рад любой индексации, а если прямо из ваших рук, так это же счастье! Пара встреч с детишками, поцелованными в пузики — и все матери ваши. К девяностолетию Победы в Великой Отечественной можно будет резко повысить выплаты ветеранам войны. В общем, все ништяк. Да и фиг с ней вообще, с Россией, — тоже мне повод отвлекаться от удавшейся судьбы! Я считаю: надо навалиться еще на духовность плюс охрана природы. Надо же чем-то занять остаток дней. Ваше поднебесное курлы задало высокую планку, но что-нибудь еще придумаем.

    Ближе к восьмидесятилетию можно попробовать переплыть, в окружении телеоператоров Первого канала, что-нибудь вроде Янцзы — в примитивных обществах чрезвычайно ценится маскулинность вожака. Переплытие реки, восхождение на вершину, свадьба с юной красавицей. В случае чего можно просто принять виагры и раздеться на митинге на Поклонной горе — рейтинг тоже подскочит. Мы люди нехитрые, нам нравятся простые способы убеждения. Вообще вы не стесняйтесь с нами. Чем проще, тем надежнее. Главное — берегите себя. Мы же без вас никуда, вы же видите. Да и кто ж нам позволит.

    Будьте внимательны к окружающим — окружающие могут иметь свои планы на вашу жизнь. Знахари, звездочеты, экстрасенсы, ясновидцы… все это должно уберечь вас от досадных случайностей, иногда происходящих с теми, кто решил остаться у власти насовсем. Они же должны охранить вас от некоторого количества призраков, могущих испортить ваш все более чуткий старческий сон, — а к вам в очереди стоят и моряки «Курска», и дети Беслана, и целый чеченский народ… Некоторые утверждают, что видели в этой очереди Анатолия Собчака, но сведения проверяются. В общем, тех, кто доживет до развязки, ждет много интересного. А пока — просто будьте здоровы, Владимир Владимирович!
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  2. Следующие пользователи говорят Спасибо Kuki Anna за это сообщение:

    Alexander Arussven (08.08.2013)

  3. #2
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию Война как мать родна

    3 НОЯБРЯ 2014 г. ВИКТОР ШЕНДЕРОВИЧ

    Проигравший шахматную партию сгребает фигуры и бросает их в лицо оппоненту.

    Попавшийся на вранье начинает хамить.

    Попавшийся на воровстве закатывает истерику и берется за нож.

    Ничего личного — технология. Инстинкт самосохранения.

    Поставьте себя на их место — проворовавшихся, изолгавшихся, все проигравших, — и вы поймете, что эскалация войны почти неизбежна.

    Украина тут ни при чем. Ни при чем тут «Новороссия», враги-пиндосы, растленная гейропа и наша загадочная духовность — все это просто попытка отвлечь большой народный коллектив патриотического танца от цифр на табло обменника.

    Еще вчера этот многомиллионный коллектив водил хороводы, гордился зелеными крымскими человечками и радовал ВЦИОМ туркменской поддержкой всего сущего. Сегодня он начинает помаленьку чесать репу и с тревогой поглядывать на окошко выдачи зарплаты.

    Если людей срочно не отвлечь, будет бо-бо.

    Это ж вам не снулые белоленточники, тут креативными плакатиками не обойдется, и наверху это понимают. И уж на что-что, а на оцепление ОМОНа толщиной в китайскую стену деньги у них есть.

    Но если пойдет вразнос по-настоящему, не поможет и ОМОН…

    Когда все пошло вразнос на прошлом витке (четверть века назад), у страны была альтернатива, воплотившаяся в Съезде народных депутатов, гласности, Гайдаре… Была энергия перемен внутри и понимание неизбежности этих перемен наверху. Был мир снаружи, с надеждой смотревший за тем, как монстр приобретает человеческие черты…

    Сегодня наверху просто допиливают оставшееся, выигрывая время валютными интервенциями из запаса, накопленного в жирные нефтяные годы. Но ложечка уже ощутимо скребет по дну.

    Что же делать?

    На прошлом витке можно было пойти за деньгами в Парижский клуб, но олимпийские кольца сжали Путину голову так, что он разорвал отношения с миром. Сегодня можно только отдаться Китаю, но Китаю при таком раскладе мы скоро достанемся бесплатно, а в Поднебесной никуда не спешат.

    Год, начинавшийся массовой идиотской эйфорией, заканчивается так, как заканчивается всякая эйфория — жесткой встречей с реальностью. Рубль уже не скользит, а летит вниз, Украина потеряна на десятилетия и войска НАТО встают не в Польше, а прямо по периметру.

    Это — полное фиаско Путина, очевидное всем, кроме кремлевских политологов.

    Из этой точки есть два пути. Первый — европейский — отставка и покаяние, но в нашем психиатрическом случае это не рассматривается даже теоретически. Загнанный в угол, ощерившийся наружу, Путин бросается в новую авантюру, повышая ставки. Последние деньги брошены на мобилизацию «военки»; в дело пошел последний внешнеполитический ресурс — ядерный шантаж…

    Весь этот ошеломляющий год я задавал себе один и тот же вопрос (и мне кажется, сейчас это главный вопрос для мира): он блефует или сошел с ума по-настоящему?

    Долгое время мне казалось, что он блефует.

    Сегодня я уже не убежден в чистоте этого ответа.

    Конечно, он еще мечтает пройти между струйками, но кажется, уже понял, что это не проканает. Пятнадцать лет абсолютной власти развратили его не только нравственно, но и интеллектуально. Он так и не научился пользоваться интернетом, предпочитая папочки, которые кладут ему на стол специально обученные люди. Эти папочки и формируют содержание до боли знакомой нам головы. Он давно видит реальность через свой, очень особенный хрусталик…

    Он действительно может не понимать, на какую смертельную грань поставил страну. Там, в собственном мозгу, он вполне может договориться с самим собой о патриотической благости своих безумных действий. Преодоление когнитивного диссонанса, знаете ли.

    И только во внезапную минуту просветления, наверное, приходит ненадолго понимание полного своего одиночества, ужаса и безвыходности. И Каддафи с Милошевичем приходят поговорить по душам.

    Поставьте себя на место Путина, сделайте усилие, взгляните на мир его глазами — и вы поймете, что очередная война почти неизбежна. На нее, матушку, можно будет все списать все — и авось как-нибудь продержаться в Кремле до смерти.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  4. Следующие пользователи говорят Спасибо Kuki Anna за это сообщение:

    Elena Nasarova (09.11.2014)

  5. #3
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию Шутки в сторону. Писатель-сатирик Виктор Шендерович



    11 лет назад на российском телеканале НТВ появилась сатирическая программа «Куклы», одним из сценаристов которой являлся Виктор Шендерович. Программа, поднимавшая острые актуальные темы российской политики, имела очень высокий рейтинг, а сценарии Шендеровича были изданы позже в двух книгах

    Когда у Виктора Шендеровича спрашивают, благодаря чему он до сих пор не отчаялся, не разуверился в соотечественниках и себе, не сбежал, наплевав на все, куда-нибудь из России, не отказался от борьбы за свои политические и личностные убеждения, от бесконечных походов на митинги, которые не приносят пока российским оппозиционерам ничего, кроме неприятностей, от тотальной несправедливости и абсурда вокруг, он отвечает спокойно: «Есть во мне, наверное, какой-то витамин жизнелюбия, оптимизма».

    Хочется поправочку внести: не просто витамин — вирус! — причем с мгновенной скоростью распространяющийся. Стоит только Виктору выйти на сцену, улыбнуться так открыто и обаятельно, как из современных писателей-сатириков умеет, пожалуй, только он один, — и все, зрители моментально превращаются в оптимистов, готовых смеяться над, казалось бы, совсем не радостными особенностями нашей действительности и верить в то, что когда-нибудь все будет хорошо. Ну, если уж не на постсоветском пространстве, то где-нибудь там, где нас нет...

    «За легкий характер и так называемую отходчивость мама — царствие ей небесное! — Ванькой-встанькой меня называла, — признается Шендерович, — если случалось упасть, я довольно быстро находил возможность и силы подняться, а потом еще и не заплакать». Не случайно после того, как ставшего популярным везде, куда дотягивалось российское телевидение, Виктора из звезд разжаловали (слишком уж острыми, злободневными и, главное, талантливыми были «Куклы», «Итого» и «Бес­платный сыр»), унывать он не стал, и о том, чтобы перестать писать, раз это не пропускают в эфир, и не подумал. Теперь сборники его «шендевров» расхватывают, как горячие пирожки, а на концерты приходит всегда публика, готовая процитировать любимого писателя в любой момент.


    Дмитрий ГОРДОН


    Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

    «Бывает, что варвары занимают в империи ключевые посты». «Границу рабства нельзя пересечь нелегально». «Дети согбенных вырастают горбатыми». «Самое тихое утро — после Варфоломеевской ночи». «Партии растут, как щетина на покойнике». «Не бить лежачего? А не приведи Господи — поднимется?». «Когда государство повернулось к человеку лицом, человек закричал от ужаса». «Когда к власти приходят сукины дети, собачья жизнь начинается у всех». «Когда он пообещал хорошую жизнь, все заранее похолодели». «Когда уходить с корабля крысе, если она капитан?». Подобных фраз, четких и метких, бьющих, как говорится, не в бровь, а в глаз, на счету Виктора великое множество: пожалуй, он и сам уже не припомнит, сколько, ведь каждый новый день приносит сатирику и новые мысли, и какие-то достойные его пера курьезные случаи. [/I]«Никогда не знаешь, — улыбается Шендерович, — где подстерегает тебя шутка, но многие из них именно тогда появлялись, когда меня за что-либо к ответственности привлекали. Ну, я же по меркам российских законов рецидивист, у меня как говорится, шесть ходок да семь побегов, однако самый забавный случай вот какой. В сентябре 2007 года в своем ЖЖ я поздравил всех с Новым годом по еврейскому календарю и предположил, что если мы произошли от Адама, все люди в той или иной степени евреи. Лучше других эту шутку понял и оценил гражданин Елкин из Хабаровска — он прислал в Генеральную прокуратуру заявление с требованием привлечь меня к уголовной ответственности за то, что своим поздравлением я 26-ю статью Конституции Российской Федерации нарушил, в которой зафиксировано право человека на то, чтобы национальность свою определять самому.


    Виктор родился в Москве в семье инженера Анатолия Семеновича Шендеровича и музыкального педагога Инессы Евсеевны Дозорцевой

    Меня, в общем, вызвали: «Пояснение пишите». Я: «С какого беса?». — «Можно подробное...». Ну, я и написал: «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова...». — «Нет, так подробно не надо» — и я остановился и выразил надежду, что группа этих древних евреев не помешает гражданам России, как записано в Конституции, самостоятельно с национальностью определяться, а закончил так: «Отдельно поясняю: говоря о том, что все люди евреи, я не имел в виду гражданина Елкина из Хабаровска. Елкин — от обезьяны: каждый выбирает по себе».
    Обыграть, обстебать и повернуть в свою пользу мой собеседник сумел даже ситуацию, когда сатирику было совсем не до смеха, — секс-скандал 2010 года с участием некоей девушки Кати по прозвищу Муму и самого Виктора Анатольевича, слывшего до тех пор образцовым семьянином. Когда любительское видео «для взрослых» попало в интернет и стало предметом активного обсуждения, те, кому дискредитировать рьяного оппозиционера и известного острослова было выгодно (хотя, скорее, просто поручено), наверняка надеялись, что все, теперь уже явно ему не подняться, однако... Комментарии, которые простые, обычные люди под этой записью оставляли, только радовали Шендеровича и тех, кто считает, что снимать кого-либо в постели и выставлять на всеобщее обозрение — совершеннейшая низость и признак полного бессилия, а то и отклонения от нормы: «Да мы всегда знали, что в ФСБ только конче­ные вуайеристы работать идут. Чем нас хотят удивить?». Как говорится, каждый выбирает по себе...

    — Добрый вечер, Виктор, хотя уже почти ночь, и вот что поразительно: у вас пару часов назад выступление в Киеве закончилось, а вы свежи, как огурчик!


    Витя Шендерович, начало 60-х

    — Это значит, что был хороший концерт, — все от зрителей ведь зависит. Вот вроде одна и та же программа, один и тот же текст, но ты можешь быть относительно свежим, а можешь выглядеть так, будто вагоны разгружал до рассвета, — если публика неудачная или ты не в форме, если не срослось, одним словом, тяжелое физическое состояние появляется, ты будто разломан. Как все пройдет, никогда не угадаешь — сегодня, собственно, обычные киевляне пришли, но я привык, что случайные люди на меня не ходят. Кто не придет — уже не придет...
    — ...и хорошо...
    — ...и правильно сделает, для нас обоих так будет лучше, а те, кто увидеть и услышать меня захотели, на цитаты, шутки, на интонацию откликались, им не надо было объяснять, где смешно.
    — Смотрю я на ваши пальцы... В детстве родители игрой на фортепиано вас мучили...
    — ...было дело...
    — ...но руки-то не музыкальные — рабочие, я бы сказал: вы рабочий?



    (Смеется). Ну да, рабочие, конечно, — я же ими колочу! С тех пор как мама с папой за инструмент усадили, стучу по клавишам, просто клавиатуру сменил.
    — 10 классов музыкальной школы, тем не менее, вы закончили...
    — Да, Игумновской № 5, и, конечно, у родителей были амбиции, чтобы я музыкантом стал. Оба они меломаны, а мама — царствие ей небесное! — вообще со сломанной в этом смысле судьбой: она скрипачкой была, руку переиграла и, естественно, хотела, чтобы и я музыке себя посвятил.
    — Вы, однако, дальше пошли — переиграли власть...
    — Нет, ну что вы? Если кому-то я и завидую, какие-то варианты судьбы себе представляя (хотя мне грех жаловаться, я своим занимаюсь делом), то только друзьям Даниилу Крамеру или Игорю Брилю, джазовым пианистам, — я очень люблю джаз и, когда вижу, как они играют, думаю: «Вот если бы я так мог, то, что мне дано, был бы на это готов променять».
    — Фортепиано между тем явно не ваша тема была, да?



    — Ну, если бы меня вовремя на джаз подсадили... Хотя все-таки не моя, и вот почему. Старенькая учительница Надежда Адольфовна довольно рано сказала маме, что музыкантом не стану: «У Вити очень легкая попка, а тут по пять-семь часов сидеть надо». Даже играя Баха, я пританцовывал — темперамент спокойно сидеть не позволял, и хотя сейчас иногда за клавиатурой те же пять и больше часов провожу, этого не замечаю.

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Как почти всякого еврейского ребенка, меня мучили музыкой.
    Хорошо помню эту каторгу — Черни, Гедике, Майкопар... Высиживать по два часа в день перед клавиатурой не позволял темперамент. Даже играя Баха, я немного пританцовывал. В один ужасный день, по просьбе педагога, ноги мне связали полотенцами.
    Это одно из самых сильных воспоминаний моего детства. Я заплакал. Это был первый опыт несвободы. Я понимал, что полотенца — для моего же блага, но не хотел никакого блага такой ценой».



    — Сегодня сыграть что-нибудь на фортепиано вы можете?
    (Улыбается). Могу, но потом об этом вы пожалеете. Знаете, у меня даже с Игорем Брилем, великим джазменом, и его квинтетом спектакль есть музыкальный, «Как таскали пианино» он называется — по моим рассказам, хорошим соровождаемым джазом, и там я тактов 16 вместе с Брилем играю, в самом конце, но это, ра­зу­меется, больше трюк, чем игра.
    Я очень уважаю профессионалов — любых, и дилетантом быть не хочу. Мне и сниматься в кино предлагали, и что-то ставить, и на сцене играть (недавно в театр даже позвали), и что-то музыкальное исполнять, но что такое музыкант, я знаю, поэтому прилюдно никогда за рояль не сяду, и знаю, что такое хороший актер, потому на сцену в этом качестве выйти ни за что не решусь.
    — Вас, однако, в искусство, как я понимаю, неотвратимо влекло — не случайно же в театральную студию к Олегу Павловичу Табакову пошли, а отпечаток на последующую жизнь это наложило?
    — Конечно, но отпечаток просто попадание в студию Табакова наложило бы — если бы я даже не стал тем, кем стал, — потому что наши души перелопатил он очень сильно. К нему я в 10 классе пришел, в нежном довольно возрасте, и с этого возраста читать начал по-настоящему. Там такое богатое было общение! Только спустя много лет я понял, как же мне повезло, потому что мы, десятиклассники, в такое попали варево...



    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Весной я случайно узнал, что Олег Табаков набирает театральную студию, и пошел на прослушивание. Мне нравилось кривляться, и я думал, что это актерские способности.
    Помню чеховскую «Хирургию», разыгранную в шестом классе на пару с приятелем Лешей на лужайке перед домом при большом стечении теть, бабушек и дедушек. Был большой успех. Дедушка трясся от хохота.
    Я не знаю, как должен был сыграть, чтобы дедушке не понравилось...
    Потом я занимался в театральном кружке городского Дворца пионеров, где, по случаю дефицита мальчиков, играл чуть ли не купцов из Островского. Там меня и настигла весть о наборе в табаковскую студию.
    В здание «Современника» на площади Маяковского старшеклассников набилось, как сельдей в бочку. Помню закоулки, в которых я с удовольствием заблудился, помню собственный сладкий ужас от причастности к театру, который заранее обожал.
    Читал я стихотворение Александра Яшина о пропавшей собаке — ужасно жалостливое. Грузил я этой собакой артиста Сморчкова, вскоре прославившегося ролью положительного простака Коли из фильма «Москва слезам не верит».
    Сморчков моим гуманистическим репертуаром не проникся, и я нагло протырился на прослушивание в соседнюю комнату, чтобы одарить собакой Константина Райкина.
    Косте в ту пору было уже 24 года, но вести он себя не умел: когда, ближе к кульминации, я взвыл и дал слезу в голосе, откровенно хрюкнул от смеха. Хорошо помню рядом с его гуттаперчевым лицом озадаченное лицо Марины Нееловой. Может быть, именно размеры моего дарования уберегли Марину Мстиславовну от театральной педагогики...
    Отхрюкав, Райкин передал меня вместе с собакой самому Табакову.


    С родителями Инессой Евсеевной и Анатолием Семеновичем.

    От волнения я плакал чуть ли не по-настоящему. Табаков был серьезен, потребовал прозу. Я начал читать из Джерома, но рассмешить Олега Павловича историей про банку ананасного сока не удалось. Было велено прийти осенью на третий тур, выучив монолог короля Лира. Оценить глубину этого театрального проекта может только тот, кто видел меня в девятом классе...
    С чувством юмора у Табакова всегда было хорошо. А у меня, видимо, не всегда, потому что к будущей роли Лира я отнесся с немыслимой основательностью. Все лето штудировал Шекспира, до кучи прочел все примечания к трагедии, а уж сам монолог в пастернаковском переводе вызубрил так, что до сих пор помню его от корки до корки... «Дуй, ветер, дуй, пока не лопнут щеки!..».
    К октябрю никто, кроме меня, про Шекспира не помнил, но я настоял на исполнении. То ли бурей, то ли настырностью мне удалось Олега Павловича напугать — и я был принят в «режиссерскую группу» студии».
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  6. #4
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию

    — Занятиям с вами Олег Павлович отдавался?
    — Не то слово!
    — Вот удивительно, да?
    — Мы первой любовью его были — первая студия!
    — Смоляков там играл...
    — ...да, Газаров, Лена Майорова (царствие небесное!), Игорь Нефедов (царствие небесное!), Леша Селиверстов (царствие небесное!) — видите, сколько раз эти два слова повторять приходится? Многие уже не живут, к сожалению, а еще Марыся Шиманская была — блондинка из фильма «Берегите женщин»: сейчас она обитает в Испании. Замечательнейший, блестящий курс, который не стал театром, потому что год выпуска был 80-й, и «Та­ба­кер­ка» только через семь лет появи­лась, причем играли там уже те, у кого педагогом был я: Леша Серебряков, Сережа Беляев, Марина Зудина, Дуся Германова — наши ученики.


    С Дмитрием Гордоном. Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

    — Табаков, я знаю, очень серьезных гостей к вам приводил...
    — Ну, он нас баловал! В студию приходил Катаев и «Алмазный мой венец» читал — до публикации на нас пробовал, Павел Александрович Марков захаживал — первый завлит МХАТа, который когда-то за ручку Булгакова привел к Станиславскому...
    — Хм, а вы понимали, что вообще происходит, кто эти люди? В 10-м-то классе...
    — Понимал, конечно, что человек про Ильфа, Олешу, Булгакова, Станиславского рассказывает, масштаб представлял, но иногда и нет, как с Высо­цким.
    — Олег Пав­лович и его затащил?
    — Высоцкий на первом курсе нам пел — нам, соплякам, два часа! — причем на разрыв аорты, с хрипом: иначе не мог, и я очень хорошо помню, что мы его уникальности не осознавали. Нет, любили, обожали, конечно, но, Господи, в 17 лет кто не гений? — да мы сами гении!
    Окуджава и Ким, вспоминаю, тоже нам пели, и, разумеется, когда в 15-16 лет таких глыб встречаешь, мозг это переворачивает.
    — Все после этого мельчает?
    — Не то чтобы мельчает... Потом ведь тоже везло: и Гердта, и Горина встретил, и вот если за что-то и благодарен я телевидению и свалившейся на меня в какое-то время некоторой известности, то именно за то, что мог этих людей видеть и с ними общаться. Что это дало? Я так вам скажу: систему координат, настоящую...
    — ...гамбургский счет...
    — ...и правила поведения, поэтому когда сегодня довольно среднего дарования людей с растопыренными пальцами вижу...
    — ...хочется по пальцам им дать?
    — Нет, просто вспоминаю, как держались и вели себя Гердт, Горин, некоторое количество гениев, с которыми мне по­сча­ст­ли­ви­лось со­при­кос­нуть­ся.
    — И чем незначительнее дарование, тем больше пальцы растопырены, правда?
    — Да, а когда рядом Норштейн, Полунин, Ростропович или Николай Петров...
    — ...доказывать никому ничего не надо...
    — ...с ними как-то комфортно, легко, и ни надменности нет, ни вот этого: «Да понимаешь ли ты, с кем говоришь?!», а как только в попсу попадаешь, звезда на звезде — ужас! (Смеется).
    — Полным ничтожеством себя ощущаешь...
    — Какой там Гердт, какие Полунин с Норштейном? — все невероятно пафосные, а мне, слава Богу, система координат была задана очень хорошая.
    — С Олегом Павловичем сегодня вы видитесь?
    — Да, в его «Табакерке» 12-й год моя пьеса «Два ангела, четыре человека» идет, так что пересекаемся. Я, как вы догадываетесь, в сложных по поводу его общественно-политических дел чувствах...
    — ...но вы же все понимаете...
    — Естественно, и говорим мы об этом открыто — Табаков, надо отдать ему должное, дурака не валяет.
    — С вами?
    — Как минимум. Он признается: «Витек, я государев человек, у меня государственный театр». Когда я какую-то сатирическую пьесу ему приносил, формулировки в том смысле, что она не нравится ему или художественный уровень слабый имеет, он не подыскивал, а отвечал прямо: «Витек, мне Сурков на театр деньги дает — я это просто позволить себе не могу».
    — Честный человек!
    — Конечно, какие-то его проявления расстраивают, но Табаков мне в каком-то смысле отец родной.
    — Вы его любите?
    — Да, это именно любовь, а как можем мы в родителях своих каких-то вещей стесняться? Можно, уже будучи взрослыми, какие-то их недостатки и так далее понимать, но я люблю его — он же столько для меня сделал! Могу сколько угодно огорчаться оттого, что в какие-то доверенные лица Путина он входит, но с любовью ведь не поспоришь.
    — Вы с таким перспективным многообещающим стартом (и студия Табакова, и перед этим — музыкальная школа) умудрились в армию загреметь — в какие войска?
    — Забайкальский военный округ, мотострелковая брежневская дивизия, а загреметь ровно потому умудрился, что мальчиком из интеллигентной семьи был...
    — ...а там таких не хватало...
    — ...ну да (смеется) — в командиры БМП люди с театральным образованием настоятельно требовались.

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Начало 1981-го, Забайкальский ордена Ленина, мать его, военный округ. Я здесь уже несколько месяцев. Я мало сплю, плохо ем и круглые сутки работаю не по специальности. В живых меня можно числить с некоторой натяжкой.
    И вот однажды возвращаюсь из наряда в казарму и слышу за спиной знакомый женский голос. Оборачиваюсь: сержанты и «деды» сидят перед телевизором, а в нем красивая молодая женщина в вечернем платье не из этого века говорит что-то совершенно родным голосом.
    Только через несколько секунд я понимаю, что красавица в телевизоре — это Лена Майорова из нашей «Табакерки».
    — Ой! — сказал я. — Ленка!
    «Деды» обернулись. Я стоял, не в силах отвести глаз от экрана.
    Майорова и великий Марк Прудкин играли «Дядюшкин сон» Достоевского, а я уже полгода жил в ротном сортире, где чистил бритвой писсуары. Ее голос был сигналом, дошедшим до меня сквозь черный космос из далекой родной цивилизации...
    — Обурел, солдат? — поинтересовался кто-то из старослужащих. — Какая Ленка?
    — Майорова, — ткнув пальцем в сторону экрана, объяснил я. Я не мог отойти от телевизора. Это был глоток из кислородной маски.
    «Деды» посмотрели на экран. «Я прошу вас, князь!» — низким прекрасным голосом сказала высокая красивая женщина в белом платье с открытыми плечами...
    — Ты что, ее знаешь? — спросил старослужащий.
    — Да, — ответил я. — Учились вместе.
    «Деды» еще раз посмотрели на женщину на экране — и на меня.
    — П...дишь, — сопоставив увиденное, заключил самый наблюдательный из «дедов».
    — Честное слово! — поклялся я.
    — Как ее фамилия? — прищурился «дед».
    — Майорова, — сказал я.
    — Майорова? — уточнил «дед».
    — Да.
    — Свободен, солдат, — сказал «дед». — Ушел от телевизора!
    (Справка для женщин и невоеннообязанных: приказы в армии отдаются в прошедшем времени. «Ушел от телевизора!» — не выполнить такой приказ невозможно, ибо в воображении командира ты уже ушел, а за несовпадение реальности с командирским воображением карается жестоко).
    И я ушел и, спрятавшись за колонну, в тоске слушал родной голос... Первая часть телеспектакля закончилась, и по экрану поплыли титры: «Зина — Елена Майорова»...
    — Солдат! — диким голосом закричал «дед». — Ко мне!
    Я подбежал и столбиком встал у табуреток. Старослужащие смотрели на меня с недоверием и, на всякий случай, с восторгом.
    — Ты что, правда ее знаешь? — спросил наконец самый главный в роте «дед».
    — Правда, — сказал я. — Учились вместе.
    — Ты — с ней?
    Диалог уходил на четвертый круг, поверить в этот сюжет они не могли. Впрочем, после полугода жизни в ЗабВО имени Ленина я и сам верил во все это не сильно.
    — Красивая баба, — сказал «дед», буравя меня взглядом.
    — Очень, — подтвердил я.
    «Деды» продолжали испытующе меня рассматривать. Прошло еще полминуты, прежде чем злой чечен Ваха Курбанов озвучил наконец вопрос, все это время одолевавший дембелей:
    — Ты ее трахал?
    — Нет, — честно доложил я.
    Тяжелый выдох разочарования прокатился по казарме, и дембельский состав потерял ко мне всякий интерес. С таким идиотом, как я, разговаривать было не о чем.
    — Иди, солдат! — раздраженно кинул самый главный «дед». — Иди, служи».
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  7. #5
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию

    — Вы в районе Читы где-то служили?
    — Да, под Читой — там, где и Брежнев когда-то.
    — ФелиЧита...
    — Специфическое довольно место — просто отец умер бы, если бы надо было взятку кому-то дать, и служить я пошел не куда-то там...
    — ...а в мотострелки...
    — ...и мне еще повезло, потому что соседняя команда со сборного пункта в Афганистан улетела, так что моя Чита — это еще льготный вариант судьбы. По большому счету, теперь, когда, глядя в моем предпенсионном возрасте из четвертого акта пьесы на первый, говорить уже можно все, не могу не признать, что мне, конечно, во всех повезло смыслах, ведь я же, интеллигент, жизни совершенно не представлял — бумагу марал, но личного опыта не было...
    — Здорово, кстати, правда?
    — Здорово, когда он есть!
    — Я имею в виду, здорово все это увидеть...
    — Ну, как? — сказать, что тогда был в восторге, все-таки не могу (смеется): я бы, наверное, многое отдал, чтобы уже на второй день оттуда исчезнуть, но получилось как получилось, и слава Богу, потому что в итоге, когда вернулся, стал по-другому писать, какие-то счеты с жизнью у меня уже были. Хорошо все-таки Хемингуэй заметил: «Лучшая школа для писателя — несчастливое детство».

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Когда произошел мой личный раскол с государством и его мифологией?
    Критическая масса накапливалась, конечно, помаленьку с давних времен — с отрочества, с застольных родительских разговоров, с книг и магнитофонных пленок, но момент окончательного разрыва я помню очень хорошо — не только день, но именно секунду.
    ...Сотни московских призывников осени 1980 года, мы, как груда хлама, трое суток валялись вдоль стен на городском сборном пункте на Угрешской улице, будь она проклята. Трое суток мы ели дрянь и дышали запахами друг друга. Трое суток спали, сидя верхом на лавочке и роняя одурелые головы на спины тех, кто сидел в такой же позе впереди.
    — Сажаем товарища на кость любви! — руководил процессом пьяный пехотный капитан и радостно ржал в голос.
    К моменту отправки в войска все мы были уже в полускотском состоянии — полагаю, так и было задумано. И вот в самолете, гревшем двигатели, чтобы доставить все это призывное мясо в Читу, врубили патриотический репертуар.
    «Эх, не перевелась еще сила богатырская!» — бодро гремел из динамика Стас Намин (группа «Цветы»). И еще долго, невыносимо громко и настойчиво этот внук Микояна призывал меня «отстоять дело правое, силой силушку превозмочь». Меня — голодного, бесправного, выброшенного пинком из человеческой жизни в неизвестный и бессмысленный ужас...
    Кажется, именно там, в самолетном кресле, под бодрую патриотическую присядку, тупо глядя в иллюминатор на темные задворки аэропорта Домодедово, я и отделился от государства».

    — Насколько я помню, в мотострелки и стройбат преимущественно парней с окраин Российской империи брали...
    — А у нас с окраин и были.
    — Нерусские в основном?
    — В моем отделении единственным русским был я...
    — ...если вас так можно назвать...
    — Ну, в этом смысле точно можно, потому что, по крайней мере, по-русски говорил там один и был единственным, кто на карте мира мог найти хотя бы Монголию.
    — Остальные с Кавказа и Средней Азии?
    — И в качестве сержанта чеченец — довольно специфический контингент.
    — Ну, полезно...
    — ...да, и увидеть, и на себе попробовать — все, что не убивает, как говорил Ницше, делает нас сильнее. Можно было там запросто сгинуть, что и происходило, — за время моей службы, в 80-81-м годах, в Забайкальском военном округе, рядом совсем, три человека погибли.
    — Как?
    — Разнообразно.
    — Руки на себя наложили?
    — Нет, этого там не было. Жизни лишились по дурости, по офицерскому разгильдяйству, по пьяни, оттого что взрывались, а для тех, кто сильно по советской власти ностальгирует, скажу: я хоронил сослуживца, умершего от дистрофии.
    — Там что, еды не было?!
    — Нет, ну где-то была, но умер он именно от дистрофии — это к вопросу об общей нашей ностальгии, и когда мама моя говорила, что я злой, отвечал, что порой она доброту с размягчением мозга путает — это все-таки разные вещи, и нельзя, чтобы прошлое в розовые окрашивалось тона. Понятно, что мы были моложе и все было лучше — просто потому, что мы были моложе (как в том анекдоте про сталинского сокола: девушки любили), лучше, конечно, 20, чем 50, — в каком-то смысле, но это не должно все-таки из людей идиотов делать.

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Служба в ЗабВО имени Ленина могла завершить мою жизнь самым немудреным образом: гибли мы там регулярно, но рулетка остановилась не на мне, и я вернулся домой, переполненный впечатлениями от этой марсианской командировки.
    О возвращении чуть позже, а пока — о курсанте Керимове.
    Начну, однако, с затакта...
    Армия вообще местечко не для эстетов, но в моем случае перепад был совершенно трагикомическим. До Читы мои впечатления о советском народе основывались по преимуществу на московских интеллигентах из родительского застолья и табаковской студии, а добрый Олег Пав­лович, балуя нас, как балуют только первых детей, кого только в наш подвал не приводил! Бывал в студии первый мхатовский завлит Павел Марков, Катаев пробовал на нас «алмазный свой венец» — устный вариант этой повести я помню отлично, приходили Ким и Окуджава...
    Пел в «Табакерке» и Высоцкий: пел, что называется, на разрыв аорты — по-другому не умел. Жилы на его шее вздувались и натягивались хрипом-голосом, лицо становилось красным — помню, было немного тревожно и даже страшновато за него.
    Володин во дворе нашей студии... Товстоногов, Питер Брук и Олег Ефремов — в зрительном зале... Аркадий Райкин, принимающий меня по Костиной протекции в своем доме, в Благовещенском переулке... Райкинская библиотека, с автографами Чарли Чаплина и английской королевы...
    Все это я рассказываю для того, чтобы вы лучше поняли уровень ментальной катастрофы, пережитой мною во время встречи с курсантом Керимовым. Судьба свела нас за одним столом внезапной армейской зимой 1981 года.
    За этим столом, кроме меня и Керимова, сидели еще восемь новобранцев из нашего отделения, а столовая выходила на плац образцового мотострелкового полка, входившего в состав образцовой мотострелковой дивизии, образцово­го Забайкальско­го имени Ленина, мать его, военно­го округа, под Читой.
    В этой дивизии когда-то служил Леонид Ильич Брежнев, и мы были обречены на образцовость до скончания его дней (впрочем, ждать оставалось уже недолго).
    Остается объяснить курсанта Керимова на лавке напротив. Тут все еще проще: взводы набирались по росту, и мне достался... нет, лучше сказать, я достался четвертому, узбеко-азербайджанскому. Я был единственным русским в третьем отделении этого взвода, извините.
    И вот сидим мы, 10 лысых дураков, за столом, и осуществляем, говоря уставным языком, «прием пищи». Причем принимают пищу девять человек, а 10-й (я) на них смотрю. Теоретически (по уставу) пищи должно было хватать всем, и за этим должен был проследить строгий, но справедливый старшина. В реальности — еще на ступенях полковой столовки начинались бои рота на роту. Ворвавшиеся татаро-монгольской лавой рассыпались по проходам, сметая с чужих столов еду вместе с приборами. Добежавшие до лавок тут же начинали дележ, и это была уже чистая саванна...
    К подходу последнего курсанта (а это был я) в чане и мисках не оставалось почти ничего. Умения дать человеку в рыло Бог мне не дал, и в борьбе за существование я довольно скорыми темпами направлялся в сторону, противоположную естественному отбору.
    В день, о котором я сейчас вспоминаю, в чане и мисках не осталось совсем ничего — девятеро боевых товарищей между тем уминали свои порции (заодно с моею) с неослабевающим аппетитом. Это зрелище было столь завершенным в этическом плане, что мне даже расхотелось есть.
    Я стал по очереди рассматривать боевых товарищей — в ожидании момента, когда кто-нибудь из них заметит мой взгляд, а потом мою пустую миску. Я полагал, что у человека в этой ситуации кусок должен встать в горле.
    Потом вертеть головой мне надоело, и я начал гипнотизировать сидевшего напротив. А напротив как раз и сидел курсант Керимов. Заметив мой взгляд, он, как я и предполагал, перевел глаза на мою пустую миску.
    На этом мое знание человеческой природы завершилось.
    Керимов вцепился в свое хлебово и быстро укрыл его локтями. А когда понял, что вступать в схватку за калории я не собираюсь, расслабился, улыбнулся и сказал мне негромко и доброжелательно:
    — Х...й.
    Чем и закрыл тему армейского братства».
    — В армии вы с ума не сходили?
    — Нет, и даже покончить с собой не хотел: видимо, есть у меня какой-то витамин жизнелюбия. Тоска была, но в какой-то момент я понял, что должен выжить, — хотя бы чтобы об этом потом рассказать. Это очень сильно держало — я знал, что в июне 82-го года окажусь дома и после этого еще какая-то жизнь начнется.
    ...Не скрою: было хреново, но когда вернулся и стал писать, мне было о чем, собственный опыт у меня появился, потому что какое писательство без личного опыта? Я и сатириком-то, по большому счету, благодаря Советской Армии стал.
    — Насмотрелись...
    — Ну, насмотрелись все, и это в самый разный жанр вылиться может, однако меня — в силу, может, характера или каких-то пристрастий — именно в сатиру вывело.

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Домой из Читы я вернулся странным маршрутом — через Казахстан. Уже давно «уволенный из рядов», я две недели ждал спецрейса на Москву, не дождался — и не в силах более съесть ни одной «пайки», рванул в Павлодар. Лишь бы на запад...
    Из Павлодара, андижанским поездом, в компании насмерть проспиртованных товарищей-дембелей, я добирался до Казанского вокзала.
    Отдельным кадром в памяти: раннее солнечное утро 12 мая 1982 года, 22-й троллейбус, разворачивающийся на площади, я, стоящий в легком ступоре посреди московского муравейника, — такого родного и такого непривычного.
    Реабилитация проходила медленно. Целыми днями я лежал на диване и слушал Второй концерт Рахманинова. Что-то есть в этой музыке, отчего хочется жить и за что не жалко умереть.
    Умереть не умереть (для самоубийства я человек легкомысленный), а жить в ту пору мне не хотелось. Вернувшись, я не застал ни своей девушки, ни табаковской студии, которую благополучно придушила фирма «Демичев и К°»...
    Пытаясь нащупать сюжет для будущего, я начал встречаться с хорошими людьми из прошлой жизни. Зашел к Константину Райкину: он к тому времени убыл из «Современника» и работал у папы. Договорились встретиться после спектакля: Костя вышел под руку с Аркадием Исааковичем — и вторично, спустя семь лет, я был представлен корифею.
    Костя напомнил папе про спектакль «Маугли», в котором Аркадий Исаакович мог меня видеть. Райкин-старший вгляделся в меня и через паузу негромко сказал:
    — Я помню.
    Только спустя много лет до меня дошло: конечно, меня он не вспомнил! Не с чего ему было помнить меня, скакавшего в массовке, но эта мастерски исполненная пауза сделала узнавание таким достоверным, что я почувствовал себя старым добрым знакомым Аркадия Исааковича Райкина.
    Потом он пожал мне руку.
    Эту руку спустя пару часов я продемонстрировал родителям, предупредив, что мыть ее не буду никогда».
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  8. #6
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию



    — Первый рассказ ваш, я знаю, назы­вался «Крыса»...
    — ...да, написанный, кажется, в начале 83-го года, чуть ли не в конце 82-го — про то, как в Забайкальском военном округе на хлебозаводе, куда за моральное разложение офицерского состава меня сослали... Собственно, поэтому я и не стал офи­цером, — низкий им за это поклон! — так и оставшись младшим сержантом запаса, а на заводе достаточно уголовная публика собралась — я был один политический...
    — Ну, на хлебе — конечно...
    — ...о чем речь? — и они, в общем, крысу поймали и страшным образом сутки ее уби­вали: ну, надо же было куда-то энергию деть...


    Фото «РИА Новости»

    — Целые сутки?
    — Ну да, причем как можно мучительнее. Крыса законным выходом агрессии послужила, потому что рядовому, салаге, можно по морде дать, но убить все-таки нельзя, а тут можно замучить — это было столь сильное зрелище и такое испытание для меня, что первым, что я написал, стал именно рассказ «Крыса». Носил его по редакциям, там от меня шарахались, не просто не печатали, а говорили: «Не ходите сюда больше», а в одной редакции даже сказали: «Вы нас подводите!».
    — Своим приходом?
    — Да, потому что они должны были сообщить об этом ГлавПУРу (Главному политическому управлению Советской Армии и Военно-морского флота. - Д. Г.). Все, что про армию появлялось, по его линии проходило, и редакции обязаны были о таких текстах докладывать, а я с особистами дело уже имел, но меня это мало чему научило... Короче, советовали не приходить, а я носил и показывал, в том числе знакомой одной, которая замечательной переводчицей с норвежского и датского была, Норе Киямовой. Она предложила: «Хочешь, я это Ланиной отнесу?», а Татьяна Владимировна Ланина заведующей отделом прозы в журнале «Иностранная литература» была...
    — Хороший журнал...
    — В те годы лучший! — по естественным причинам...
    — Стоящие книги переводили...
    — Да, Сэлинджера, Фолкнера и так далее. Им просто позволялось больше, запретов практически не было, и хотя некоторые все же имелись, неважно. Ланиной, в общем, а мне 25 лет, я никто, и звать меня никак, первый рассказ написал — и тут мне говорят, что можно ей дать почитать: конечно, хочу!


    Виктор Шендерович, Михаил Мишин, Леонид Якубович и Аркадий Арканов.

    Некоторое время спустя Нора звонит: «Приходи, она хочет с тобой побеседовать». Я зашел, увидел, как мне тогда казалось, пожилую, даже старую, женщину, прокуренную такую... Сейчас понимаю, что она моложе меня сегодняшнего была: в 50 с небольшим... Она из-за горы рукописей, из-под очков, на меня посмотрела и сказала: «Я прочла ваш рассказ. Хороший. Хотите увидеть его напечатанным?». Я духом воспрял: «Да». Она уточнила: «В нашем журнале». — «Как? — удивился я. — «Иностранная литература» ведь...». — «Это перевод будет». — «С какого?». Она безошибочно так: «С испанского. Какого-то студента из Университета Патриса Лумумбы найдем, переведем на испанский, обратно на русский, авторизованный перевод ваш, Иван станет Хуаном, горы — сопками: да все почти то же самое. Где там у нас хунта?». Я робко: «Ну, Чили, Гватемала, Гондурас...». — «О! Солдаты гондурасской хунты затравили опоссума — будет дивный антивоенный рассказ!»...
    Дима, я гордый дурак был, не хватило мне, если хотите, образования, школы, чтобы красоту этой игры литературной понять...
    — ...а красиво ведь!
    — Да, но в ответ руками развел: «Нет, я ничего про гондурасскую хунту не знаю, и я даже не в курсе, кто такой опоссум...». Она удивилась: «А вам не все равно?». (Смеется). «Нет, — опустил я глаза, — мне его жалко» — и отказался. Она предложила еще: «Не торопитесь, подумайте»...



    Прошло 16 лет, я узнал о том, что Ланиной больше на белом свете нет, вспомнил эту историю и вдруг понял, что в память о ней хочу сделать то, что она советовала, — «перевел» в результате этот опус, и в 2000 году он увидел свет. Для этого испанский язык знать не требовалось — просто рассказ написал «Опоссум» и в журнале «Иностранная литература» вместе с воспоминанием о встрече с Татьяной Владимировной Ланиной опубликовал. Вот такой у меня шанс был: как прогрессивный гондурасский писатель мог дебютировать, но вовремя этого не сообразил. Упустил, можно сказать, момент...
    — Григорий Горин, которого, к сожалению, тоже уже нет... Чем больше времени проходит, чем дальше расстояние, тем более грандиозной фигурой он представляется, а я знаю, что он в свое время большое будущее вам предсказал, всячески вас тянул, оберегал, к чему-то готовил...
    — Это везение для меня невероятное! В 89-м году Горин председателем жюри конкурса молодых юмористов в Одессе был — тот конкурс я блистательно проиграл, потому что члены жюри в гробу меня видели: все, как один, — но председателем жюри был Григорий Горин, и в результате компромисса я какое-то пятое место занял.


    С Леонидом Парфёновым

    — А первое кто?
    — Хороший, замечательный друг мой Борис Розин — он сейчас в Торонто живет. Вообще, непонятно, что он на том конкурсе среди участников делал, — он должен был сидеть в жюри! Писал к тому времени для Хазанова: блистательный человек, весьма остроумный... Горин хотел меня тоже куда-то втиснуть, но жюри уперлось, и я страшно расстраивался оттого, что никем тогда в Одессе не стал. Очень честолюбивым был, и Горин дал мне понять: не обращайте внимания. «Лет через шесть, — подбодрил, — вы тут первым номером будете — среди вашего поколения». Не пойму, почему шесть? — не пять, не семь, но так он сказал, наугад, и спустя шесть лет 95-й год наступил — программа «Куклы»!
    Григорий Израилевич сам себя моим ребе назначил, так и сказал: «Я вашим ребе буду — спрашивайте что хотите, можете мне звонить», и я звонил, и он тоже мне — иногда. Оберегал, в том числе от собственных моих ошибок, в правильную сторону направлял — когда какие-то подражательные у меня были моменты, не стеснялся мой номер набрать и похвалить или же поругать.
    — Тонкий был человек?
    — Ну, это не то слово — помимо того, что драматург грандиозный...
    — Классик, правда?...
    — Сейчас это уже очевидно: он испытание бумагой выдержал, временем... И «Тот самый Мюнхгаузен», и «Фор­мула любви» — совершеннейшая классика, которая с годами все лучше и лучше становится, звучит. Успех — вещь обманчивая...


    С тележурналисткой, обладательницей восьми премий «ТЭФИ» Марианной Максимовской
    Фото «ИТАР-ТАСС»

    — ...сиюминутная...
    — ...очень многое рейтинговым бывает, успешным, а потом никто через год об этом не вспомнит, да? — а это... Уже ясно, что и «Тот самый Мюнхгаузен» — навсегда, и «Формула любви», и очень многое из того, что Григорий Горин сделал, потому что это произведения высочайшего качества, но при этом он чрезвычайно теплым был, бережным, абсолютно самоотверженным другом...
    — Цену себе знал?
    — Безусловно — я прос­то о дружбе сейчас... Когда Андрей Миронов в рижской больнице умирал, Григорий Израилевич, узнав об этом, в ночь улетел туда, чтобы попытаться как-то Андрею помочь, — он же врачом был. Когда с кем-то из друзей что-то случалось, он оказывался рядом — был совершенно, помимо всего прочего, уникальным человеком, и это, согласитесь, редкость. Дедушка моей жены, старый скрипач, говорил, что на актеров лучше смотреть из партера, близко к ним подходить не надо, и очень часто бывает, что большой писатель или артист, кто угодно, при личном знакомстве расстраивает — ты думаешь: «Зачем? Читал я его книги или в кино видел, любил... Ну, надо мне было к нему приближаться? — он ведь гораздо мельче себя оказался». Чаще всего так и бывает — исключения уровня Гердта, Горина блистательны, когда человек и человечески оказывается...
    — ...на высоте...
    — ...на огромной, иногда недосягаемой, при Божьем даре, и этот дар как индульгенцию на хамство не рассматривает, а ведь очень многие именно так и считают: «Ну, я же вам нравлюсь? Вот и терпите меня такого, какой есть, — буду себя по-свински вести».
    — Хорошо еще, когда дар имеется — бывает, и нет его...
    — Ну, это уже случаи совсем патологические (улыбается).


    Виктор Шендерович, Александр Градский, Андрей Ургант, Михаил Жванецкий, Инна Чурикова, Олег Янковский, Людмила Зорина, Зиновий Гердт и другие на фестивале «Золотой Остап», 1995 год

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Гений поведения» — так назвал кто-то Александра Ширвиндта. Автор формулировки сам близок к гениальности: определение прекрасное.
    ...Дело было в конце 60-х. В Доме актера шел новогодний вечер, за столами сидела эпоха — Утесов, Раневская, Плятт, мхатовские «старики»... Эпоха, впрочем, была представлена весьма объемно: за центральным столом, с родными и челядью, сидел директор гастронома, «спонсировавший» Дом актера продуктовым дефицитом.
    Молодой Александр Ширвиндт, ведший программу, отдельно поприветствовал «крупного работника советской торговли»...
    Но крупный работник советской торговли не позволил по отношению к себе царившей в Доме актера иронии.
    — Паяц! — громко бросил он Ширвиндту из-за своего стола.
    Продуктовый «царь горы» даже не понял, что оскорбил всех, кто сидел в этом зале. Наступила напряженная тишина, звуки вилок и ножей, гур-гур разговоров — все стихло. Все взгляды устремились на молодого артиста.
    А Ширвиндт словно и не расслышал оскорбления — и даже как будто засобирался извиняться... Мол, я ведь только потому позволяю себе отвлекать вас своей болтовней, чтобы сделать вечер приятным, потому что очень уважаю собравшихся... ведь здесь такие люди: вот Фаина Георгиевна, вот Ростислав Янович, вот...
    Ширвиндт говорил «томно и вяло», и директор гастронома, не получивший отпора, успел укрепиться в самоощущении царя горы.
    — ...и все мы здесь, — продолжал Ширвиндт, — в этот праздничный вечер, в гостеприимном Доме актера...


    Со Светланой Сорокиной. Фото «ИТАР-ТАСС

    Директор гастронома, уже забыв про побежденного артиста, снова взялся за вилку и даже, говорят, успел что-то на нее наколоть.
    — И вдруг какое-то говно, — неожиданно возвысив голос, сказал Ширвиндт, — позволяет себе разевать рот! Да пошел ты на х... отсюда! — адресовался Ширвиндт непосредственно человеку за столом.
    И перестал говорить, а стал ждать. И присутствовавшая в зале эпоха повернулась к директору гастронома — и тоже стала ждать. Царь горы вышел из столбняка не сразу, а когда вышел, встал и вместе с челядью навсегда покинул Дом актера.
    И тогда, рассказывают, поднялся Плятт и, повернувшись к молодому Ширвиндту, зааплодировал первым. И эпоха в лице Фаины Георгиевны, Леонида Осиповича и других легенд присоединилась к аплодисментам в честь человека, вступившегося за профессию».
    Нет, Горин, конечно, был удивительным, и, собственно, «Куклы» с его легкой руки в жизни моей случились, потому что предложили это писать ему, а он позвонил мне, в подмастерья позвал...
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  9. #7
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию


    С художником-карикатуристом Андреем Бильжо и поэтом-правдорубом Игорем Иртеньевым

    — Кто, кстати, «Кукол» придумал — автор у них есть?
    — Ну, не один. Латекс, сами куклы, по французскому патенту сделаны были...
    — Нет, я о программе...
    — А программа из этих самых французских кукол, изготовленных первоначально в Париже, и обучившегося там же велико­леп­ного кукольника Андрея Дроздова и состояла, а еще из авторов сценария (и я был одним из них), из режиссуры, из ребят, которые персонажей блестяще озвучивали, — Сережи Безрукова, Саши Груздева, Бори Шувалова, Васи Стоноженко: замечательная команда! Все как-то срослось, понимаете?
    В «Куклы» я именно благодаря Григорию Израилевичу попал, и когда что-то получаться у меня стало, он благороднейшим образом поступил, сказал: «Теперь вы пишите» — и отошел в сторону — это к вопросу о Горине-человеке. Когда же уголовное дело против меня было заведено... Кстати, это теперь я тот период жизни весело вспоминаю...
    — ...а тогда грустно было?
    — Сейчас, уточню, весело потому, что Ген­прокуратура, в общем-то, известным меня сделала...
    — ...героем...
    — ...да, ведь ну кто титры читает? «Куклы» — и «Куклы», на «НТВ», а дальше титры какие-то — «братской могилой» называются, ведь никто никогда внимания на них не обращает. Цех, разумеется, знал, что это пишу я, но так, чтобы рожу кто-то узнавал... — а тут только уголовное дело завели, как я начал по пять интервью в день давать: от New York Times до «Новосибирского рабочего»! Сейчас я с улыбкой об этом рассказываю, но в день, когда повесточка в Генпрокуратуру пришла и все всерьез закрутилось, на пресс-конференцию нашу Горин пожаловал — сел неподалеку, так, чтобы его рядом со мной видели, и на вопросы отвечал.
    — Поступок!
    — Да-да! В тот же день, 15 июня 1995 года, как мы договаривались, я должен был к Зиновию Ефимычу Гердту на дачу приехать, а он эту пресс-конференцию по телевизору видел...



    Приезжаю, выходит взволнованный Гердт и говорит: «Витя, нет, они не посмеют вас посадить». Я спросил: «Почему?» — никаких оснований, чтобы они не посмели, не видел, и Гердт гениально ответил. На секундочку буквально задумался, а потом воскликнул: «Но ведь тогда никто не подаст им руки!» — и от ощущения той настоящей системы координат я чуть не заплакал, потому что для Гердта это был ужас — сделать что-то такое, за что бы ему не подали руку. Он человеком таких представлений и такого благородства был — природного и выработанного!.. Конечно, когда столь великие люди рядом...
    — ...растешь...
    — ...по-другому дышишь и думаешь: «Да пропади оно все пропадом — мне бы Гердта и Горина не огорчить!» — это самый сильный был страх, что сделаю нечто, отчего они будут глаза отводить, стесняться... Замечательно это мой друг Лев Рубинштейн, блестящий эссеист и поэт, сформулировал — вот сейчас, когда в России полная безнадега, в чем наша задача? Не испортить себе некролог. На сегодняшний день он вроде пристойный, поэтому главное — не испортить.
    — «Не был, не состоял, не участвовал»...
    — Да, чтобы люди стыдливо не отворачивались.

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Встречаю как-то в Театре сатиры добрейшего Михаила Державина, и он вдруг сообщает:
    — Знаешь, а я ведь в «Единую Россию» вступил.
    — Как же это вы, — говорю, — Михал Михалыч, не убереглись?


    С Дмитрием Гордоном. Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

    — Да вот, позвонили, сказали: давай вступай, — ответил Державин, — а я всегда вступаю в партию — такая судьба. Я и в КПСС вступил. Вызывает меня Плучек и говорит: «Миша, надо». Я: «Почему я? Почему не Шура Ширвиндт, не Андрей?». Плучек в ответ: «Так они евреи, а разнарядка пришла на русского». Я: «Тогда Па­панов».
    Плучек замахал руками: предлагал, но! Папанов сказал: «Мне в партию нельзя — я напьюсь и партбилет потеряю!».
    Жалко Державина. Хороший человек, но непьющий.
    ...Сама героиня этого сюжета на прямой вопрос: было или нет? — отвечала прекрасно-уклончивым образом... Имеет право: она — поэт, и не просто поэт, а Белла Ахмадулина!
    Так вот: рассказывают, что осенью 1999-го в доме Ахмадулиной и Мессерера раздался телефонный звонок, и не­кто учтивый предложил Белле Ахатовне «войти в комиссию по выдвижению Владимира Владимировича».
    — Не знаю, право, — принялась рассуждать Ахмадулина, — стоит ли выдвигать Владимира Владимировича... Мы так привыкли к нему, он так хорошо там стоит, на Триумфальной площади... зачем же его выдвигать?
    — Дурочка, — зашептал любящий Мессерер, — это они про Путина!
    — Я полагаю, — рассеянно маша на мужа рукой и кося своими прекрасными глазами куда-то вдаль, в эмпиреи, продолжала петь в трубку Ахмадулина, — что нам нет особенной необходимости выдвигать куда бы то ни было Владимира Владимировича... Он уже полвека стоит на своем месте, и, право, я не вижу достаточных оснований...
    Наконец от нее отстали (что взять с не­бо­жительницы?) и попросили передать труб­ку мужу — и довольно быстро подписали здравого Мессерера войти в «комиссию по выдвижению».

    — На НТВ цензура тогда была?
    — Для меня — нет, но тут в определениях надо бы разобраться. Безусловно, Гусинский НТВ как некую информационную биту использовал...
    — ...как защиту...
    — ...своих бизнес-интересов, и история со «Связьинвестом» тем же довольно позорная, то есть телекомпания НТВ, конечно, в олигархических играх участвовала, за что потом и поплатилась, и против этого ни­чего мы сказать не могли. Ужас уничтожения заключался в том, что отчасти наши враги говорили правду, и хотя во всем они правы не были, нам возразить было нечего. Что же касается «Кукол», то, думаю, в Украине это сегодня представить трудно, а в России вообще невозможно: кассеты с моими программами накануне их выхода даже я не смотрел! Вот предмонтаж мы делали, до утра — чистовой монтаж, дальше мой ассистент относил это на эфир, и потом кассета вставлялась и прямо в эфир шла — все: Гусинский, Добродеев и Киселев вместе со всей страной смотрели программу в эфире.
    — Потрясающе!
    — Потом, правда, истерики иногда начальственные начинались, звонки — бывало, что и Гусинский звонил мне и говорил: «Ты сошел с ума!».
    — А вообще хорошо с ним работалось?
    — Отлично! — это же не просто олигарх, который какой-то ресурс приобрел, — мало ли, кто там чего купил...
    — ...а тоже человек театральный...
    — Да, и очень многое придумал сам.
    — Серьезно?
    — А как же! — сериальная линейка, на которой сейчас и вы живете, и мы, Гусинским придумана, извините — на НТВ: это шампур из сериалов, на котором телевизионный день держится. Как режиссер он сделал на своем канале многое — брал лучших, оберегал нас и платил по тем временам хорошие деньги. Да, нам завидовали, но дело ведь не в том, что в середине 90-х корреспондент полторы тысячи долларов получал (очень много на самом деле) и все говорили: «А-а-а, там у них...», а в том, что Парфенов мог прилететь из Чили, где в Ла-Монеде фильм о чилийских событиях делал, и тут же на Дальний Восток отправиться, где становился в кадр и уникальный произносил текст, — важно ведь не сколько получают, а за что.
    — Это правда, что, прикрывая, Гусинский иногда сумасшедшим вас называл?
    — Конечно.
    — Что, мол, с него возьмешь?
    — Да, и эту репутацию я поддерживал, причем выигрышность того положения заключалась вот в чем: заведя уголовное дело, власть совершила ошибку. Путин оказался умнее, промахи предыдущих...
    — ...ораторов...
    — ...учел, и было уже экономическое дело придумано, спор хозяйствующих субъектов и так далее. Я это к чему говорю? Уже в 96-98-м годах незаметно прихлопнуть меня было нельзя, и я твердо стоял на своем: «Это вот будет так или не будет никак», причем это был не каприз или, скажем так, не только каприз, просто сатира, в отличие от других журналистских жанров, компромисс исключает, компромиссная сатира — оксюморон, сухая вода, то, чего быть не может.
    — Грань между тем, за которой уже не то начинается, вы понимали четко?
    — Да, и тут все очень просто: сатира обязана быть беспощадной, иначе это уже что-то другое, какие-то игры: сюда вот ходи, а сюда не ходи, а мои границы — этические...
    — ...человеческие...
    — ...и они совершенно ясны: в замочную скважину не лезь и критикуй исключительно как политика, поэтому чего только я не говорил! Правда, в отличие от Владимира Владимировича ни в постель, ни в антропологию не заглядывал, медицинских диагнозов по телевизору не называл и про личную жизнь чью-либо ничего не рассказывал. Мы — в кость, очень резко били, но исключительно как политиков.
    — Недавно я взял первое телевизионное интервью у бывшего первого заместителя председателя КГБ СССР генерала армии Бобкова, который фактически начальником службы безопасности группы «Мост» был...
    — ...да...
    — ...так вот, слухи ходили, что это не он у Гусинского работает, а Гусинский у него. Я его об этом напрямую спросил...
    — Это недоброжелатели говорили, и я очень хорошо их понимаю (улыбается). Послушайте, есть же объективные вещи! — НТВ лучшей российской телекомпанией счи­талась, это признал цех, все «ТЭФИ» информационные были наши. Там и Парфенов работал, и Сорокина...
    — ...и Киселев...
    — ...лучшие журналисты!
    — Кара-Мурза, Максимовская...
    — ...Осокин один чего стоил, а Семен Левин, который этот зеленый шарик НТВ придумал, — царствие ему небесное!.. Там совершенно уникальные собрались кадры, и это сильнейшая была телекомпания. Использовал ли ее Гусинский в качестве бизнес-ресурса? Да, безусловно, но в отличие от других за это он извинился. Я вообще не помню, чтобы кто-нибудь из олигархов за что-либо извинялся, — разве что Березовский потом, за Путина: остальные все в белом, да?
    — Телезвездой вы себя ощущали?
    — Какое-то время.
    — Это забавляло или..?
    — Понимаете, мне повезло, потому как тем, что телезвездой называют, я в 38 лет стал. Если бы в 20 или в 18, как группа «На-На»...
    — ...сошли бы с ума...
    — ...так же, как они, потому что когда тебе 18 и ты знаменит, крыша улетает, но мне, повторяю, 38 было, я был человеком с профессией, и потом, мне повезло, потому что Гердта и Горина знал, а после общения с такими людьми пальцы растопыривать оттого, что тебя на улицах узнают, как-то странно.

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Нижний Новгород. Вечером концерт, а днем зазвали меня к какому-то местному начальству в тамошний Кремль (Путина еще не было, и начальство не шарахалось от меня, как от прокаженного, а норовило дружить).
    И вот, стало быть, чаек да конфеты — глядь: а уже время идти! И хотя вроде все рядом — вот тебе Кремль, вот гостиница «Волжский откос», вот улица Покровка с театром, — а надо спешить.
    Да ладно, говорит начальство, допейте спокойно чай, мы вас отвезем.
    Ну я и расслабился. А когда вышел во двор, похолодел: у крыльца стоял «мерседес» с затененными стеклами, а перед ним — милицейский «форд» с мигалкой.
    Это у них и называется «отвезем».
    Деваться было уже некуда, и мы поехали.
    И вот, скажу я вам, люди добрые, — сначала, конечно, ужасно неловко. Первые 10 секунд. Потом расслабляешься, — потому что стекла-то затененные и тебя никто не видит...
    Потом испытываешь первый приступ самоуважения.
    Недаром, должно быть, тебя везут в тепле на мягком, а эти там, за темным стеклом, шебуршатся под дождичком. Наверное, ты заслужил! А этим там, под дождем, самое место. Вон они какие противные все, мокрые и злые. И смотрят еще недовольно, смерды!
    То ли дело ты, такой хороший, с удавшей­ся жизнью, весь такой сухой на мягком.
    А потом, когда диким кряканьем с крыши ментовского «форда» охрана разгоняет с твоего пути в лужи одуревших пешеходов, а твой «мерседес» разворачивается через двойную сплошную, ты испытываешь уже законное раздражение: чего они тут путаются под ногами, они что, не видят: я же еду! Я!
    Я-я-я!
    Тут самое время ущипнуть себя побольнее и дать себе пару раз по физиономии — если вовремя этого не сделать, станешь свиньей.
    В принципе, стать свиньей можно за пол­торы минуты. Я проверял».

    — Недавно исполнилось 10 лет с тех пор, как «Куклы» закрылись...
    — ...нет, как я вообще так называемой телезвездой быть перестал — это летом 2003 года случилось, и я вам честно признаюсь, как на духу: обратно не хочу.
    — Я вот как раз и собирался спросить, нет ли ностальгии — по «Куклам», по «Итого», по своему прекрасному телевизионному прошлому?
    — Тот период я с теплом вспоминаю: он был азартным, и, видит Бог, мы честно, гамбургскому счету соответствовать стараясь, работали. Не халтурили, а тяжело и славно трудились, поэтому мне приятно, что в моей биографии это было. Сегодня аудитория моя раз в 10 уменьшилась, если не в 100. Конечно, раньше меня узнавали на улице все, а испытывал ли от этого радость? Не думаю, потому что большинство не отличало меня от Глобы.
    — Предсказать что-то просили?
    — Тыщу раз! — я просто человеком из телевизора был, и как меня зовут, в общем, не важно.
    — Представляете, что Пал Палыч испытывал?
    — Да-да... (Улыбается).

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Выступали под Ярославлем.
    — А эта миниатюра, — сказал я со сцены, — посвящается диктору Центрального телевидения Юрию Ковеленову!
    Ковеленов вел наш концерт, и игра показалась мне забавной.
    И я прочел...
    Диктор. Внимание! Передаем экстренное сообщение. (Читает про себя). Не может быть!
    (Достает платок, вытирает пот со лба).
    С ума сойти. Вот ужас!
    Голос за кадром. Читай текст, гадина!
    Диктор. Может, не надо, на ночь-то?
    Занавес.
    Я прочел сценку. В публике рассмеялись. Ковеленов светски улыбнулся.
    Дело было в июне 91-го...
    Через пару месяцев, ровным поставленным голосом, ни разу не сбившись, он зачитывал из телевизора Заявление ГКЧП.
    Это я ему напророчил!».
    Раньше всеобщая популярность была, но вот такая, а люди, которые узнают сегодня, именно меня узнают — они меня читали, слышали, они, извините за выражение, меня уважают, и это уже не эффект телевизионной известности, а какое-то персональное уважение, и, безусловно, гораздо больше мне этот нравится статус, чем просто быть обезьяной с экрана: «Ой, а я вас видел! Не помню, как вас там, но вы же на телевидении работаете, да?».
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  10. #8
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Неловко мне эту историю, рассказанную Василием Аксеновым, пересказывать, но уж больно выразительная она, хотя и печальная...
    Много лет назад, в пору частого мелькания в телевизоре, я имел честь поужинать с Василием Павловичем, прилетевшим в Москву. Потом мы поймали одну машину и поехали по домам.
    Водила был молод — и из нас двоих узнал, разумеется, не Аксенова. И уже потом, отвозя Василия Павловича, уточнил:
    — Это был Шендерович?
    — Шендерович, — ответил классик.
    Шофер подумал немного и смекнул, что ежели пассажир ужинал с Шендеровичем, то, может, и сам тоже не хрен с горы? И так прямо Аксенова и спросил:
    — А вы кто?
    Василий Павлович ответил:
    — Я Аксенов.
    Шофер ненадолго задумался, а потом, утешая своего безвестного пассажира, произнес:
    — У нас префект такой был...».

    — С одной стороны, никогда не говори «никогда», с другой — все в жизни по спирали как-то идет: когда-нибудь еще «Куклы» возможны?
    — Нет! (Твердо). По крайней мере, в моей судьбе.
    — Уверены в этом?
    — Абсолютно! — дважды в ту же реку входить не следует. То, по чему я, как вы сказали, ностальгирую...
    — ...это ощущение свободы?
    — Время, когда можно было с телеэкрана высказаться от души про власть и когда мы знали, что это десятки миллионов посмотрят и таким образом мы в общественной жизни участвуем.
    — Ну, вы не просто участвовали — вы на нее влияли!
    — Согласен: к примеру, война чеченская — то, что сердце отца твоего разрывает, но он не может об этом сказать, а ты можешь, и, извините за пафос, реально в жизни страны участвуешь. Дело пока не проиграно, еще есть шанс, и ты берешь этот шанс в свои руки — вот по временам, когда журналисты либо выброшенными на обочину маргиналами, либо прислугой, как сегодня, не были, я скучаю. Нынче ведь третьего варианта нет: ты или служишь, или пошел вон с телевидения вообще, и я вижу, во что очень многие бывшие коллеги мои превратились.
    — Ну, они просто больше ничего не умеют...
    — А это вот их проблемы — я недостаточно добр, чтобы жалость испытывать.
    — Зато достаточно честны, чтобы в этом признаться...
    — Вы знаете, Володя Кара-Мурза какое-то время в котельной работал.
    — Да вы что?!
    — Правда — советские времена вспомнил, и, когда нас окончательно разогнали, пошел в своем доме в бойлерную... Мы же все когда-то в котельных работали? Да — поэт Сергей Гандлевский истопником был. Мы поколение дворников и сторожей, так что ничего страшного, но что ж ты... (Пауза).
    — Кого вы сейчас в виду имеете?
    — Ой, там большой список.
    — Ну, например?
    — А называть не надо: «НТВ» просто включите — или вообще российское телевидение. Вон Аркаша Мамонтов, который, трясясь, жаловался мне, что его ФСБ прессует, и, что делать, спрашивал — зам федерального минис­т­ра: наверное, как-то договорились... Вы уточняете: больше ничего не умеют... «Людей мучают не вещи, а представления о них» — это фраза Монтеня, которая...
    — ...500 лет уже актуальна...
    — ...и еще столько же будет — дай Бог человечеству еще полтыщи лет протянуть (улыбается). Представление, например, Светы Сорокиной таково, что если нельзя быть телеведущей так, как это она делала, лучше не быть телеведущей вообще, и вот телеведущей Светланы Сорокиной у нас нет, хотя это суперпрофессионал, Родина-мать, гениальная, представление о дикторе, на мой взгляд, изменившая. Человек, который, извините, в дни выборов, когда ЛДПР Жириновского почти четверть голосов на выборах в Госдуму взяла, вышла в эфир в черно-красном костюме траурном — это абсолютное ноу-хау, новое представление о том, на что информационный ведущий способен!
    — Или Миткова с репортажем о вильнюсских событиях...
    — Совершенно верно, но только Сорокина, когда выяснилось, что так, как она может, уже нельзя, ушла, сохранившись...
    — ...а Миткова не смогла...
    — Вот и вся разница, но, кроме нее, еще есть Кулистиков, Мамонтов и другие бывшие наши товарищи, которые до каких-то таких деградировали низин (можно ли до каких-то высот деградировать, я не знаю), что просто не веришь, что это те самые люди. Иногда хочется где-нибудь их подстеречь и просто пощупать: может, они уже, как в триллере, в зомби превратились, может, под кожей у них силикон какой-то?
    — Силиконовая долина...
    — Ну не верится, что человек до такого способен дойти, хотя, возможно, с таким же ужасом они за моей эволюцией наблюдают...
    — ...думают: «Боже, до чего докатился»?..
    — ...и мы со взаимным ужасом друг на друга глядим (смеется).

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «После захвата НТВ мы, выгнанные оттуда, еще некоторое время работали по соседству с коллаборантами — и иногда, ко взаимной тоске, попадали с ними в одни лифты.
    Деваться от общения было некуда.
    И вот в набитый лифт, где уже стоял я, вошла Миткова. А мы не виделись несколько месяцев после тех немыслимых апрельских дней и ночей — и столько за это время случилось всего, столько тем для разговора...
    Ну и поговорили.
    — Вот, Витя, — сказала Миткова, — какая беда. Харрисон умер.
    Я кивнул, вздохнул. Лифт едет.
    — И Стечкин, — сказала Таня.
    Лифт доехал, и я вышел, прекратив наши совместные мучения».

    — Виктор, а что из себя российская оппозиция представляет — она вообще есть: в едином виде?
    — Как политическое образование, мне кажется, нет — когда деградирует власть, вместе с ней деградирует и оппозиция. Это же как культура сельскохозяйственная — ее выращивать надо, и когда уровень власти растет, растет и уровень оппозиции, причем цивилизованная оппозиция в интересах власти. Вот у Каддафи 40 лет назад в первой оппозиции выпускники французских университетов были...
    — Их съели?
    — Их съел он сам, а потом вторыми закусил, третьими — и дожил до оппозиции, которая его перед смертью пытала и протыкала ломом, но ведь это Каддафи оппозицию себе выбрал, не так ли? Не надо 40 лет выпускников Сорбонны уничтожать, чтобы тобой не занялись люди, которые с диким улюлюканьем дырявят тебя насквозь и в живых не оставляют...
    15 или уже скоро 20 лет политическое поле в России вытаптывается. В декабре 92-го года перестал существовать как политик Гайдар, потом еще пару раз в правительствах интеллигентные люди встречались — уровня Ясина, Лифшица (царствие ему небесное!), Уринсона, но за последнее 13-15-летие — уже, как в анекдоте том, до мышей! Пришел Путин и искать еще ниже себя начал, в том числе антропологически — все стали маленькие, еще более незаметные: какой там Сахаров, какой академик Рыжов?!
    — Какой тот же Борис Николаевич?!
    — Да — вот, кстати, Борису Николаевичу, поскольку он политиком был, ума и мужества держать рядом соратников умнее и талантливее себя хватало.
    — Редкое качество, между прочим...
    — Абсолютно! Он ледоколом был, но в рубке какие умы сидели, а тут — ну, Фрадков, ну, Зубков... Слюньков-Зайков-Воротников, — как в советское время, все на одно лицо: идет парад, а на Мавзолее какие-то микробы, бактерии стоят — вот до бактерий уже, какие там мыши?

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Шел 84-й год.
    Я торчал как вкопанный перед зданием ТАСС на Тверском бульваре. В просторных окнах-витринах светилась официальная фотохроника. На центральной фотографии, на Соборной площади в Кремле, строго анфас, плечом к плечу, стояли король Испании Хуан Карлос и товарищ Черненко.
    Рядом со стройным Хуаном Карлосом стояла прекрасная королева София — возле товарища Черненко имелась супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа ридикюль, но Бог с нею, с сумочкой: лица!
    Два — и два других рядом.
    Меня охватил антропологический ужас.
    Я не был диссидентом, я был читате­лем «Литературки», тихим либера­лом советского покроя, но этот контраст поразил меня в самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня, мою страну представляют эти, а не те.
    В одну секунду я стал антисоветчиком — по эстетическим соображениям.
    ...Настало время первых съездов, и весь этот партхозактив явился перед нами в прямом эфире, во всей неотразимости естества. Я начал за ними записывать и сам не заметил, как коллекция приняла эротический характер. Вот лучшее из услышанного в те годы:
    Анатолий Иванович Лукьянов: «Мне товарищ Бирюкова дала два раза в письменном виде».
    Николай Тимофеевич Рябов: «Ну вот: мы утром не приняли, и теперь у нас все повисло...».
    И — звезда Востока, незабвенный Рафик Нишанович Нишанов: «У нас регламент: кончил не кончил — три минуты, и все!».
    Когда на съезде сломалась машинка для подсчета голосов, альтернативный вариант решения проблемы предложил Михаил Сергеевич Горбачев. Он сказал: «Давайте удовлетворим товарища руками...».

    Проблема в том, что в отсутствие политической элиты точно так же деградирует и мельчает оппозиция — сегодняшняя, например, чрезвычайно недоговороспособна...
    — ...и разношерстна...
    — ...в ней два-три человека всего, которых политиками можно назвать.
    — Кто вам из оппозиции нравится?
    — Нравятся мне женщины (улыбается), но мы же сейчас про политику... Могу сказать, что Навальный, безусловно, политик — он соответствующим образом себя ведет, у него убеждения есть, способности. Ну и еще некоторая, как Толстой говорил, энергия заблуждения — то, что писателями движет, политиками...
    — Навальным, судя по всему, вы очарованы?
    — Нет, это слово неправильное. Я его уважаю: у человека есть убеждения, и он платит за них своей судьбой.
    — Навальный — это, на ваш взгляд, не проект ФСБ?
    — Нет.
    — Вы уверены?
    — Ну, я не Господь Бог, но я видел его 18-летним: он митинги вел.
    — А Удальцов отношение к ФСБ имеет?
    — Не-е-ет, послушайте...
    — ...а Ксюша Собчак?
    — Эти вот версии конспирологические не люблю я ужасно — это истории разные.
    — То есть вы допускаете, что люди, которые к организации под названием ФСБ принадлежат, видят таких ребят и спокойно возможность расти им дают?
    — Хм, а что можно с Удальцовым сделать? Ну, убить...
    — На раннем этапе? Да что угодно...
    — Нет, это понятно, но сейчас они и действуют: Навального судили, Удальцов под домашним арестом. Им кислород и возможность цивилизованного выхода энергии протеста перекрывают, приближая нецивилизованный, — это совершенно, по Ломоносову-Лавуазье, очевидно: энергия никуда деться не может.
    — А она есть?
    — Энергия протеста? Огромная!
    — Только в Москве или в Чите тоже?
    — Безусловно, и не надо две разные вещи путать. Первая — раздражение, желание жить как-то по-другому, и вторая — отсутствие механизмов, возможности это реализовать. В какой-нибудь, прости Господи, Франции или Германии протест в изменения выливается, поскольку можно на улицы выйти, есть политика, открытые СМИ, институт выборов, который все в результате аккумулирует, и песочные часы переворачиваются, вследствие чего те, кто в оппозиции был, становятся властью. Энергия протеста в общественное осмысление проблемы выливается, в обсуждение ее в телевизоре, после чего вчерашний зритель становится избирателем, и есть, извините, независимый суд, независимый прокурор, которому нельзя позвонить, глава Центризбиркома, которому нарисовать процент невозможно. Эти шестеренки друг друга цепляют, и на выходе мы имеем то, что видим на Западе, а если этот механизм, как в России, разломан...
    — ...да и откуда ему взяться?
    — Нет, он был — в 90-е годы. Худо-бедно, но работал, власть имущие от него зависели и конкурировали: это не люксембургская была модель, но и не узбекская, это «жигули» были — любимый мой образ. Вот чем от «мерседеса» они отличаются? Ничем — только качеством, а так: зажигание, мотор, коленвал, колеса... — все то же самое, но хуже. Значит, если «жигули» тебя не устраивают, либо ходи пешком, либо на верблюде езди, либо пытайся машину свою во что-то, более совершенное превратить, а у нас Путин спросил: «Вам «жигули» нравятся?». Народ ответил: «Нет!» — все, на верблюда сели, но поскольку власть не меняется, все закупорено, эта энергия — при закрытом-то клапане — рано или поздно рванет.
    — Хорошо...
    — Ничего хорошего, кстати (смеется).
    — Я видел: в митингах на Болотной, на Сахарова явно умные интернетные ребята с хорошими глазами участвовали, которые благодаря Facebook пришли, а на трибунах совершенно невнятные так называемые лидеры стояли, и ни единства, ни четкого плана не было — того, что было, между прочим, в 2004 году здесь, на Майдане. Какое-то броуновское движение, которое вылилось в результате в ничто, — такая оппозиция России необходима или, может, ей вообще никакой не нужно?
    — Подождите, вы даже не две вещи смешали, а четыре-пять (улыбается). Трибуны — на Сахарова и на Болотной — очень разные, и говоря, что общих требований не было, вы не правы. Они были — абсолютно простые: честные выборы и наказание преступников! Честные выборы — это разве не программа? Абсолютная!
    — У нас было четко: «Кучму геть!»...
    — У нас «Путина геть!» тоже было, но вопрос же не в том, что кричать...
    — Нет-нет, здесь Кучму хотели геть, но Ющенко — в президенты, а в России что?
    — Ничего, поэтому сценарий совсем другой. Оппозиция деградированной оказалась...
    — ...деклассированной...
    — ...политически несобранной, и не собрана до сих пор.
    — И лидера одного нет...
    — А его и не может быть, потому что она разорвана, и в этом отличие от, к примеру, чешского варианта и польского.
    — У власти зато общенациональный лидер Путин — правильно?
    — Он не общенациональный — это лидер корпорации, за которым 13 лет телевизионного ресурса и властного, поэтому сравнение некорректное: это просто разные виды спорта. Цену Путина как политика мы узнали бы, если бы он на выборы однажды пошел...
    — ...в дебатах бы поучаствовал...
    — Вот вышел бы он — и Навальный, да?..
    — ...было бы занятно...
    — ...и пускай бы друг другу вопросы они задавали, что-то рассказывали — и равный был бы ресурс. Сначала Путин свое кинцо про Навального показал бы, потом Навальный про Путина, а затем, через какое-то время, полгода, скажем, когда всему народу, включая ту же Читу, о которой вы вспоминали, продемонстрировали бы по телевизору...
    — ...о Путине фильм...
    — ...где и воровство 90-х, и приватизация Балтийского пароходства, и подвиги его на должности заместителя мэра Питера, и дело Салье, и дальше прямиком, без остановок, через «БайкалФинансГрупп», Беслан, дружков в списке «Форбса», через все, тогда стало бы ясно, есть в Чите энергия сопротивления или нет, да и просто антропологически встали бы рядом Навальный и Путин...
    — Жестокий вы человек!
    — Нет, пускай бы постояли и позадавали друг другу вопросы — и так, как в том анекдоте, восемь раз.
    — А Навальный харизматичнее Путина?
    — Безусловно: разница в том, что Навальный — политик, а Путин — нет.
    — Кто же он в таком случае?
    — Назначенец (улыбается) — на выборы он никогда не выходил, никогда ни с кем не конкурировал. Ну послушайте, если я отрежу Усейну Болту ржавой ножовкой ноги, на стометровке его победю — ручаюсь. Вот отпилите ему ноги, и вы увидите, что чемпион мира я, тем более что хронометр в руках у вас будет, и по дружбе вы мировой рекорд мне нарисуете — вот вам и весь Путин! Его выборы стоят столько же, сколько выборы Лукашенко, Каримова, Ким Чен Ира или Ына — не важно: пустите этого Кима на выборы, и 100-процентный результат будет, но это не значит, что он может появиться среди собственного народа безнаказанно без охраны. Если вдруг погаснет в Пхеньяне свет и он без охраны останется...
    — Но Путин-то появиться так мо­жет...
    — А вы эту инаугурацию видели? По опустевшему городу, как в фильме «Сталкер», на бронетехнике пронесся, а в те же дни инаугурация прошла во Франции...
    — ...я помню...
    — ...и Оланд в Париж вышел — парижан приветствовать: есть разница? Почему Оланд по Парижу может пройтись? Потому что французы его действительно выбирали.
    — Владимира Владимировича между тем народ любит — вы ведь отрицать это не станете?
    — Знаете, по-моему, вы, как в старом еврейском анекдоте, путаете оргазм с астмой. Вот Ислама Каримова узбекский народ любит?
    — Думаю, да...
    — Куда на фиг денется? — любит, как миленький! Дрожит и любит, а вот Саркози, Оланда, Меркель не любят...
    — Вы, следовательно, отрицаете то, что Путина любят искренне? Я вас, признаюсь, сейчас провоцирую, но просто в любви к нему россиян абсолютно уверен...
    — У Высоцкого сказано: «А мы все ищем правильный ответ и не находим нужного вопроса» (улыбается). Давайте договоримся о терминах, и это, кстати, еще одна великая мысль — уже не Монтеня, а Декарта, который заметил: «Человечество избавилось бы от половины своих несчастий, если бы договорилось о значении слов».
    Слово «рейтинг», как градусник, честный замер и ин­формированность под­разумевает, и вести речь о рейтинге Ким Чен Ына или Ислама Каримова нельзя — это натертый градусник: я могу натереть его до 42 °С, а могу сбросить до 29 °С, но никакого отношения к реальной, объективной температуре это не имеет. Температура — то, что от тела измеряется: вот когда социология и равные возможности есть, есть и рейтинг, потому можно сказать, что у Обамы показатели выросли, а затем упали... Все, что он делает, под общественным контролем находится, по телеви­де­нию показывается, люди не боятся об этом высказываться, и, стало быть, тот замер, который производят социологи в эту секунду, правильную температуру дает: мы видим, что сегодня рейтинг такой, а завтра — вот такой, а в случае с Каримовым, Лукашенко, Путиным, Ким Чен Ыном и Фиделем Кастро мы дело с натертым градусником имеем.
    — Ясно, а вы никогда не пытались в разоренную деревню где-нибудь в Псковской области заехать, где нет ни одной коровы, где дороги безнадежно разбиты и селяне днем пьяные спят, и спросить: «Кого вы любите — вот этого широкоплечего мужика по фамилии Путин или же Ксюшу Собчак, Удальцова, Явлинского?». Ну еще человек 10 назовите — и они вам все скажут...
    — Давным-давно Козьма Прутков написал: «Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят в себе» — это опять же к вопросу о рейтинге. Если вам в голову закачать дерьмо, а потом из этой же головы взять анализ, дерьмо там окажется — вот и все! Если 13 лет из всех дырок, телевизионных и радио-, объяснять, что Путин — спаситель России и без него страна немедленно погибнет, а остальные (включая меня, разумеется) — агенты Госдепа, которые спят и видят, как Россию разрушить, что в итоге? Впрочем, это вы уровень деградации констатируете — тут я спорить не буду.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  11. #9
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию

    — Тогда, с вашего позволения, одну поучительную историю расскажу — может, она покажется вам интересной. В 94-м году в Украине досрочные президентские выборы проводились, и Леонид Макарович Кравчук, будучи Президентом, на них решился. У него конкурент был — Леонид Данилович Кучма, и вот в прямом эфире дебаты идут. Крав­чук мне потом рассказывал: «Я свой лучший надел костюм!» — у него очень хороший вкус, он стильно вообще одевается. «Причесался, — говорит, — красивый подобрал галстук, пришел подготовленный...» (а он, я замечу, говорит, как поет, украинский язык у него прекрасный), и пришел Леонид Данилович, который политиком, по сути, еще не был — неважно одет, галстук сбит, волосы набекрень, золотые коронки во рту, что-то еще не так... Когда дебаты закончились и Кравчук вернулся с эфира домой, жена сказала ему: «Я тобой горжусь!», и действительно, было отчего: он был неотразим, а шахтеры в Донецке и Луганске процедили: «Вот сука! Вырядился!» — и проголосовали за Кучму. Вы ничего общего не находите?
    — Да нет, это другая история.
    — Как? — это же естественная идентификация!
    — А, я теперь понял, о чем вы...
    — Народ с Немцовым, Собчак, Явлинским, Навальным или Шендеровичем себя не отождествляет — только с Путиным!
    — Ну да, биологически он, как говорится, классово близок, парень из соседнего подъезда...
    — ...наш!..
    — ...приблатненный, с вот этим «научитесь пыль глотать»...
    — ...«мочить в сортире»...
    — Согласен. В чем вот... (Задумывается, пытаясь подобрать нужное слово).
    — Кажется, я вас загнал в тупик...
    — Нет, я просто ищу метафору. О, уже нашел! В Китае, в XIV веке, была притча о том, что люди заперты с обезьянами в одной клетке и ключ у обезьяны. Человек может ее обмануть и получить ключ, но как только он это сделает, превратится в обезьяну сам, поэтому никто не может из клетки выйти. То, что вы описали и о чем мы с вами сейчас говорим, уже не про Путина — это некоторая российская цивилизационная драма. Здесь много веков отрицательный идет отбор. Чаадаев сумасшедший, Герцен еле живой в эмигранты ушел — и так до академика Сахарова: лучшие люди маргиналами, умалишенными оказываются...
    — ...пошли вон!..
    — ...в лучшем случае, а последний век — это пять эмиграций и сплошные репрессии, массовые убийства. Плюс война, которая...
    — ...тоже нехудших выкосила...
    — ...мягко говоря. «Тех, что погибли, считаю храбрее», — писал поэт Поженян, и тех, кто в атаку шел, уцелело, согласитесь, меньше, чем бойцов из заградотрядов.
    Такой систематический многовековой отрицательный отбор приводит к тому, что, условно говоря, чехи Гавела выбирают, а мы — Путина.
    — И так вам и надо!
    — Безусловно — в том смысле, что мы этого заслуживаем, но есть очень важный момент. Мы смотрим на это метафизически, то есть вот так оно, и так всегда будет, поскольку ничего не меняется, все окаменело раз и навсегда, но это не так! — есть генетика, а есть, извините, наше социальное поведение. Генетика — это если я родился таким, значит, высоким голубоглазым блондином уже, видимо, не буду: вот тут, в прошлом, ничего не изменить, но принимать мне душ или нет, пользоваться дезодорантом или не пользоваться, сморкаться в платок либо в занавеску — это уже мои вопросы: вопросы воспитания, данного родителями, и того, как буду его передавать дальше. Мой прадед, извините, биндюжником был, ломовым извозчиком, дед плоховато изъяснялся по-русски, но потом научился и даже читал, у него хорошая библиотека была — до ареста, а моя дочь на нескольких языках говорит: вы не находите...
    — ...нахожу!
    — Да? Можно было сказать: «Ну, у меня прадед извозчик, и я буду!» — нет, как-то по-другому мы рассуждаем. История такая, какая уж есть, но живем мы сегодня — можно принимать душ или не принимать и пахнуть...
    — ...многие и пахнут!..
    — ...совершенно верно, можно этим гордиться и говорить, что это особый наш путь: «Дедушка пах, папа пах, и я буду, и дети мои, а кому не нравится это, пусть нюхают! А ниче — это национальная наша традиция!». Так вот, либо ты этим горд, либо неловкость испытываешь и думаешь: «А не помыться ли?» — и только уже от тебя это зависит. Не надо нам про татаро-монголов здесь да про Сталина — это уже ты помылся или нет! Ясно, что Сталин ужасен, а татаро-монголы кошмарны, но ты пойди помойся, тебе-то кто мешает? (Улыбается). Это и тех же людей в той самой Чите касается: вопрос в том, что правила определяет элита — во всем мире: это ее предназначение.
    — Вас нынешняя российская элита уст­раивает?
    — Риторический вопрос — правда?
    — Те, кого элитой назначили, я имею в виду...
    — Вот! — в том-то и дело. Люди, которые действительно российской элитой являются, сегодня маргиналы, их близко нет возле власти уже давно. Те, кто нынче элита, — это чудовищные социальные отбросы, смесь ГБ с казармой и блатняком (ну, не в Украине этим удивлять), однако значит ли это, что мы смириться должны («Ну, это наша судьба») или же должны хотя бы адекватно оценивать ситуацию?
    Вы знаете, у меня когда-то фраза давным-давно была: эволюция началась с того, что обезьяна почувствовала себя человеком. Все с неловкости начинается: ты смотришь в зеркало — и себе (морщится) не нравишься: мол, может, пива меньше — и на тренажерчик? Ты себя устраивать перестаешь — дело ведь не в том, что у тебя недостатки: они есть у всех, и история у всех чудовищна. Мы говорим вот, что у нас она авторитарная, а что, у Японии демократическая?
    — Или у Германии?
    — Верно, значит, дальше — вопрос воли и настоящей элиты, которая настаивает на том, что нужно мучительный шаг вперед сделать и трезво на свое прошлое поглядеть, без придыхания. Да, процесс это болезненный, да, тысячи немцев после войны с собой покончили, 600 тысяч осуждены были...
    — ...немало!
    — Пускай на месяц или на два, если в НСДП мелким был чином, но сажали, потому что очень важно было зафиксировать: это — преступление, и почему-то в Германии никогда не спорят, был ли эффективным менеджером Адольф Гитлер, хотя он эффективным менеджером как раз был...
    — ...еще и каким!..
    — ...но говорить об этом стесняются, а кто хочет сказать, произносит это у себя на кухне...
    — ...шепотом...
    — ...а вслух — никогда: эти дебаты Нюрнбергским процессом закрыты!
    — В России же вовсю: «Сталин! Сталин!»...
    — Ну, мы же настаиваем на том, чтобы им гордиться.
    — Больше, видимо, нечем...
    — А вот неправда! — и когда говорят, что это наша традиция, я возражаю: традиций у нас очень много. И профессор Преображенский, и Шариков в русской традиции. И Павлов, и Малюта Скуратов, и Новгородское вече. Сперанский и там же — Аракчеев, Победоносцев и Лев Толстой, академик Сахаров и Андропов: вопрос в том, что мы отбираем, как в библиотеку свою (эту книжку поставлю, а эту нет, с этим буду дружить, а с тем — ни за что) — все от приоритетов зависит. До тех пор пока общественные вкусы и приоритеты будет определять шпана вороватая, эта этика торжествующей будет, и если мальчик или девочка — неважно — растет, как Маугли, среди волков, он вырастает волком: я сейчас не о киплинговском Маугли, а о реальных.
    Условно говоря, homo sapiens — это не человек разумный, а возможность. Ничего заведомо разумного там нет — кусок мяса с глазами рождается, но если заниматься им правильно, глядишь, и будет из него толк, а не заниматься — Маугли вырастет, который разговаривать никогда не научится: вот такая нехитрая метафора!
    — Бессмысленности в российских протестах вы не находите? Протестовать все-таки нужно?
    — Так я, собственно, на этот вопрос ответил. Есть две мотивации. Одна практическая: насколько результат близок, и так далее, и здесь, следует заметить, руководят цифры. Когда на площадь 100 тысяч человек выш­ло, Путин на три дня исчез — под плинтус забился и ждал, что его выковыривать оттуда начнут, а не стали выковыривать — о, вышел...
    — Думаете, испугался?
    — Ой, не думаю, а знаю: просто на три дня исчез! Боялся, что его все вокруг сдадут — параноидально, а вышел бы миллион... Вот у вас выходил миллион — и все, никакой Кивалов и никакой ОМОН не помогли: против миллиона нет ОМОНа!
    — И против 500 тысяч, между прочим, тоже...
    — Совершенно верно — цифры определяют, а я на митинги выходил, когда там 100 человек, 200 было. Почему? Это другая мотивация: мне будет неловко, если не выйду, со своим отражением в зеркале труднее станет встречаться — «нас мучают не вещи, а наши представления о них». Окуджава когда-то подпись в защиту Солженицына или Сахарова поставил — не суть, и у него, конечно, книгу рассыпали, пластинку остановили, не выпустили за границу... Человек из «кураторов», симпатизировавший ему, сказал: «Ну как же так, Булат Шалвович, зачем?», а поэт ответил: «По­ни­ма­ете, я вижу вас в первый и последний раз в жизни, а к зеркалу подхожу каждый день». Когда я, выходивший с этой сотней, где все мы друг друга знали, пришел вдруг и 100 тысяч увидел — мне хорошо, а если 200 человек — горько, но это на мои личные решения не влияет.
    — С Путиным вы встречались?
    — Один раз, когда в эти вороватые глаза заглянул, — больше не надо.
    — Не понравился он вам?
    — Ну, я вам уже говорил: мне женщины нравятся, иногда дети и старики, а Путин врал мне в глаза и ухмылялся, потому что понимал: ему ничего за это не будет.
    — «Крошку Цахеса» — одну из самых острых пародий на Путина в программе «Кук­лы» — до сих пор вам припоминают?
    — Отчего же припоминают?
    — Помнят?
    - (Хохочет). Ну да. Мне несколько человек рассказывали — и основания верить им у меня есть, — что на эту миниатюру очень острая личная реакция была.
    — Крик?
    — Да, личная острая биологическая реакция — он воспринял это как оскорбление, что очень красноречиво о нем говорит: Путин же не политик. Политик — тот понимает, что карикатура — это как шапка Мономаха. На Западе вот каждый чиновник знает, что к охране, полномочиям и кабинету обязательно карикатура в газете прилагается, — это в правилах игры, а Путин — гэбэшник и номенклатурный человек, он даже не понял, что это метафора, Гофмана не читал. Просто увидел, что его карликом изобразили, а он по этому поводу комплексует, причем я на четыре сантиметра его ниже...
    — ...и не комплексуете?
    — Мне даже в голову не приходило, что можно было воспринять именно так, поскольку я в курсе, что такое метафора, и писал именно метафору. Собственно, не я, а Гофман, но Путин не знает этого — просто увидел, что его карликом изобразили, и взбесился. Путин, повторяю, не политик. Ельцина мы успели немножечко воспитать... Несколько раз Борис Николаевич поднимал лапу, чтобы те же «Куклы» задушить: они ему страшно не нравились, но его обманывали — только с ним фрагменты показывали: вот он и думал, что программа за ним одним охотится, — не знал, что в соседнем кадре Жириновскому достается, Зюганову...
    — Виктор Степанович Черномырдин мне говорил, что мысли «Куклы» закрыть были, но Ельцин твердо отрезал: «Нет!»...
    — А почему? Потому что мы его выбирали, и он понимал, что свободная пресса к власти вопреки номенклатуре его привела.
    — Ну и рядом кто-то наверняка находился, кто подсказывал верно и вовремя, правда?
    - (Кивает). Были еще люди, которые могли подсказать, а у Путина никаких обязательств ни передо мной, ни перед страной нет: не мы его выбрали. Есть пять-шесть человек, перед которыми он, так сказать, некоторую ответственность чувствует, а мы кто такие? — вот и отношение к прессе потому...
    — ...соответствующее...
    — Исключительно! — это либо обслуживающий персонал, либо враги, причем он прямо говорит: «Вы — враг!» — Венедиктову это сказал.
    — А у того и лицо вражеское — разве нет?
    — Конечно! (Улыбается). Он честный по-своему, Путин — вполне цельная в этом смысле фигура.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  12. #10
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,975
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,290
    Был поблагодарен 28,412 раз
    за 19,370 сообщений

    По умолчанию

    Из книги Виктора Шендеровича «Изюм из булки».
    «Президентство Ельцина должно было закончиться летом 2000 года, и телекомпания НТВ заблаговременно сняла про Бориса Николаевича документальное кино. Так сказать, на посошок.
    Делал кино режиссер Сергей Урсуляк, и к Новому, 2000-му смонтировал он его почти полностью. Оставалось произвести некоторые технические операции — свес­ти звук, накатать титры... В запасе было полгода.
    Утром 31 декабря 1999 года Урсуляк отключил мобильник и пошел с друзьями — не в баню, но вроде того. Отдыхать. Практически одновременно с Урсуляком пошел отдыхать президент Ельцин — и вся страна встала на уши.
    Встало на уши и НТВ: прощальный фильм про Большого Бена надо было давать немедленно!
    А режиссера нет дома, и по мобильному он «временно недоступен». И друзья, с которыми он провожает старый год, «временно недоступны», а жена на грани нервного срыва, потому что из «Останкино» ей звонят каждые пять минут.
    А счет уже и шел на минуты. К подъезду дома, где жил Урсуляк, послали машину и еще одну с мигалкой, чтобы сократить время пути к «Останкино» до минимума. Машина есть, мигалка есть, Урсуляка нет.
    ...Он вошел во двор своего дома и увидел: у подъезда — милицейский «форд», а навстречу, чуть ли не в тапочках по снегу, бежит простоволосая жена с криком «Сережа!».
    Всякий, у кого есть дети, поймет, что испытал в эту минуту бедный Урсуляк.
    — Сережа! — кричала жена. — Ельцин ушел в отставку!».
    ...Великий афорист Виктор Черномырдин гениально сформулировал разницу между эпохами Ельцина и Путина.
    — В наше время тоже было много разной х...ни, но ведь была и надежда, а сейчас — какая-то безнадежная х...ня!».

    — На 60-летие Путина вы письмо написали — о чем оно, помните?
    — (Удивленно). Нет.
    — Ну, вы же письма ему иногда пишете..
    — Слушайте, зловещие провалы в памяти, как Степа Лиходеев говорил, — может, какой-то текст был публицистический? Честно говоря, не припомню — это публицистическая форма, скорее, а не письмо, хотя Путин вполне даже драматургии достоин, и у меня пьеса о нем есть.
    — Как называется?
    — «Петрушка» — написана в 2007-м, однако по понятным причинам не ставится.
    — Удивительно!
    — (Хохочет). Почему это вас удивляет? Без мании величия скажу: при жизни прототипа «Карьера Артуро Уи» в Германии тоже не ставилась — надо просто ухода прототипа дождаться...
    — ...с политической арены...
    — ...как минимум, но боюсь, это пожизненное — он уже не уйдет. Мы этот момент проскочили — шесть лет назад, кстати, когда мы с вами встречались, я предполагал, что Путин хочет уйти сам, но его могут просто не отпустить, однако он уже давно эту красную отметку прошел и сейчас уйти из власти не может.

    Виктор Шендерович. Неправительственная телеграмма.
    Дорогой Владимир Владимирович!
    Вместе со всеми россиянами, с глубоким волнением и надеждами, я слежу за вашим переходом в новую возрастную категорию.
    Еще недавно всем нам казалось, что это ваше личное дело — 50 вам, 60 или 98. Но вы нас убедили. Теперь это — насущный вопрос для всей России. Иначе, видимо, уже никак.
    С симметричными чувствами вглядываются в линии жизни своих благодетелей граждане Белоруссии, Узбекистана, Нигерии, Кубы и других прогрессивных государств с пожизненным сроком счастья. Граждане Египта и Ливии своего естественного сиротства не дождались — решили ускорить, граждане Сирии находятся в процессе уточнения сроков...
    Главное, Владимир Владимирович, я считаю: не сдаваться живым. Ни к чему это.
    Вы ж не Клинтон, чтобы читать лекции на покое, оставив жену на хозяйстве. Вы ж свою номенклатуру знаете — сами небось дyши на свет смотрели, чтобы ни единого светлого пятнышка! Однокурсник Бастрыкин первый же вас в розыск и объявит. Так что никаких компромиссов — только единоличная власть!
    Давайте смотреть на вещи позитивно: пока что все складывается довольно не­плохо. Россия стареет и деградирует. Еще пара десятилетий под вашим руководством — и отсюда уедут восвояси последние обитатели проспекта Сахарова, а остальные благополучно вымрут. Ничто не будет мешать радоваться жизни. Проспект Сахарова к тому времени мы переименуем в проспект Суслова, потому что притворяться будет уже не перед кем.
    Господь не оставит Россию и пошлет ей правильную цену за баррель, чтобы хватало и вам на список «Форбс», и обслуге на асьенды, и на заткнуть хайло бюджетникам... Бюджетник — существо незамысловатое, он будет любой индексации рад, а если прямо из ваших рук, так это же счастье! Пара встреч с детишками, поцелованными в пузики, — и все матери ваши. К 90-летию Победы в Великой Отечественной можно будет резко повысить выплаты ветеранам войны. В общем, все ништяк.
    Да и фиг с ней вообще, с Россией, — тоже мне повод отвлекаться от удавшейся судьбы!
    Я считаю: надо навалиться еще на духовность плюс охрана природы. Надо же занять чем-то остаток дней. Ваше поднебесное курлы задало высокую планку, но что-нибудь еще придумаем.
    Ближе к 80-летию можно попробовать переплыть в окружении телеоператоров Первого канала что-нибудь вроде Янцзы — в примитивных обществах чрезвычайно ценится маскулинность вожака. Переплытие реки, восхождение на вершину, свадьба с юной красавицей...
    В случае чего можно просто принять виагры и раздеться на митинге на Поклонной горе — рейтинг тоже подскочит. Мы люди нехитрые — нам простые способы убеждения нравятся.
    Вообще, вы не стесняйтесь с нами. Чем проще, тем надежнее. Главное — берегите себя. Мы же без вас никуда, вы же видите. Да и кто ж нам позволит?
    Будьте внимательны к окружающим — окружающие могут иметь свои планы на вашу жизнь. Знахари, звездочеты, экстрасенсы, ясновидцы... — все это должно уберечь вас от досадных случайностей, иногда происходящих с теми, кто решил остаться у власти насовсем.
    Они же должны охранить вас от некоторого количества призраков, могущих испортить ваш все более чуткий старческий сон, — а в очереди к вам стоят и моряки «Курска», и дети Беслана, и целый чеченский народ... Некоторые утверждают, что видели в этой очереди и Анатолия Собчака, но сведения проверяются.
    В общем, тех, кто доживет до развязки, ждет много интересного.
    А пока — просто будьте здоровы, Владимир Владимирович!».



    — Как вы, сатирик, путинский развод восприняли?
    — Да тут, понимаете, ничего, кроме стыда и неловкости — за кукольный тот театр, который они разыграли.
    — Да? А народу понравилось...
    — Знаете, когда я слышу слово «народ», моя рука тянется к валидолу.
    — Хорошо хоть не к пистолету!
    — Кстати, а что вы имеете в виду под «народом»?
    — Подавляющее большинство россиян, совершенно другой жизнью живущих...
    — Возможно — я только хочу о разводе сказать: поскольку мы договорились, что в личную жизнь не лезем...
    — ...но это та личная жизнь, которую нам самим вынесли на обозрение...
    — Это просто никакая не личная жизнь — дело в том, что путинский развод прямое отношение к ханжеству этой власти имеет. Вправе ли политик развестись? Конечно — вон Саркози через это прошел, да кто угодно, только не надо у алтаря со свечкой и про духовные скрепы — вот этого всего не надо.
    — И полеты Путина со стерхами, поди, вам не нравятся?
    — Нет, и я ведь не столько про развод сейчас, сколько про то, что это в очередной раз демонстрация абсолютного презрения к народу. С нами, как с дебилами, обошлись, которые два явления между собой связать не способны.
    Раньше ему, видимо, пиарщики разводиться не советовали, потому что разве можно это делать, когда он нас в православную разновидность тирании и клерикальное средневековье зовет, а сейчас у власти он укрепился, окопался, осмелел... Для меня этот развод — свидетельство того, что Путин, как модно нынче говорить, отвязался — ему по фигу, как хотите, так и воспринимайте: в этом демонстративное, очевидное презрение есть (брезгливо морщится).
    — А что вы о Дмитрии Медведеве думаете?
    — О нем я давно не думаю — Медведева просто не существует, он галлюцинация. Чего о нем думать? — такого политика и фигуры такой нет, это вот из разряда Слюньков-Зайков-Воротников... Четыре года я пытался привести в чувство своих товарищей по демократическому лагерю, которые изо всех сил надували эту пустоту ожиданиями: «Ой, погоди, он демократ, вот сейчас, сейчас...». Хорошие люди, известные журналисты, твердили: «Не надо его трогать — он еще ка-а-ак встанет!»...
    — Не встал?
    — Нет «виагры» такой, Дмитрий, чтобы это произошло — мертвый номер: он ведь не политик тоже, а назначенец. Понимаете, можно подвести лошадь к воде, но нельзя заставить ее напиться.
    — Ну, эту-то и к воде не подводили...
    — Есть профессия такая — политик: это человек, у которого какие-то представления о будущем страны имеются и который за них платить готов, чем-то жертвовать — он призывает граждан и убеждает их голосовать за себя. Путин хоть понятно, на какой электорат опирается, но Медведев — просто пустое место, поэтому мне было тоскливо смотреть, как приличные люди...
    — ...повелись...
    — ...четыре года об это марались — самообманы­ва­лись.
    — Как у человека, который не понаслышке знает, что такое хороший театр, Жириновский восхищение у вас вызывает?
    — Да, конечно — клоун блистательный, другое дело, что это самый высокооплачиваемый в истории клоунады клоун, потому что финансируется прямо из бюджета. На Марселя Марсо и Чарли Чаплина билеты хоть покупали, а этот сразу в карман лезет (улыбается) — дорогой во всех смыслах клоун, но то, что талантливейший человек из немногих талантливых, безусловно.
    — Узнав о смерти Бориса Абрамовича Березовского, какие чувства вы испытали?
    — Сложные — когда человек умирает, как сказано у Ахматовой, изменяются его портреты. Чувство было щемящее, потому что даже когда умирает враг, с ним часть твоей жизни уходит — мы же на похоронах не о покойном плачем, а о себе. Исчеза­ет то, что тебя с ним связывало, — вот уходит человек, и никто больше не назовет тебя так, как он называл, да? — с ним ты кусок своей жизни хоронишь. Березовский, конечно, был враг — уничтожал нас, привел Путина... Мягко говоря, не ангел, личность, по-своему маниакальная, но он был политик, игрок.
    — Он свою партию проиграл?
    — Безусловно, причем образцово-показательно, это в чистом виде средневековая пражская легенда о Големе: старый еврей глиняного слугу для уборки помещения себе изготовил и ­знак послушания на лбу у него начертал, однако глиняный человек знак этот стер и своего создателя уничтожил — вот вся история Березовского и Путина.
    — В то, что Борис Абрамович мертв, вы верите или возможны варианты?
    — Для меня очевидно, что мертв.
    — Убит?
    — Мне кажется, нет.
    — Сам?
    — Думаю, да, потому что, повторюсь, он был игрок, а вот от Путина вы этого не дождетесь. Для Березовского же было немыслимо в ситуации демонстративного проигрыша оказаться.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

Страница 1 из 3 123 ПоследняяПоследняя

Информация о теме

Пользователи, просматривающие эту тему

Эту тему просматривают: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)

Похожие темы

  1. Сходил на сторону...покаялся...что дальше?
    от Главный Редактор в разделе Замужество в Швейцарии (оформление брака и виза невесты)
    Ответов: 12
    Последнее сообщение: 21.03.2010, 18:25
  2. Дежурный по стране знаменитый сатирик Михаил Михайлович Жванецкий.
    от Лана Сердешная в разделе Кафешка (раздел для приятного общения)
    Ответов: 0
    Последнее сообщение: 06.05.2009, 21:44

Метки этой темы

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •