Уважаемые читатели! С июня 2016 года все сообщения форума переезжают в доступный для чтения архив. Остальной функционал интернет-портала «Вся Швейцария на ладони» работает без изменений: свежие новости Вы найдете на главной странице сайта, бесплатно разместить объявление сможете на "Доске частных объявлений". Следите за нашими новостями в социальных сетях: страница в Facebook и официальная группа в Facebook, страница в сети "Одноклассники". Любители мобильных устройств могут читать новости, афишу культурных мероприятий и слушать русское радио, скачав приложение "Ladoshki" для iOS и приложение для устройств Android. Если Вы еще не являетесь нашим подписчиком, но хотели бы получать анонс культурных событий на свой электронный адрес, заполните анкету на форуме, и Ваш адрес мы добавим в список рассылки. По вопросам сотрудничества и размещения рекламы обращайтесь по адресу: inetgazeta@gmail.com или звоните на контактный номер редакции: +41 76 460 88 37

Страница 1 из 3 123 ПоследняяПоследняя
Показано с 1 по 10 из 23

Тема: Житейские историии листаем страницы прошлой жизни учимся на чужих ошибках

  1. #1
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию Житейские историии листаем страницы прошлой жизни учимся на чужих ошибках



    В этой теме можно будет собрать удивительные и поучительные житейские истории, о любви и предательстве, счастье и горе, встречах и расставаниях. Листаем страницы прошлой жизни и учимся на чужих ошибках. Первая житейская история. Таежный охотник спустя полвека нашел свою маму в Лондоне. А я ведь знал, что вижу маму в первый, да, наверное, и в последний раз в жизни. Что нас разделяют и километры, и годы. Я хотел бы забрать ее к себе из Англии. Но куда? В Сибирь, в дом, где при –30 туалет находится во дворе? — мой собеседник повторяет свой бесконечный монолог, это русское “быть или не быть”. За окном, в поселке Усть-Уда, что в шести часах езды от Иркутска, завывает ветер, взбивая перед сном таежные перины сугробов. Да, есть в стране еще места, где — вот чудеса — этой зимой идет снег. И где самые близкие люди находят друг друга. После целой жизни в разлуке. Таежный охотник Георгий Котляров познакомился с родной матерью в семьдесят лет. Ей самой уже за 90, пациентке респектабельного дома для престарелых St Mary’s Court под Манчестером, урожденной ростовской казачке Валентине Свиридовой, ныне почтенной английской вдове миссис Роуландс.

    Матери и сыну выпал один день вместе.

    Снег и тайга. Тайга и снег. Тоска — крупными хлопьями. И ничего боле. Проснется, бывает, муж ночью и мечется в полубреду по кровати: “Мама! Мамочка!” Здоровый мужик, упертый, на медведя ходил, — жена Котлярова качает головой. — И жалко его до слез, и пожалеть боязно — он ведь сильный. Не любит, чтобы его жалели. Но ведь даже когда солдата в бою смертельно ранят, его последнее слово обращено к маме, и важно, чтобы было кому это сказать. Дорогой мой! Иногда думаю, правильно или нет поступила. Тяжело вспоминать те времена, кровь была везде”, — письма со штемпелями Соединенного Королевства. Вперемешку с цветными английскими и черно-белыми нашими фото выведенные старательно полукружия русских букв. “Это от моей мамы”, — гладит Георгий Георгиевич чуть примятый конверт, вспоминая, как это произошло, почему они расстались. Утром мать ушла на базар. За продуктами. Была война. Отец сражался на фронте. А они, мать и два сына, в немецком тылу, в Прибалтике, после ужасов бомбежек и скитаний квартировали у родственников. Юрка со старшим братом ждали маму с рынка целый день, стоя у окна. Но ее не было. Ни в тот день. Ни вообще.
    Остался ее запах, и расческа с парой темных волос, и замоченные в тазу мальчишечьи подштанники, и довоенные платья из крепжоржета из прошлой жизни — вот и все.
    Он метался по кровати, маленький мальчик, бритоголовый, испуганный, виноватый без вины: “Мама! Мамочка!” — а ночь все не кончалась.
    “На кого из диких зверей я похож? — сегодня таежный охотник Котляров смотрит на меня исподлобья, то ли серьезно, то ли насмешливо. На правой руке у него нет нескольких пальцев — в память о схватке с крупным хищником, о которой он не любит вспоминать. — Мне, например, ирбис нравится, горный барс. Он уходит дальше от людей, в тайгу, разумный, осторожный зверь. Привык к одиночеству. Это за ним все охотятся, а ему никто не нужен. Так же, как и мне”.
    “Мама! Мамочка!” — с годами крик мальчишки загонялся вглубь, чтобы прорываться наружу тонкими всхлипами, только когда уснет.
    Георгий Георгиевич Котляров уезжал все дальше от мест, где последний раз видел мать. Уходил в непролазную лесную чащу, там никто не мог его услышать. Только верные собаки были с ним.
    Да по ночам выли рядом голодные и злые волки.
    Котляров называет эти места “моя тайга”, 200 километров безлюдья по периметру. Его с пятью мешками продуктов забрасывали туда на “вертушке” знакомые веселые вертолетчики и улетали прочь, оставляя на несколько месяцев совсем одного.
    По вечерам Котляров доставал тетрадь с перечнем необходимого для выживания провианта. Много сезонов подряд вел он эти записи, а поверх них сочинял стихи и рассказы о том, что его окружает.
    Он умел писать только правду. Ничего, кроме правды.
    О зверях и птицах. О тех, кто не предает.
    И почти никогда о людях. “В тайге все по-честному. Ты такой же хищник, как и окружающие тебя звери, не существует моральных запретов, законов тоже, если хочешь выжить”.
    Кончался карандаш — писал свинцовой пулькой от ружья. Воск от свечи капал на тетрадные листы и застывал на них причудливыми фигурами. При желании, разглядывая эти восковые кляксы, можно было бы даже гадать.
    Но охотник Котляров в счастливое будущее для себя не верил. А о плохом вспоминать не хотел.
    С волками выть
    — Еще мальцом я осознал, что родители друг друга не любят, — рассказывает Георгий Георгиевич. — Помню истошный крик отца: “Где она? Сейчас я ее застрелю” — он врывается в комнату, ищет маму, но с чем связана их ссора и как она закончилась, память стерла. Мать — красивая, черные глаза, черные волосы, волевой подбородок. Казачка, из бывших. Только потом, уже после войны, я узнал, что дед мой был расстрелян в 37-м году, а саму семью сослали в Узбекистан, в Наманган, где я и родился.
    После внезапного исчезновения матери в литовском Каунасе в 43-м из действительно близких людей у Юрки остался только старший брат. Разница у них — два года. Но младший Котляров, как он сам говорит, казался взрослее и хулиганистее старшего. Прежнее его имя, Юрка, кануло, как и мать, в прошлое. Его теперь звали по-новому и по-блатному — Гошей.
    Еще в оккупации гулял Гоша вдвоем со старшим братом и увидел, что немецкая машина с продовольствием оставлена на улице без присмотра. Гоша залез внутрь, стащил конфеты из большой коробки. “Очень хотелось брата угостить, но тот их не съел, а спрятал”.
    Родственница, у которой жили пацаны, постирала штаны и обнаружила ворованные сладости, что слиплись в комок в кармане.
    — Это Гошка украл, — всхлипывал старший, когда ему пригрозили расправой.
    — Били меня нещадно, чтобы был урок: если бы нас поймали немцы, расстреляли бы. Но меня потрясла не эта порка — то, что родной брат меня предал.
    С годами от чувства детской привязанности к нему ничего не осталось, мы выросли слишком разными, — рассуждает сегодня Георгий Георгиевич.
    После победы сыновей разыскал отец. С новой женой и такой же новехонькой дочерью, привезенными с фронта и ознаменовавшими собой начало новой, счастливой жизни.
    Мачеха Гошу невзлюбила. Взрослеющий волчонок, смотревший на нее исподлобья с презрительным любопытством, он был ей не нужен. Когда в 15 лет ушел наконец из дома, работать на танковый завод, а оттуда в тюрьму — посадили на месяц за случайный прогул, — отношения почти прервались.
    — Двадцать лет спустя я приехал из тайги, чтобы проститься с умирающим отцом. Рак легких, оставалось совсем недолго, — вспоминает Георгий Георгиевич. — Мачеха повела меня по квартире, испуганно приговаривая: “А вот этот сервиз я покупала!”, “А это имущество принадлежит моей дочке!”. “Нонна Георгиевна, — сказал я ей. — Неужели вы думаете, что я стану претендовать на наследство?”
    На похоронах отца, в 72-м, Котляров не присутствовал. Медвежью шкуру и унты, и шапку соболиную — прежние свои ему таежные подарки — оставил, чтобы мачеха не слишком переживала.
    Жизнь заново
    В те дни на другом конце земли, в далеком Соединенном Королевстве Великобритании, в графстве Уэльс, женщина средних лет тоже вскрикивала горько во сне, бормоча что-то невнятное на русском.
    На прикроватной тумбочке лежала ее нарядная шляпка для свадебного приема. Миссис Роуландс, так звали женщину, выдавала замуж младшую дочь Анну.
    Все в лучших британских традициях — фата, торт, подружки невесты. Все как положено, кроме русских слов шепотом ночью.
    Миссис Роуландс снился концлагерь, изможденные пленные и авоська с продуктами, которые она так и не донесла двум сыновьям.
    — Фашисты арестовали меня по дороге с рынка, — рассказывала Валентина Свиридова позже. — Когда узнали, что говорю на немецком языке, склоняли к сотрудничеству, но я отказалась. Меня отправили в концлагерь в Австрию. Как выжила там — не знаю, думала только о своих детях: как они?
    Лагерь находился в английской зоне оккупации. После освобождения в нее влюбился британский офицер. Его звали Томи. Он был славный и добрый.
    Наверное, Валентина Свиридова могла бы попытаться уехать на родину, многие ее соотечественники, насильно вывезенные гитлеровцами, возвращались тогда домой, чтобы навечно пропасть в ГУЛАГе. “Но если хочешь жить, забудь о России”, — предупредили ее, вытаскивая из фашистских застенков.
    В 48-м они с Томи поженились, переехали жить в Уэльс. Валентина с ума сходила по пропавшим детям, только когда один за другим в семье родились свои малыши — сын Павлик и дочка Анечка, она немного успокоилась, но ничего не забыла. Новым английским бэби, не ведавшим ужасов войны, миссис Роуландс дала исконные русские имена, но старинные казачьи колыбельные для них уже не пела.
    Шла “холодная война”. Щеголять русским языком в Британии было опасно. Но Валентина Свиридова не потеряла надежды разыскать первенцев. Она писала в Красный Крест, в международные благотворительные организации, дальним родственникам в Союз. Последним — с оказией, чтобы никого не подставить.
    Наконец вышла на след старшего сына. “А где Юрка?” — спросила она у него, прислав посылку с дефицитными вещами в подарок — свитера, куртки, пиджаки. Все на двоих.
    — А Юрка у нас пропащий, в тюрьме сидел, — будто бы ответил старший брат. — Сейчас в Сибири, и общаться с ним тебе не надо.
    — Я ничего не знал о том, что про меня наплели матери, — вспоминает Георгий Георгиевич. — Наверное, брат ни с кем не хотел делить ее любовь и посылки из Англии. По молодости был у меня грех, месяц “отсидки” за прогул на работе. Вот и все! А потом я всегда был начальником, руководил химлесхозом. Списавшись с мамой, брат не сказал мне об этом, как-то нагрянул в гости без приглашения и утащил с собой наши детские фотографии, где мы с мамой вместе.
    Но даже услышав, что младший сын “не удался”, Валентина все равно продолжала его разыскивать. И добыла-таки адрес таежного поселка Усть-Уда, в котором всего тысячи три жителей и которого нет на карте мира.
    В этот момент Георгия принимали в партию, выдвигали на должность главного инженера.
    — Вызвал меня директор: “Подавай заявление в КПСС!” А я письмо от матери получил, в чем честно ему признался, — вспоминает Котляров. — В райкоме мою кандидатуру обсуждали долго. Сомнения оппонентов сводились к тому, что у меня мать за границей и что она со мной пытается связаться. Из-за этого вся моя карьера могла тогда пойти под откос, так мне объяснили.
    Значит, если честный человек — должен отказаться от матери с фамилией Роуландс.
    Советские женщины такие фамилии не носят!
    Сразу после того партсобрания Котляров, чтобы не передумать, вывел ответ в Англию: “Не пиши мне больше!”
    — Я думал, мама поймет. Не то время, чтобы возобновлять наши с ней отношения, — до сих пор не может себе простить Георгий Георгиевич.
    Чего он боялся? Не примут в партию? Посадят в тюрьму? Ну не сошлют же дальше Сибири. “Есть цыпленок домашний, а есть инкубаторский, понимаешь? — Котляров смотрит на меня прямо.
    — У инкубаторского отсутствуют врожденные инстинкты. Вот и у меня их тогда в голове не было. Я до боли мечтал увидеть мать, и в то же время боялся думать о ней. Поэтому и поступил, как велела партия”.
    Он кинул письмо в ящик и снова уехал в тайгу.
    Там не было полутонов и оттенков, столь сложных для понимания, только черные стволы сосен и ослепительно белый снег.
    Здравствуй, мама!
    Очень старая английская дама стояла у окна пансионата St Mary’s Court. Черты вольных предков, казаков с тихого Дона, почти уже стерлись на ее лице.
    На дворе была поздняя осень 2006-го. И не было уже Советского Союза, давно закончилась “холодная война”.
    Так что близким людям, что жили теперь в Англии и в России и кого развела судьба, можно было спокойно встретиться.
    Хотя бы и на один день.
    Англия весьма дорогая страна для простых русских туристов. “Я восстановил связь с мамой несколько лет назад, но из-за состояния здоровья она не могла приехать сюда, а у меня не было столько денег, чтобы позволить себе эту поездку, — усмехается Котляров. — Спасибо местным журналистам, помогли. Я и подумать не мог, что когда-то переступлю порог дома, в котором теперь живет моя мама”.
    “Кто там?” — старой даме у окна стало нечем дышать, стянула с шеи шелковый шарфик, медсестра бросилась наперерез с пузырьками лекарств: “Миссис Роуландс, вам нельзя волноваться!”
    А у Валентины — слезы из глаз. Сквозь тщетную попытку что-то ответить. Шагнула навстречу человеку, открывшему входную дверь в их пансионат.
    Навстречу своему старому младшему сыну.
    Она ждала его шесть десятков лет. И самое нестерпимое в этом долгом ожидании — последнее утро, когда ей сообщили, что московский самолет с гражданином России Георгием Котляровым на борту уже приземлился в Хитроу.
    — Говорят, вы настоящий таежный охотник? — попыталась сгладить неловкость одна из присутствующих при встрече леди. — Что же за птичек вы добываете?
    — Медведей, волков, рысей, — насмешливо ответил Котляров, не сводя глаз с матери. Любопытствующая дама вздрогнула и отступила. Надо бы предупредить миссис Роуландс быть поосторожнее с этим русским: кто ее знает, его загадочную душу?
    Пансионат St Mary’s Court. Довольно дорогой по английским меркам. Зал, кухня, спальня — настоящая квартира, и все для одного. Нажала на кнопку — пришла медсестра. Пациенты ни в чем не нуждаются, конечно. Даже на второй этаж — на лифте.
    “По праздникам дети ко мне приезжают — сын Павел и дочь Анна, их жизнь сложилась удачно”, — прилежно перечисляла Валентина Свиридова.
    “Чопорные англичане, — додумывал про себя Котляров. — И по-русски наверняка ни черта не понимают”.
    Брат и сестра.
    “Я был даже рад, что их не было в тот день, когда мы с мамой встретились, — сказал Георгий Георгиевич мне уже в России. — Честно, я бы просто не знал, о чем разговаривать…”
    Мать показала фотографии. Ее английская семья. Дети. Внуки. Умерший пару лет назад муж Томи. После его ухода Валентина, собственно, и согласилась поселиться здесь. Чтобы никому не мешать. Так у них в Англии принято.
    Он в ответ показал русские фото. Тоже внуки и уже даже правнуки, совсем малыши, двое мальчишек. Озорные вырастут, наверное. Будут путаться под ногами, когда нагрянут с родителями в гости, лезть, куда их не просят, и всячески прадеду мешать.
    В России принято так.
    “Вы уже прапрабабушка”, — Георгий Георгиевич снова тяжело замолчал. В тайге с волками все-таки проще.
    Он понимал, что никогда не сможет забрать с собой эту незнакомую женщину. В дикую Россию. Из красивой и уютной страны со всеми удобствами. А значит, все, что им остается до конца, — телефонные звонки по выходным, формальные поздравления с праздниками и письма. В лучшем случае — еще несколько лет писем, до последней точки.
    “Юра, Юрочка!” — она прижалась щекой к его свитеру, чтобы согреть давно забытым именем, чтобы он оттаял.
    — Именно в тот момент, вновь услышав, что мать назвала меня как в детстве, я вдруг почувствовал слабость и... счастье, — говорит Георгий Георгиевич. — Если бы мне сказали, что я могу начать жизнь сначала, но того мгновения, когда моя мама снова обняла меня, не будет, я бы отказался что-то менять. Ей-богу, отказался, и не просите.
    Он давно уже не был Юрой. И даже Гошей, беспризорным и никому не нужным полусиротой, не был.
    Крепкий русский старик с тяжелым взглядом, таежный охотник Котляров из поселка Усть-Уда, тридцать лет подряд ходивший на медведя. Слушавший, как воют ночами по его душу голодные волки.
    “Мама?!”


    Екатерина САЖНЕВА, Иркутск—Усть-Уда—Москва

  2. #2
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию

    Предлагаю Вашему вниманию ещё одну житейскую историю, на этот раз персонажи очень необычные.Он — убийца главы государства. Она — женщина, кинувшая вызов еврейскому обществу, обручившись с преступником.
    Игаль, сев за решетку, обрел любящую жену и планирует стать отцом.
    Лариса же в одночасье стала изгоем в чужой стране.
    На все эти жертвы она решилась во имя любви…

    …Гибель великого человека всегда порождает множество слухов. Так, в Америке до сих пор говорят о нераскрытом заговоре против президента Линкольна. По сей день неизвестно, каким образом полуслепая Фанни Каплан могла тяжело ранить Ленина. Так и остались невыясненными обстоятельства гибели Кеннеди и последующего за ним невероятного убийства Ли Харви Освальда.
    Но только гибель премьер-министра Израиля не выглядела таинственной. На все вопросы тут же нашлись ответы. Игаль Амир стрелял в Рабина на глазах у многотысячной толпы. Он был задержан на месте преступления и никогда не отрицал своего участия в кровавой трагедии. На суде он признался: “Я действовал по велению Бога!”
    Верховный суд Израиля приговорил Игаля Амира к пожизненному заключению.
    Во время оглашения приговора в зале суда присутствовала молодая женщина — Лариса Трембовлер. Она была родом из России.
    Это оказалась первая встреча Игаля и Ларисы. Встреча, которая предрешила их дальнейшую судьбу.

    По странному стечению обстоятельств, покушение на премьер-министра Израиля Ицхака Рабина зафиксировали на камеру. Видеопленка стала достоянием общественности.
    …Тель-Авив. 4 ноября 1995 года. На центральной площади Царей Израиля собралось порядка ста тысяч человек. Только что закончился митинг в поддержку ближневосточного мирного урегулирования в Тель-Авиве. Ицхак Рабин первым спускается со сцены и направляется к машине. Его почти не видно. Но оператор продолжает снимать удаляющегося премьера…
    Зачем? Этот вопрос так и повиснет в воздухе.
    Выстрел. Еще один. И еще…
    25-летнего Игаля Амира скрутили за считанные минуты.
    На следующий день десятки свидетелей дали показания, что видели, как молодой человек стрелял в Рабина. А тот самый телевизионщик, снимавший митинг, предъявил суду видеопленку с изображением вооруженного юноши, стоявшего недалеко от главы государства. Тогда оператор заявил, что парень оказался в кадре по чистой случайности.
    Странная цепь случайностей.
    Она его за муки полюбила
    Она сумасшедшая! Помешанная! Ненормальная! Именно так отзывались израильские газеты о россиянке Ларисе Трембовлер, узнав о ее намерениях создать семью с убийцей главы государства.
    …Худощавая шатенка с острым лицом. Карие глаза с поволокой. Высокий, немного детский голос. На редких фотографиях папарацци женщина всегда в фетровой игривой шляпке и темных очках.
    Лариса эмигрировала из СССР в 89-м году. Бросив престижную работу в Москве, она с мужем и детьми перебралась в Иерусалим. “Мы уехали из сионистских и религиозных соображений”, — объясняет бегство из страны Трембовлер.
    Парадокс! Глубоко религиозная женщина покинула родину, чтобы быть ближе к культуре своего народа. Чтобы привить веру детям. И наконец, чтобы нарушить одну из заповедей Христа.
    Она оправдала убийство!
    В Израиле Лариса успешно защитила диссертацию по средневековой еврейской и арабской философии. Ее приглашали преподавать в лучшие университеты страны. Ей пророчили великое будущее в научной среде.
    Роковой выстрел, совершенный в ноябре 95-го года, оборвал надежды, разрушил планы, перевернул ее жизнь…
    …“Экстренный выпуск! Смертельно ранен премьер-министр Израиля! Убийца задержан…” Эти слова из выпуска теленовостей по сей день звенят в голове Ларисы, словно тысячи молотов стучат по наковальням.
    Она тогда равнодушно взглянула на экран. И не смогла оторвать взгляда от обаятельного еврейского юноши с копной жгучих черных кудрей — виновника гибели главы государства.
    …Эта невероятная история любви — готовый сценарий для киношной мелодрамы! Но, как известно, сказки бывают только в сказках. Правда выглядит куда непригляднее.
    …В начале 97-го года втайне от мужа Лариса отправила первое письмо Амиру. Осужденный ответил. С этого дня женщина уже не представляла своей жизни без тюремной переписки.
    — Вы спрашиваете, с чего началась наша переписка? — Лариса на минуту задумывается. — В двух словах объяснить трудно. Вообще, я далекий от политических интриг человек. Но меня почему-то задела история Игаля. Более того, мне оказалось недостаточно обсудить ситуацию с подругами на кухне. Поверьте, у меня не возникало никаких крамольных мыслей по поводу этого человека. Я ведь была счастлива в браке, готовилась к рождению ребенка. Мне просто захотелось оказать моральную поддержку Игалю. А в письмах мы с ним обсуждали литературу, разговаривали о России. Это были абстрактные беседы.
    Кажется, Лариса лукавит. Пуританское воспитание, которое дала ей строгая еврейская мама, не позволяет женщине признаться, что она, будучи замужем, посмела даже в мыслях изменять супругу.
    — Впервые я увидела Игаля на суде, — продолжает собеседница. — Я до сих пор помню его глаза. Скорбные, усталые, гордые... Эти глаза узнали, что такое боль. Тогда я поняла, что Игаль находится под психологическим давлением. Поймите, у него не было намерений убивать, он просто хотел повлиять на определенный политический процесс. Изначально я не принадлежала к поклонникам его поступка. Но у меня вызвало уважение то мужество, с которым он держался во время суда, и его порядочность. Ведь он отвергал, что действовал под чьим-либо влиянием, хотя ему это наносило серьезный ущерб. Еще меня крайне возмущала кампания по демонизации Игаля. Его представляли чудовищем, совершившим преступление, не имеющее себе равных в истории еврейского народа. Это сказывалось и на условиях его заключения.
    Так уж устроены женщины. Мы часто любим из жалости. Потом не можем простить себе, но продолжаем оставаться с человеком. Это закон природы…
    Сегодня Лариса уверена, что Игаль покрывает настоящего убийцу и не выдает сообщников. Она не отрицает, что ее возлюбленный стрелял в премьера. Но официально доказано, что выстрел, убивший главу государства, был произведен с “нулевого расстояния” — в упор. Осужденный же находился в 70 см от покойного.
    — Во время следствия было допущено много нарушений. Ведь на суде даже отсутствовал рентгеновский снимок покойного, который мог расставить все точки над “i”, — утверждает женщина. — Конечно, я пыталась нанять адвокатов. Но люди боялись участвовать в этом громком процессе либо запрашивали огромные гонорары.

    Мне даже не к кому было обратиться за помощью. Практически все друзья Игаля отвернулись от него.
    Роман с пациентом
    Крошечную тюремную камеру сверлит на две части узкая полоска дневного света. Железная кровать, низкий столик — все убранство комнаты, где состоялось первое свидание Игаля и Ларисы.
    — Чтобы добиться разрешения на короткие встречи, мне пришлось пройти все круги ада, — вспоминает Лариса. — Пережить десятки судов, пролить море слез…
    В 2000 году в переписке с осужденным Амиром состояли сотни людей. Половина из них были женщины. Говорят, в Израиле тогда образовался целый фан-клуб поклонников Игаля. Десятки молоденьких девочек-подростков мечтали связать свою жизнь с миловидным убийцей!
    — В переписке Игалю не отказали, но наложили запрет на телефонные звонки. По израильским законам все осужденные имеют право на телефонные переговоры. Игалю, единственному за всю историю судебного законодательства, было отказано в этой привилегии, — возмущается собеседница. — В начале 2002 года ему пришлось через суд отстаивать право на еженедельное 12-минутное телефонное общение с некоторыми из тех людей, которые вступили с ним в переписку. Я тоже вошла в число тех счастливчиков. Признаюсь, для меня эти короткие разговоры стали глотком свежего воздуха. К тому времени мои отношения с мужем становились более натянутыми. Нашей младшей дочери на тот момент исполнилось всего полгода. Но уже тогда я понимала, что развод неминуем.
    Сегодня о своем бывшем муже, брак с которым продлился 17 лет, Лариса предпочитает не вспоминать. В беседе со мной женщина ограничилась скудным “мы остались друзьями”. И тут же возвращается к “мужу номер два”…
    — Когда мне сообщили, что наконец-то получено заветное разрешение на свидание с Игалем, у меня подкосились ноги… Ведь на протяжении года спецслужбы Израиля досконально изучали мою биографию. В итоге я оказалась единственная из знакомых Амира, кого допустили в тюрьму. В мою пользу сыграл тот факт, что я не принимала участия ни в демонстрациях, ни в акциях протеста. Конечно, свидание с Игалем было рискованным шагом. Я понимала, что могу потерять работу, друзей…
    В 2003 году Лариса переступила порог тюремной камеры.
    — А на следующий день мои фотографии появились на страницах израильских газет, — вздыхает Лариса. — Вскоре меня отстранили от работы в университете. А позже лишили всех грантов. Хотя тогда ни о каких романтических отношениях с Игалем еще и речи не шло! Я просто хотела его поддержать. Но в итоге поддержал меня он. На момент нашей встречи я находилась в подавленном состоянии — близился развод! Игаль оказался начитанным и глубоким человеком. И во время наших свиданий он помогал мне преодолеть кризис. В некотором смысле наш роман был типичным случаем романа психолога и его пациента. В роли пациента выступала я…
    Они такие разные. У них нет будущего. Как они могли сойтись? Лариса Трембовлер — выпускница биофака МГУ, доктор философских наук, известный профессор, мать четверых детей. На этом фоне биография Игаля Амира меркнет. После окончания харедимной школы и иешивы (религиозное учебное заведение) парень отправился служить в Армию обороны Израиля. На момент покушения он являлся студентом 3-го курса юридического факультета Бар-Иланского университета.
    Правду говорят: любовь не знает границ!
    Тем временем Игаль с Ларисой стали встречаться каждую неделю. Часовые свидания записывались на видеопленку, все разговоры прослушивались…
    — В какой-то момент стало очевидно, что мы не можем друг без друга, — говорит Лариса. — Однажды Игаль признался, что многое бы отдал, чтобы мы всегда были вместе. Тогда мы впервые заговорили о женитьбе. Я взяла время на раздумье. Через несколько дней Игаль позвонил мне и неожиданно заявил, что эта глупая идея и мне стоит выбросить ее из головы. В тот день мы проговорили по телефону около часа. Он пытался убедить меня, что я вряд ли выдержу подобное испытание. Я согласилась. И мы поставили точку на этом вопросе. Но потом во мне что-то надломилось. Я поняла, что не смогу без него. И сама настояла на замужестве. Ведь при выборе второй половины выбирают человека, а не ситуацию. Я сделала свой выбор. Хотя десять лет назад скажи мне, что я попаду в эту история, я бы рассмеялась. По своему характеру подобная авантюра не для меня…
    Новость о решении молодых людей оформить отношения вызвало шквал негативных эмоций в еврейском обществе. Вдова покойного премьера слегла в больницу после этого заявления. Власти Израиля, в свою очередь, не могли допустить, чтобы убийца главы государства обрел семейное счастье даже за колючей проволокой.
    — Правда была на нашей стороне. По законам Израиля любой осужденный имеет право на брак! Любой! — говорит Лариса. — Однако против нас действовали судебная система, СМИ, управление тюрем и МВД. Эта борьба превратилась в целую сагу. До того как информация о нашем намерении пожениться проникла в прессу, надзиратели особо не вмешивались в наши свидания. После публикаций управление тюрем уполномочило надзирателей присутствовать при встречах. Затем Игаля стали обвинять в каких-то злостных нарушениях, налагать на него штрафные санкции, ему запрещали пользоваться телефоном, а позже и вовсе сократили время наших свиданий.
    Только в середине 2004 года Игаль Амир и Лариса Трембовлер через суд добились разрешения на брак. Правда, вся официальная церемония должна была проходить через посредника. К этой процедуре, известной в еврейском религиозном праве, не прибегали уже несколько веков.
    — Во время бракосочетания через посредника жених на церемонии отсутствует, — объясняет Лариса. — Посредником в нашем случае являлся отец Игаля. Именно он надел мне на палец обручальное кольцо и произнес речь за жениха в присутствии раввина и свидетелей. Мы даже не могли отпраздновать это событие. В суде нас заранее предупредили, что никакая информация не должна просочиться в прессу до официального оформления документов. Для прохождения следующей процедуры мне требовалось приехать в тюрьму и выполнить некоторые ритуальные правила. Я послушно исполнила поставленные нам условия. Но наш брак по-прежнему не хотели официально регистрировать. А церемонию назвали просто обручением. Тогда Игаль объявил голодовку протеста, которая длилась 23 дня. Эта крайняя мера повлияла на получение документа от раввината, заверяющего действительность нашего бракосочетания по еврейскому закону.
    Зачать ребенка через суд
    “Жизнь у Игаля не сахар! — не перестает причитать Лариса. — Представляете, ему ведь даже отпуск не положен!”
    Не сомневаюсь, любой российский заключенный не раздумывая бы махнулся нарами с убийцей Ицхака Рабина, даже ценой семейного счастья.
    — Честно говоря, я не знаю, как обстоят дела в ваших тюрьмах, — искренне не понимает моего удивления Лариса. — Я давно перестала следить за событиями в России, у меня даже подруг не осталось в Москве — я намеренно оборвала все контакты. Но в израильских тюрьмах существует ряд правил, которые за всю историю нарушились единожды. Это случилось по отношению к моему супругу. Например, каждый пожизненно заключенный в нашей стране имеет право на ежегодный отпуск. Однако на Игаля этот пункт не распространяется. Одиннадцать лет он вообще провел в камере под круглосуточным наблюдением видеокамер. Первый год заключения ему запрещали читать письма, книги и пользоваться телефоном. Эти жесткие меры противоречат тюремным законам Израиля! После женитьбы нам пришлось отстаивать свои права через суд, чтобы добиться ежемесячных “супружеских” восьмичасовых свиданий, которые положены всем заключенным…
    …“Сенсация! Игаль Амир изъявил желание зачать ребенка!” — пестрели заголовки израильских газет.
    “Как они это сделают? — недоумевали журналисты. — Неужели в присутствии надзирателей?”
    Судебная тяжба за свидания без посторонних длилась два года. Судьи опасались, что, уединившись, Амир может передать Трембовлер информацию, представляющую угрозу безопасности государству.
    — Во время свиданий в камере всегда присутствовала надзирательница. Причем она садилась между нами, что делало долгожданные встречи невыносимыми, — вспоминает Лариса. — Так что о зачатии ребенка естественным путем пришлось забыть. Но каково же было мое удивление, когда нам заявили, что мы не можем зачать даже методом искусственного оплодотворения. Мы снова подали исковое заявление в суд. В начале 2006 года генеральный прокурор Израиля и начальник управления тюрем удовлетворили нашу просьбу и разрешили Амиру передать сперму для экстракорпорального оплодотворения. Но даже после этого сотрудники тюрьмы заявили: “Да, есть согласие. Но не вы, а мы будем устанавливать сроки”. На тот момент мне было уже 40 лет. Это критический возраст для деторождения. Вероятность того, что искусственное оплодотворение пройдет успешно и я рожу здорового ребенка, улетучивалось с каждым днем…
    Тогда супруги решили пойти на экстренные меры.
    Игаль попросту передал собственную сперму в пластиковом пакете Ларисе. Но был тут же схвачен надзирателями с поличным.
    Осужденного обвинили в нарушении тюремного режима, лишили на месяц свиданий с любимой и две недели запретили пользоваться телефонным аппаратом.
    — Это все вранье! Амир не стремился нарушить тюремный режим, он хотел лишь проверить, насколько серьезны были намерения управления тюрем. В пакете не было спермы! Там находились яичный белок и мука, — утверждает собеседница.
    Для Ларисы любовь превратилась в битву. Но она ее выиграла. Недавно чета Амир все-таки добились разрешения на “супружеские” свидания.
    — Теперь мы можем свободно заниматься сексом. Но о зачатии ребенка говорить пока рано, — вздыхает женщина. — Ведь при подготовке к искусственному оплодотворению мне пришлось пройти ряд болезненных и опасных для здоровья процедур. Я принимала большое количество гормональных препаратов, что вызвало осложнения, степень опасности которых сейчас оценить трудно. Теперь мне необходимо пройти длительное лечение.
    — Вы не боитесь за будущее своих детей? — недоумеваю я.
    — Да, у меня три девочки и мальчик. Старшей уже 17, младшей — всего пять. И я спокойна за них. В сложившейся ситуации я больше всего боюсь остаться без работы. Ведь на преподавании в университете мне пришлось поставить точку, равно как и на академической карьере. К счастью, нашлись люди, которые предложили мне временную работу. Конечно, на свою зарплату я не могу позволить себе ездить отдыхать в другие страны, покупать дорогие продукты и фирменную одежду. Но разве это главное?
    — Как дети и родители отнеслись к вашему решению?
    — Дети знакомы с Игалем. У них сложились приятельские отношения. А вот что касается мамы… Она живет со мной. Но не хочет, чтобы ее имя упоминали в прессе. Возможно, ей неловко перед своими московскими знакомыми. Я не хочу об этом говорить.
    — Вас узнают на улице?
    — Узнают. Иногда я сижу в кафе, и какой-то незнакомый человек, оглядываясь по сторонам, подбегает ко мне, наклоняется и шепчет: “Лариса, держись, мы с тобой”. Есть и такие, кто, заметив меня, просто отходит в сторону. Но явной враждебности или агрессии никто не высказывает.
    — Игаль младше вас на…
    — …четыре года.
    — Наверняка он ревнует вас?
    — Не очень. Игаль понимает, что мы должны доверять друг другу. Иначе нам невозможно будет жить.
    — В России подобные браки, как правило, обречены. Вы допускаете, что рано или поздно надумаете развестись?
    — Я не считаю, что наш союз обречен. Со дня заключения брака прошло уже 2,5 года. С тех пор наши отношения стали еще более близкими, и связь между нами только укрепилась. Для меня ежедневные телефонные разговоры с Игалем стали необходимым элементом жизни. Когда во время голодовок Игаля ему запретили пользоваться телефоном, я не могла есть, пить, спать. Что касается развода… Надеюсь, этого не произойдет. Я понимаю, какой груз ответственности взвалила на себя. Неужели вы думаете, я этого не осознаю?
    — Вы оправдываете преступление мужа?
    — У меня вызывает глубокое уважение его готовность пожертвовать собой ради других людей. Он знал, что идет на смерть или длительнейшее тюремное заключение. И тем не менее он на это пошел. Иначе он бы до конца жизни думал, что был в состоянии предотвратить жертвы, но не сделал этого. Пускай для всех он будет самым страшным преступником в истории еврейского народа. А для меня он — любовь, судьба, мой крест.
    — На каком языке вы объясняетесь в любви?
    — Игаль немного знает русский. Но говорим мы обычно на иврите.
    — Как будет на иврите “я тебя люблю”?
    — Зачем вам это? На иврите это не очень красиво звучит… (“Ани охевет отха”. — Прим. авт.)
    — Вы счастливы?
    — Да.


    Ирина БОБРОВА.

  3. #3
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию


    Подполковник милиции не знала, что жила с олигархом
    Когда Он открыл свой первый торговый лоток, Она стала первой женщиной в ленинградском уголовном розыске.
    Он заколачивал свой первый миллион, она меняла звездочки на погонах. Лейтенантша, майорша, подполковница.
    Он сменил малиновый пиджак на строгий деловой костюм.
    Она вышла в отставку.
    Он попал в “золотую сотню” самых обеспеченных людей России. Она стала сочинять книги.
    Параллельные жизни. Никаких точек соприкосновения.
    И все-таки они вместе?
    Оперуполномоченный Санкт-Петербургского уголовного розыска 50-летняя Галия Мавлютова и герой ее романа. Кто он? Как его зовут — русского миллионера, богача, влюбленного в офицера питерской милиции?

    Бывший опер Галия Мавлютова сидит в редакционном буфете. Пьет кофе и много курит. Худенькая, коротко стриженная — обычная женщина, только взгляд тяжел, из тех, о которые в толпе спотыкаются наркоманы, проститутки и воры.
    Они узнают ее. А она — их. Это профессиональное.
    Рассматриваем ксиву питерского УВД, фотографии, на которых подполковник Мавлютова в форме и с пистолетом. Ждем рассказов о буднях уголовного розыска, о погонях и перестрелках...
    А Галия говорит о… любви.
    “Вы верите в вечную любовь? — спрашивает женщина, которая по долгу службы никому и никогда не верила. “Это любовь, которая не проходит, не лечится временем. Вечная любовь — это про меня”.
    Зачем “Шанель”, если есть шинель
    В питерском уголовном розыске Галия начинала в 87-м. Работала в детской комнате милиции, а когда вышел указ об усиленной борьбе с проституцией, ее взяли в отдел, боровшийся с первыми интердевочками.
    Юные шлюшки искренне удивлялись, почему оперуполномоченный Галия Мавлютова не хочет присоединиться к их гильдии. Они ведь были практически ровесницы ей. Она была с шармом — на панели не пропала бы. Не каждая может стать дорогой проституткой — тут характер нужен.
    “Галия Сергеевна, а вот вам от нас подарочек”, — совали ей шалавы при обысках “Шанель №5”, пытаясь втихую задобрить, сохранить часть ночного заработка, подлежащего изъятию.
    “Я занималась учетом проституток. Их всех тогда вносили в специальный реестр — и вокзальных жриц любви, и валютных. Все при них — красота, высшее образование, обаяние, иностранные языки. Все они хотели красиво жить, шиковать, отовариваться в “Березке”. О судьбе этих девчонок потом я узнавала случайно, урывками. Проститутку по кличке Булочка зарезали. Хохлушка Оксана бросила “работу” — внешность испортилась, как-то ее сильно избили, и от стресса развился псориаз. Разные были девчонки, хорошие среди них попадались”…
    Они дарили ей духи. И от чистого сердца тоже.
    “Зачем мне “Шанель”, если у меня есть шинель”, — усмехалась она в ответ, категорически не принимая их подношения.
    Нет, никого не осуждала, просто брезговала такими презентами, без зависти вытряхивала из сумочек интердевочек импортные сигареты, “фирмовую” косметику, какой у нее самой отродясь не бывало. И, как она думала, не будет.
    Довольствовалась одной шинелью. Одной чашкой, одной тарелкой, одной парой домашних тапочек. Одним-единственным мужем, с которым же и разошлась скоро после свадьбы. И осталась одна.
    Первая женщина-опер в Питере. Карьера шла стремительно на взлет. Галия полюбила ночные дежурства, потому что не хотела вечером возвращаться домой, к темным окнам.
    Зашивалась на работе. Жены коллег-оперов передавали мужьям на дежурство обеды на двоих: на супруга и на Галию. К ней они почему-то не ревновали.
    Тонкая талия, длинные ноги. Форма на стройном теле сидит как влитая. Коса вокруг головы. Мечта убойного отдела. Но — друг. Коллега. В общем, не женщина.
    “Меня при облавах мужики первой в оцепленную квартиру запускали, точно знали — не пропаду, заслоню их грудью”.
    На свою собственную личную жизнь Галия со временем стала смотреть как на протокол: за младшего по званию ни за что не пойду, увлечься преступником — никогда. Не по уставу.
    — Влюбился в меня один такой хулиган Леша, намного меня моложе. Я еще тогда в детской комнате работала. Мальчишка совсем, школу недавно окончил. А мне было лет тридцать. И вот я его должна была поставить на учет. Каждый вечер он падал передо мной на колени, смотрел щенячьими глазами: “Галия Сергеевна, мне ночевать негде”. Я поняла сразу, что он хочет: чтобы я сжалилась и домой его к себе забрала. А я вместо этого в дежурке парнишку ночевать оставляла. Раз оставила, второй… Он от отчаяния устроил поджог инспекции. Год моему Ромео за это впаяли. Даже не знаю, что с ним потом сталось…
    Рожать Галия так и не собралась. Тоже издержки профессии. Так и прожила всю жизнь замужем за уголовным розыском.
    Любовь всегда возвращается
    — Это вам! — незнакомый курьер указал взглядом на огромный, в человеческий рост букет роз. Галие такого в жизни не дарили.
    Розы принесли ей в квартиру. Внутри была вложена записка. Букет прислал мужчина, которого она почти не знала. Так, видела один раз по серьезному делу. Молодой, моложе ее на десять лет. А ей уже за сорок перевалило.
    Не женат, довольно успешен, собственная фирма, стабильный доход. Про таких обычно говорят: подает большие надежды.
    Зачем она ему? Одинокий оперативник, уже не первой молодости, хоть и подтянутая, красивая.
    — Начальник однажды отправил меня, скажем так, с секретным заданием к некоему бизнесмену. Я ожидала увидеть эдакого героя начала 90-х: цепь на бычьей шее, тупой взгляд, — полузакрыв глаза, вспоминает Галия. — Мой визави оказался симпатичным и интеллигентным мальчиком, живущим с мамой. Он, видно, тоже представлял тетку-подполковника совсем другой — увидел и оторопел.
    Долго смотрели друг на друга и молчали. Галия даже не помнит, кто же из них первым оборвал паузу. Заговорили о чем-то, совсем не относящемся к работе. О смысле жизни, о мироощущениях. “О чем-то совсем стороннем, я даже не помню о чем. Тем наше первое свидание и закончилось, оно ведь деловое было, конечно!”
    На следующий день Галия на месяц улетела в Америку по программе обмена кадрами. Оттуда она вернулась лучшей женщиной-полицейским мира. А сразу же после ее возвращения случайный знакомый — мальчик в пиджаке от “Бриони” — прислал ей домой букет цветов в человеческий рост.
    — У меня как раз тогда протекла последняя пара ботинок, — говорит Мавлютова. — Такая неприятность случается даже с подполковниками угро. Особенно если на дворе 98-й год — дефолт, дают по ползарплаты. Я ходила вся синяя. Питалась из рук вон плохо.
    И тут эти цветы. И записка. Она рыдала: “Ах, какая красота!”. Потом решительно утерла слезы рукой — лучше бы апельсины прислал!
    Розы не успели еще увянуть, как он позвонил. Они встретились. Он приехал к ней домой. Тогда же, в его первый приезд, все и случилось. Без объяснений, ухаживаний, обещаний. Оба взрослые люди, чего уж там…
    Они сразу перешли на “ты”. И были честны друг с другом.
    — Ты не понимаешь, как люди живут. Ботинок течет, насморк вылечить не могу, а ты на цветы по тысяче баксов тратишь… Любовь — это когда у близкого человека ноги сухие и в тепле, — сухо сказала Галия, они никогда не повышали друг на друга голоса.
    Он спокойно выслушал, ответил: “Хорошо, буду покупать тебе вместо роз ботинки, раз хочешь такие Отношения...”
    За восемь лет их романа он больше ни разу не принес ей цветы. Только незначительные подарки, поездки на курорты. Не самые дорогие. Средние. Чтоб не подумала, что он ее покупает. А она и не требовала большего — чтобы не думал, что она продается. “Я думала: раз он купил такой шикарный букет, то это что-нибудь да значит, следовательно, я ему все-таки дорога, все остальное не важно!”
    За восемь лет знакомства они так и не побывали вместе в ресторане, не съездили вдвоем в отпуск. “Он работал по 16 часов в день. А я боялась его напрягать!”
    Восемь лет подряд он выбирался к ней домой всего пару раз в месяц из своего мира акций, кредитов и инвестиций, чтобы в перерывах между любовью послушать истории о боевых подвигах, преступниках и погонях.
    Сам почти никогда не говорил.
    Она кормила его домашними пельменями. А если бы попросил, пришила бы и пуговицу, и носки бы даже постирала… Отношения перешли бы на новую стадию. Но он об этом не просил.
    “Я понимала, что рано или поздно он захочет обзавестись семьей, детьми, но никогда с ним об этом сама не заговаривала. Мы вообще почти не говорили о личном. Я никогда не спрашивала его о работе, о том, с кем он спит и каков его годовой доход, — мы же не на допросе, я боялась его этим обидеть, — усмехается Галия. — Но я видела, что ему нравится бывать у меня — в маленькой квартирке с окнами во двор. И одновременно понимала, что это не навсегда”.
    Короткие встречи питерскими долгими вечерами. Пельмени из одной тарелки.
    Вот и все…
    В их истории не было ванн с шампанским, богемной тусовки и гламура, дележа миллионов и детей, как это нынче принято, скандалов с проститутками в Куршевеле…
    Как там еще у нас развлекаются холостые сорокалетние олигархи?
    Но в ее глазах он не был никаким олигархом.
    Ей было вполне достаточно, что у него нет штампа в паспорте. Ей не было никакого дела до его годового дохода.
    Герой не ее романа
    Галия Мавлютова искала в Интернете отзывы на свой последний детективный роман. Взгляд зацепился за соседний сайт.
    На нем висел блог о самых обеспеченных людях России. В длинном списке чужих имен вдруг промелькнула знакомая фамилия.
    Его фамилия!
    И еще этот чертов совокупный годовой доход с многочисленными нулями в конце.
    Галия бросилась к телефону позвонить ему, даже не подумав, что рабочий день в разгаре. “Почему о том, что ты в списке “Форбс”, я узнаю только из Интернета?” — выдавила из себя, едва услышав его голос. “Пожалейте вы все меня! Как же достали вопросы об этом списке, об этих деньгах, раньше хоть ты одна не спрашивала!” — все, что он успел крикнуть, прежде чем она положила трубку.
    — Нет, еще он успел сказать, что для него лично не имеет никакого значения то, что пишут дураки, — говорит Галия. — На этом тема была закрыта.
    И все вроде бы осталось на своих местах.
    Кухня, пельмени, рассказы про бандитов. Только теперь она знала, что розы за тысячу баксов, подаренные однажды ей, для него совсем ничего не стоили — так, полкопейки. Что у него миллионное состояние и толпы фотомоделек, дышащих в спину, жаждущих носить его фамилию. Своеобразный конкурс невест.
    У него все еще будет. А у нее… все уже было.
    Обманщик, горько усмехалась Галия, думала, что не бедный, но и не богач, не принц на белом коне, обычный. С таким, может быть, еще существует призрачный шанс на счастье. Даже несмотря на десять лет разницы.
    Теперь даже шанса не осталось.
    ...История эта совершенно типична. Она не об олигархах и милиционерах. Она о нас с вами. О мужчинах и женщинах. Он мог быть просто приходящим любовником. А она — обычной дамой, которая через восемь лет вдруг узнала, что человек, которого она регулярно кормит пельменями, оказывается, например, женат...
    Его все устраивает, он хочет и дальше сохранить статус-кво. А она с этим не согласна.
    И никто никого не обманывает. И все друг друга обманули.
    Это история об одиночестве в паралелльных Вселенных.
    — Он исчез из моей жизни стремительно, как и появился когда-то. И прежде поступал так частенько, обещал, что встретимся месяца через два, и пропадал. И я ему свято верила. Потому что он всегда возвращался обратно, чтобы снова однажды уйти. А я ждала...
    Последний раз они встретились 1 июня 2006 года. Он сказал, что следующая встреча состоится через год. На том же самом месте. Им следует отдохнуть друг от друга.
    Он ушел и тихонечко прикрыл за собой входную дверь.
    — Чтобы не сойти с ума после его ухода, я засела за новый роман, — говорит Галия. — Это был не детектив, а история счастливой любви. Она не совсем про меня, конечно, но когда я работала за компьютером, то невольно успокаивалась и примеряла на себя чужие жизни. В моей книге главный герой возвращается к главной героине. Нет, я не жду 1 июня…
    Мы сидим в маленькой питерской кафешке. Очень уютной и не для всех. Это наша третья встреча с Галией. За соседний столик подали кальян с молоком, а у нас — апельсиновый фреш в простых граненых стаканах.
    Это модно сейчас среди олигархов — быть как все. Точнее, казаться.
    Мы с Галией, конечно, не олигархи, но тоже по мере сил следуем моде.
    Прежде чем уйти, она все-таки называет ЕГО имя. “Хотите — пишите, хотите — нет, мне уже все равно”, — плотно запахивает строгое черное пальто.
    …Мы не написали. Вдруг он прочтет и не вернется.
    До 1 июня каких-то два месяца.
    Она ждет.
    Даша ДОБРИНА, Екатерина САЖНЕВА.

  4. #4
    Постоянный Житель Форума
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    Швейцария
    Сообщений
    1,113
    Спасибо
    105
    Был поблагодарен 353 раз
    за 171 сообщений

    По умолчанию


    В Канаде девушка, решившая проверить своего жениха через интернет перед свадьбой, обнаружила, что он является одним из самых разыскиваемых убийц. В течение пяти лет молодая женщина, имя которой не раскрывается, встречалась с выходцем из России. Они жили вместе в квартире в Торонто. Недавно 24-летний сожитель решил просить руки своей возлюбленной, и признался ей, что скрывал от нее свое настоящее имя. На самом деле его зовут Михаил Драчев. Одолеваемая сомнениями девушка села за компьютер и ввела это имя в строку поиска. Результат был ужасающим: Драчев числился в списке разыскиваемых в США преступников на сайте America's Most Wanted, пишет газета Die Welt (текст на сайте Inopressa.ru). Оказалось, что в декабре 2001 года он совместно с двумя другими мужчинами в Фениксе, штат Аризона, убил своего бывшего соотечественника Константина Зимберга. Зимберга избили, нанесли ему ножевые ранения и пытались поджечь. Преступники спрятали тело под кучей камней и исчезли.
    Зимберг умер не сразу, он дополз до ближайшей реки, где и умер от ранений. Там его нашли через несколько дней два охотника. Полиции удалось арестовать двух убийц: студента Криса Эндрюса и еще одного русского – Дениса Цуканова. После убийства Зимберга след Драчева затерялся. Сначала следствие пошло по ложному пути. Как было установлено, Константин Зимберг был двоюродным братом другого выходца из России, Сергея Гука, который принял участие в заговоре с целью похитить дорогостоящий гормон роста. В сентябре 2001 года банда, состоящая из американцев и российских иммигрантов, договорилась ограбить грузовик компании Federal Express с партией гормона роста. На черном рынке этот медицинский препарат можно было продать за 3 млн долларов. Однако заговор был раскрыт. Полиция арестовала менеджера аптеки Дэймона Лэнгдона, его приятеля Шона Саутленда, Сергея Гука и нелегально проживающую в США Ольгу Веденееву. Всем членам банды были предъявлены обвинения в заговоре, попытке вооруженного ограбления и организации банды. Сначала следователи предположили, что мотивом убийства Зимберга стала неудавшаяся кража гормона роста. Однако во время допроса арестованных Эндрюса и Цуканова выяснилось, что причиной убийства стала провалившаяся автомобильная сделка. Все дело было в продаже машины Зимберга обвиняемому. Установлено, что в день смерти Зимберг пришел к Эндрюсу. Там он встретился с 21-летним Денисом Цукановым из Эстонии и 20-летним Михаилом Драчевым.
    Все четверо отправились оформлять автомобиль Зимберга на Эндрюса. Однако, видимо, по пути у приятелей вспыхнула ссора. Молодые люди вернулись в квартиру, тогда же Зимберг позвонил своей подружке и она услышала по телефону звуки борьбы, а потом все стихло.
    Любовница Драчева медлила неделю, прежде чем пойти в полицию, но после того, как между ними произошла ссора, рассказала о своих подозрениях полицейским, и 20 апреля русский был арестован в своей квартире в Торонто. В настоящее время Драчеву грозит депортация в США.

  5. #5
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию

    Исповедь мамы-чайлдфри

    “Торжественно клянусь, что НИКОГДА не выйду замуж и не рожу НИ ОДНОГО ребенка. На этом основании прошу разрешить мне не посещать уроки “Этики и психологии семейной жизни” вплоть до конца 1990—1991 учебного года, так как лично я считаю эти занятия абсолютно бесполезными и даже вредными для себя…”

    …Из-за этой записки в десятом классе меня едва не выперли из школы. И рыдала на педсовете училка по этике — нервная дама, смысл жизни которой заключался в том, чтобы выдать замуж перезрелую дочку, а в перерывах между этим вбить в наши головы азы счастливой семейной жизни. Как будто бы она сама хоть что-то в ней понимала…
    Мальчикам этику преподавали отдельно. Про что — не знаю до сих пор. Девочкам — отдельно.
    Про то, как терпеть закидоны мужа, готовить на ужин картошку с солеными огурцами, сначала купить холодильник, через год — телевизор, через пять, если повезет, — малолитражку предпоследней модели. А в конце, проводив любимого супруга в последний путь, наконец-то зажечь в свое удовольствие, сплетничая на скамеечке с соседками и нянча внуков.
    Я не выдержала ближе к апрелю — на теме, посвященной стирке детских пеленок в условиях тотального дефицита, без стирального порошка. Сложное тогда в стране было время. “Воспитание детей есть каторжный, тяжелый и подчас неблагодарный труд”, — диктовала под запись наша учительница, то и дело поглядывая на часы.
    “Но если дети не приносят радость и не даются легко, тогда не надо их вообще заводить!” — взорвалась я и хлопнула дверью кабинета.
    …Из школы в тот раз меня не исключили только потому, что я шла на золотую медаль. Дали серебряную. Чтоб не выпендривалась.
    Объяснительную записку, на основании которой мне официально разрешили прогуливать уроки этики, моя классная руководительница обещала сохранить для моих потомков.
    Итак, я стала первой чайлдфри (свободной от детей — англ.) в нашем провинциальном среднерусском городке, где замуж выходили через месяц после окончания школы. Обычно — имея на руках справку о беременности от гинеколога.
    В тот год движение людей, сознательно отказывающихся от счастья материнства по моральным или меркантильным соображениям, еще не было столь популярным. Честно говоря, о нас, чайлдфри, никто и слыхом не слыхал.
    “Сколько можно так орать, а?”
    …Прошло одиннадцать лет.
    — Возьмите, это ваша дочь! — протягивает акушерка туго спеленутый кулек, по форме больше всего напоминающий нарезной батон.
    Дочь? Моя? Боже, неужели из-за этого трехкилограммового счастья я мучилась целых девять месяцев? И еще восемь часов сверху!
    В глазах мелькают разноцветные мушки.
    И что мне теперь с ней делать? Радоваться? Плакать? Любить? А за что? Она ведь для меня в этой жизни еще ничегошеньки хорошего не сделала. Две секунды внимательно изучаем друг друга. Я — дочь. Дочь — меня.
    Отвожу взгляд первой. А она упрямая.
    — Ой, блин, дайте мне в родовую мобильник, я маме позвоню, похвалюсь. Принеси в больницу чего-нибудь вкусненького. Иначе я тут со скуки просто сдохну… Кстати, у Полины такая челка рыжая, смешная…
    …Два месяца спустя. Не сплю уже шестнадцать часов. Полина тоже. Рыдает. Может, у нее болит животик. Но скорее всего она просто испытывает мое терпение. Трясу коляску. Стерилизую бутылочки с водой. Врубаю погромче МТV. Делаю все, что угодно, лишь бы ее не придушить. Вот скажите — сколько можно так орать без передыху, а? И как у нее на это сил-то хватает!
    А муж на работе. Ему хорошо.
    “Полин, ты заткнешься когда-нибудь или нет?” Так нас обоих и застала дежурный врач-педиатр — растрепанную мамашу с синими кругами под глазами. От недосыпа. И заходящегося в крике младенца. “Боже, спасите мою дочь. Наверное, она заболела чем-то серьезным!”
    “А вы на руки ребенка давно брали?”
    — На руки? Бесполезно. Это не помогает.
    — Вот что, мамочка. Успокойтесь. Ложитесь, дочку себе под бок, и постарайтесь как можно скорее обе заснуть.
    Как? Не получится! Я же ее задавлю. Это строго-настрого запрещено во всей педагогической и медицинской литературе.
    “А вы попробуйте!”
    Она была очень мудрая, эта врачиха, она не ушла, пока мы обе наконец не угомонились. Мама и дочка. В обнимку. Двое на одной кровати.
    Безмерно уставшие друг от друга части единого целого.
    Фарфоровая Принцесса
    Честно, я даже не представляла себе, что же мне с моим ребенком делать дальше. В детстве я так редко играла в куклы. Те, что мне покупали, обычные голыши, откровенно не нравились.
    А самая красивая, Принцесса в шелковом платье, стоила в соседнем магазине 15 рублей 80 копеек. Она стояла на верхней полке в отделе игрушек, и я все время любовалась ею по дороге из детского сада и умоляла маму зайти в магазин, чтобы на нее посмотреть.
    — Тебе не надо ее покупать, я взгляну и уйду — ну пожалуйста!
    Мама соглашалась. Она знала, что я не устрою скандала — как другие детки, валяясь на полу и суча ножками, требуя невозможного. Так обычно выбиваются дорогие игрушки.
    Которые никогда не становятся любимыми. Ибо даются слишком легко. Всего одна детская истерика.
    Но мама мне доверяла. Я просто смотрела, не мигая, на куклу минут пять, а потом мы шли к выходу.
    Любовь моя к фарфоровой Принцессе так и осталась без взаимности. На взаимность у нас с мамой не хватило денег. А однажды — так обычно и бывает — я не нашла свою Принцессу на прежнем месте. Ее купили кому-то другому. Я не плакала. Настоящие девочки не плачут. Особенно, если это ничего не может изменить.
    …Я вспоминаю о ней, моей несбывшейся мечте, когда сегодня в магазинах игрушек сметаю с полок для Полины все, что она только пожелает. Я знаю, что это неправильно, что это ее избалует. И муж категорически против плюшевых мишек, компьютеров для младенцев, гарема из четырех (или уже пяти?) Барби и одного Кена с целым гардеробом в придачу.
    Дочь почти не играет в них, а я никак не могу остановиться. Я не хочу, чтобы ее слезы по некупленным игрушкам так и остались жить внутри, невыплаканными обидами.
    Злые охотники
    Недавно мы с Полиной ходили на “Красную шапочку” в современной трактовке: с добродушным волком и злыми охотниками-дровосеками.
    Они вышли из-за кулис, два друга-охотника с пластмассовыми автоматами наперевес. “Ненавидим детей, так бы и перестреляли всех”, — сказали охотники в зрительный зал и одновременно наставили свои ружья на малышей от трех до десяти лет. Это была очень странная интерпретация старой детской сказки. Или, может, актеры слегка отступили от сценария?
    Но ведь в зрительном зале сидели настоящие, живые дети.
    “Уходите отсюда, дураки какие, — закричала моя Полина и вскочила с кресла. — Мама, давай сбежим — я их боюсь!” — и заплакала.
    …Я могу не включать дочери телевизор, объявив его, как некоторые родители, вселенским злом. Могу закрыть окна и двери, не выпускать ее на улицу.
    Я могу увезти ее к бабушке, в дремучую провинцию, где малышня до сих пор гуляет во дворе сама по себе, а единственная дорога, ведущая в областной центр, видна из окна дома моего детства. Я помню, как сидела вечерами на подоконнике и глядела вдаль, на россыпь движущихся фар-огоньков, и мечтала уехать далеко-далеко из этого стоячего болота.
    Так что это не выход — вернуть мою дочь туда, откуда вырвалась когда-то сама, запретить ей жить. Ибо однажды Полине придется выйти наружу. Из золотой клетки, в которую я ее заточу. Для собственного спокойствия.
    Будет ли она благодарна мне за это?
    Поэтому моя четырехлетняя дочь смотрит и новости, и добрые старые мультфильмы. Она знает, что были “Норд-Ост” и Беслан, что есть жизнь и смерть, что на свете встречаются хорошие люди и плохие, но так как она еще слишком мала и пока может не понять, ху из ху, то потенциально должна всех записывать в плохие.
    А потом — мы вместе с ней — уже разберемся… “Мам, дураки эти охотники, нельзя целиться в живых людей!” — никак не могла успокоиться Полина по дороге из театра.
    Страх к оружию — это уже генетически.
    “Видишь пистолет?”
    Мне было лет четырнадцать, когда мой папа, юрист-полковник, вернулся из очередной своей командировки, кажется, из Нагорного Карабаха.
    Это было время, когда война еще только завязывалась по всей стране.
    Вызревала — как алая роза в бутоне.
    О том, что существует неспокойная Фергана, и бунтующая Прибалтика, и далекий город Грозный, я услышала задолго до того, как остальные узнали о них по телевизору. “Грозный — один из самых красивых городов в Советском Союзе. Здесь чистота и повсюду фонтаны”, — писал отец в одном из писем матери. В составе бригады “важняков” (следователей по особо важным делам) Генеральной прокуратуры он расследовал дело подпольных чеченских цеховиков, продававших вместо детских колготок модные женские кофточки.
    Тех самых цеховиков-боевиков по приговору суда, кажется, расстреляли. За хищения соцсобственности в особо крупных размерах. Но на их место пришли другие — те, кто открыто торговал оружием.
    Отец не занимался моим воспитанием. Его всегда не было дома. Ему всегда было некогда.
    А я в очередной раз что-то натворила в школе, и маме на педсовете сказали, что из меня, очевидно, растет преступница и только порка, возможно, исправит ситуацию. Хотя учителя в этом и не уверены.
    Оставалось дождаться, когда приедет папа.
    Он вернулся и не стал меня пороть. Просто вынул из оперативной кобуры свой “Макаров”. Положил его на стол. А меня посадил напротив.
    — Видишь пистолет? — спросил тихо. Я кивнула в ответ. — Если когда-нибудь мне скажут, что моя дочь меня опозорила, что она совершила какой-то нехороший поступок, я тебя просто пристрелю. Сначала тебя, потом себя. Ты поняла?
    Отец слова на ветер не бросал. Хороший пистолет “Макаров”. Когда папа приезжал из очередной горячей точки, он клал его в мини-бар, к бутылкам водки и пустым стаканчикам.
    …Недавно спросила отца: готов ли он был в меня выстрелить? А он ответил, что не помнит. “Наверное, это была шутка”.
    А я поверила. Как в театре — предполагаемым обстоятельствам. Нельзя стрелять в живых людей — когда Полина вырастет, я обязательно расскажу ей об этом случае. Вот только пистолетом не стану пугать.
    К тому же у меня его и нет, пистолета.
    “Ненавижу твою рабо-о-оту!”
    Я не помню тот момент, когда я поняла, что являюсь лучшей в мире мамой самой лучшей в мире дочери. (Естественно, что этот мир, наша Вселенная, состоит только из нас двоих.)
    Хотя последние четыре года все убеждали меня в обратном. Ездишь в командировки, бросаешь ребенка на бабушек или няню — ты не мать, а ехидна. Пишешь заметки, вместо того чтобы в сотый раз играть в осточертевшие дочки-матери. Где же твой пресловутый родительский инстинкт, куда ты его засунула?!
    Боже, если бы мое начальство только увидело, как строчу я свои репортажи, в перерывах между готовкой ужина и просмотром новостей, вернувшись из очередной командировки, — если бы они это увидели, сразу бы увеличили мне зарплату как минимум на треть.
    Полина сидит на маме верхом и что есть сил долбит по клавишам компа, а когда устанет — то и любимой куклой по моей голове. Она научилась писать раньше, чем научилась читать.
    Чтобы от нее отвязаться, я включала ей второй, “командировочный”, ноутбук и совала в руки первую попавшуюся книжку: “Переписывай отсюда и до сюда!”
    Я не знала, что она и правда переписывает. Поняла в тот момент, когда однажды Полина диким криком позвала меня к себе: “Мам, а заяц через “я” пишется или через “е”. Я думаю, что через “е”, а в твоей книжке написано неправильно!”
    — Разве ты умеешь читать, Полина?
    Скорчила рожицу: “Умею. Но не люблю. А то работать, как тебя, заставят! Ненавижу твою раб-о—о-о-оту!”
    Она начала учить английский, потому что я включала на дивидишнике диснеевские мультики без перевода. Чтобы не просто смотрела за двигающимися картинками, а малость думала.
    А она — вдруг — стала переводить. Не сразу, где-то через месяц. Синхронно. Пришлось отдавать ее на курсы английского для малышей.
    — У вашего ребенка довольно неплохой словарный запас, — похвалила меня преподавательница. — Молодец, мамочка, сразу видно, что с ребенком занимаетесь.
    Так в том-то и дело, что я ни капли ей не занималась. Мне было скучно и лениво, мне так хотелось, чтобы она от меня отстала. Я была готова луну с неба съесть, лишь бы поскорее уложить ее спать, а самой засесть за компьютер.
    С 11 вечера до 6 утра. Куча свободного времени.
    А потом полтора часа сна без сновидений и — поднимать Полину в садик.
    Побудкой занимается муж. Садиком — наша замечательная няня. А я — общим руководством. Ведь это самое главное.
    Я все-таки очень ленивая женщина… Я все-таки очень чайлдфри.
    Многодетная бабушка
    Из интервью с моей четырехлетней дочерью.
    — Полин, как ты думаешь, почему многие люди сейчас не хотят иметь детишек?
    — Ну это тяжело — за ними же ухаживать надо, стирать, на горшок сажать и даже кормить три раза в день. Каждый день. А это мало кому понравится. Времени на себя не хватает.
    — Ты сама бы сколько детей хотела иметь?
    — Девятнадцать.
    — Не много?
    — Да нет. Муж пусть зарабатывает деньги. А дети — сами по себе, играют.
    — А ты что будешь в это время делать?
    — Ну я буду на диване лежать, отдыхать и их любить. Так же, как ты меня.
    — А я тебя люблю?
    — Ну да, любишь, я же у тебя в глазах отражаюсь…
    Мы с Полиной очень хотим второго ребенка.
    Но муж категорически против.
    Он по-прежнему считает, что воспитание детей “есть тяжелый и неблагодарный, каторжный труд”. Как выяснилось, на уроках “этики” нас учили одному и тому же.
    Просто в отличие от меня он их не прогуливал.

  6. Следующие пользователи говорят Спасибо Главный Редактор за это сообщение:

    Natalia Lander (15.08.2009)

  7. #6
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию

    Как не превратиться в свою маму?

    Она, наконец, родилась - долгожданное, прелестное маленькое чудо, тут же занявшее большую часть моей жизни. Точнее практически всю. Это было так радостно и так необычно, что поначалу я слегка качалась от счастья. А может быть от усталости. Мое чудо высасывало из меня все соки, так как оказалось гурманом материнского внимания, молока и присутствия.

    Непрерывные кормежки - и днем и ночью. Смена декораций и туалетов, укачивания и пеленания, купания и массаж, не считая стирок, глаженья и прочей мелкой работы по уходу за новорожденным. А если еще учесть, что это был первенец, то отсутствие опыта, компенсирующееся зашкаливающим усердием, способствовало тому, что свободной минуты - то есть полностью свободной от нее - у меня просто не было.

    Я уже не в силах была вспомнить о тех странных временах, когда дочурки у меня не было вообще. Мне казалось, что она была всегда. Каждая секунда моего существования была отныне посвящена только ей.

    Какое-то время это радовало. Потом стало радостно напрягать. И я с готовностью делилась «своим счастьем», сбагривала на время кому-нибудь свой непоседливый «пуп земли», давала понянчиться с ним папе, бабушкам, дедушкам, соседской девочке, которая любила возиться с детьми, иногда даже просто какой-нибудь женщине на улице, чтоб предаться простому человеческому отдыху.Но думать только о себе не получалось, потому что даже на расстоянии трех автобусных остановок (дальше отходить я не рисковала), я все время была с ней.

    Потом малышка училась ходить. Но не сама, а с непосредственным участием мамы. Мы ходили часами, наматывая круги по всем свободным закоулкам квартиры, попутно изучая все, что попадалось под руку. Я - в полусогнутом состоянии, она - топая уверенно в полный рост, но намертво вцепившись в мой палец.

    Ходунки тогда еще только появлялись, до нас как-то не дошли. И я использовала в качестве тренажера простой пояс от плаща мужа. Он был широкий и прочный. Протягивала его через животик, под мышками, как поводья, и водила уже на расстоянии, но все равно согнувшись.
    И думать нечего было о том, чтоб отвлечься на минутку и посмотреть на красоту заката.

    Потом она пошла в садик, а я - на работу. Но отдохнуть так и не получалось, потому что нужно было учить буквы и стихи, шить платьица и стирать колготки, лечить от кори и плохого характера. Все вместе - попутно, параллельно.

    Теперь я успевала читать только "Волшебника изумрудного города" и "Приключения Незнайки", смотреть "Чипа и Дейла" и "Телепузиков" и забыть, как выглядит средство для снятия лака.

    Да, нет же, я вовсе не жалуюсь. Все это здорово - постигать мир заново вместе со своим ребенком. Но иногда я мечтала о других временах - временах относительной свободы, где я смогу заняться, наконец, своими любимыми делами в отрыве от малышки.

    Наступили ли они, когда она самостоятельно первый раз пришла из школы и открыла дверь своим ключом? Нет, мне казалось. Я звонила домой каждый пять минут, чтоб удостовериться, что с ней все в порядке.

    Стала ли я более свободной, когда она закончила школу и заявила, что в выпускной они будут всю ночь гулять, и она вернется домой под утро? Я не спала до пяти и была безумно рада, что она вернулась пораньше в целости и сохранности.

    И тогда я поняла, что моя девочка всегда будет со мной. И свободы мне не видать, как своих ушей. Да и к чему мне она? Полная свобода умножает наше одиночество.

    И вот теперь у меня взрослая дочь. И, казалось бы, можно уже расслабиться и начать жить, но я без устали думаю о ее будущем и настоящем, об ее окружении и ее работе, о молодом прыщавом пареньке, который зачастил к нам в гости.Я все время в напряжении всматриваюсь в темноту, когда она поздно возвращается домой.

    Может быть, слишком пристально всматриваюсь? Может быть, мне пора, в конце концов, отпустить ее в автономное плавание?Страшно! Там столько рифов, может наткнуться на глубоководные мины и мели, больно ушибиться и даже утонуть, так хочется предостеречь ее от ошибок, ведь они бывают неисправимыми.

    Я читаю ей морали и рассказываю жуткие истории из жизни своих подруг, привожу примеры из собственной жизни. Но она все пропускает мимо ушей. У нее своя жизнь, свое видение, свой ум и свой опыт, на котором она сама выведет формулу своего будущего и обозначит фарватер своего плавания.

    Может быть, мне не стоит так за нее бояться, ведь она моя дочь, я воспитывала ее в любви и доброте. Быть может, она усвоила это на каком-то глубинном внутреннем уровне, и теперь я могу быть за нее спокойна, как за саму себя? Может все обойдется?

    Но все равно я почему-то волнуюсь, страшно волнуюсь. Я не могу понять, что у нее на уме. Она умеет так искусно быть непонятной, не показывать своего настоящего лица, и ей кажется неестественным и нарочитым проявлять внимание и любовь? А может, она тоже выросла эгоисткой, черствой и жестокой эгоисткой, как и большинство современных молодых людей?

    Я ловлю себя на том, что думаю так же, как все родители во все времена, когда вступали в пору противоречивых отношений со своими детьми. "Отцы и дети" - вечный конфликт поколений. Неужели и меня не минует чаша сия?

    Я с ужасом понимая, что больше не оказываю на нее никакого влияния, что она от меня больше не зависит: ни от моего мнения, ни от моей поддержки, ни от моей любви. У нее появились новые приоритеты и новые защитники.

    Это радует и пугает меня одновременно. И что хуже всего, я вдруг совершенно четко осознаю, что не могу ее подстраховать и прожить за нее ее жизнь, что она должна это сделать сама.

    Что теперь зависит от меня?

    - спонсорство,
    - советование,
    - невмешательство,
    - управление,
    - назидание?

    Какую линию поведения выбрать мне, чтоб не превратиться в ментора, от которого закрываются на сто замков? И как в то же время попытаться влиять на правильность ее решений? Как найти ту середину, где я - просто подруга-мама, на шею которой села подруга-дочь, пользуясь мамиными играми в "равенство и демократию", и где я превращаюсь в старшую подругу, к мнению которой прислушиваются, которую уважают и любят.

    Иногда мне кажется, что я не в силах найти эту середину. Я все время съезжаю в крайности. И тогда мои заигрывания и панибратство заканчиваются плачевными рецидивами ее эгоизма и обоюдными слезами.

    Как трудно иметь дело со своей взрослеющей копией, в которой как в зеркале отражаются твои недостатки и твои собственные ошибки!

    Иногда так яростно хочется их откорректировать, изменить, что ты сломя голову тут же бросаешься в бой. Но с ужасом понимаешь, что наследственность - вещь поразительно живучая.

    И тебе не под силу изменить упрямое эгоистичное создание, твое собственное порождение, результат твоей слепой материнской любви, недальновидности, жесткости и прочих педагогических ошибок, о которых ты даже и не подозревала, когда названивала домой каждые пять минут, беспокоясь, как она первый раз сама перешла дорогу.

    • Как избавиться от этой вечной боли за нее, от этой муки незримого суда, которому она подвергает теперь каждый шаг твоей жизни, предъявляя к тебе претензии, одну нелепее другой?

    • Как спастись от вечного чувства вины, которое ты испытываешь, когда, забыв о ее проблемах, вдруг вспоминаешь о своих?

    А не попробовать ли мне не бежать от этих противоречий, а просто принять их, как нечто неизбежное...

    Не знаю... Думаю, все идет своим чередом, и не стоит придаваться нашим противоречиям глобального значения. Между близкими людьми бывают трения. Настоящая любовь - это не вздохи на скамейке, если только это не слепая страсть и не жажда власти, это труд, приятие, терпение, радость и боль. И все это вместе замешано на неискоренимом ничем чувстве родства.

    Мы редко бываем довольны жизнью и моральным обликом своих родителей, а они редко одобряют нас. Может быть потому, что родители часто подавляют и притесняют детей в детстве. А дети не способны понять и почувствовать, что родители тоже имеют право на ошибку.

    Мы слишком идеализировали друг друга когда-то давно, в детстве, считая родителей высшим разумом и высшим судом, способным решить любую проблему и защитить детей от трудностей и опасностей, а детей занося в разряд вечных непорочных ангелочков, требующих только похвал и вливаний.

    А потом начинаем понимать, что дети могут впитывать не только хорошее, но и плохое, и порой становятся подлецами, а родителям самим требуется защита, ведь они так же слабы, как и дети. Они не Боги, а люди, с массой своих недостатков и ошибочных убеждений. Но при этом, они наши родители.

    И мы никогда не переставали их любить. Осуждали, забывали позвонить, отдалялись и считали отсталыми, но никогда не переставали любить их той априорной первозданной любовью человеческих детенышей, которая хранится в нас на генетическом уровне.

    Так, может быть, способ разрешения всех наших противоречий находится тут. Зачем долго его искать? Зачем изводить себя поиском удобных линий поведения и мучится от неразрешимости противоречий. Все предельно просто! Нужно любить и все! Но это должна быть не любовь-власть и не любовь-зависимость, а любовь-свобода!

    Как научиться любить человека и одновременно отпустить его? Как принять его недостатки и в то же время помочь ему их преодолеть? Как достичь бессильной старости, когда тебе будет необходима помощь твоих детей, и они тебя не отвергнут, не сбагрят, а помогут и не дадут умереть в нищете и забвении?

    Вы сталкиваетесь с грубостью и эгоизмом молодых? Хороший сигнал для того, чтоб подумать над собственной жизнью. Не сами ли мы породили эти ситуации. Горько конечно, это осознавать с опозданием, потому что воспитание ребенка начинается еще до его рождения.

    Но не отчаивайтесь. Мне кажется, теперь у вас есть больше шансов быть понятой, потому что ваш ребенок уже научился не только складывать буквы в слова, но и немного разбираться в жизни.

    • Вы молчите, потому что боитесь потерять у нее авторитет? И ваша взрослая дочь садится вам на голову...

    • Вы даете ей деньги, хотя она заслуживает порки...

    • Вы прощаете ей грубость, подлость, низость, думая, что мать может простить все...

    • Вы держите ее в состоянии постоянной чувства вины, симулируя сердечные приступы и устраивая показательные сетования типа "ты меня в гроб загонишь, я все для тебя...", пытаясь таким образом удержать свои позиции и ее заодно рядом с собой, чтоб не беспокоиться о ней, чтоб все было по-вашему, так как раньше...

    • Вы отказываетесь от своей личной жизни...

    • Вы дарите ей свою жилплощадь...

    Зачем? Скажет ли она вам за это спасибо, когда вы его от нее потребуете, пусть даже на подсознательном уровне? Скорее всего, она сообщит вам, что не просила вас ни о каких жертвах и теперь не намерена расплачиваться по счетам. И что тогда вам останется? Горько плакать от обиды и несбывшихся надежд на счастливую старость в окружении любящих детей и внуков?

    Лучшим воспитательным моментом для маленьких и взрослых детей, по моему глубокому убеждению, является ваша собственная жизнь - ваш путь, ваша любовь, гармоничный внутренний мир, ваша мудрость, которой вы достигли, пройдя нелегкий путь жизненных испытаний.

    Теперь их очередь. Отпустите их. Дайте им возможность пройти свои уроки, и, может быть, тогда они придут к вам за советом, потому что будут понимать, что нет никого на свете ближе, чем родная мать.

    Вы задумываетесь и часто изводите себя вопросом, почему они стали такими? Что вы делали неправильно? Вспомните, возможно, вы их:

    • слишком баловали,

    • были слишком строги,

    • не были последовательны в своих требованиях,

    • позволяли им то, что нельзя было позволять (а именно грубость, наглость, жестокость, неуважение к старшим, в том числе к себе и т.д.),

    • не замечали хорошего в них,

    • не замечали плохих поступков и никак не реагировали на них или, что еще хуже, одобряли... Много всего... читайте педагогическую литературу о воспитании детей.

    Просто любите их так, как умеете. Когда-нибудь они обязательно это поймут и оценят. Только при этом обязательно снимите с себя розовые очки, развяжите глаза, раскройте уши и забудьте о слепой всепоглощающей любви. Она приносит нашим детям только вред.

    Я вспомнила одну поучительную историю о мудрой матери.

    "Как тебе не стыдно, - говорила ей соседка, у которой тоже были дети. - Ты не даешь дочери целого яблока, всегда делишь его пополам, и половину берешь себе. Неужели тебе жалко для ребенка?"

    Прошло двадцать лет. Обе женщины попали в больницу. Разговорились. Одна все хвасталась, какая у нее дочь, умница да красавица, вторая помалкивала. И вот пришли к ним их дочери. К той, которая хвастала, действительно пришла красавица и умница, и прямо с порога стала просить у матери денег на новую кофточку.

    Кряхтя, поднялась женщина с кровати, полезла в тумбочку и достала последние, оставшиеся на лекарства деньги. Выхватила их дочь и, не успев поблагодарить, скрылась за дверью. Затем пришла дочь ко второй женщине. Она заботливо поправила матери подушки, достала из сумки гостинцы и нежно поцеловала мать, положив на ее тумбочку лекарства".

    Все просто. Но как бывает тяжело воплотить это в жизнь, когда твое чадо не нытьем, так катаньем, пытается добиться своего, изучив все твои слабые места!

    Искусники они по части осуществления своих желаний с помощью "любящих" родителей. А мы не смеем им отказывать, потому что боимся потерять их любовь, не умеем быть твердыми и последовательными. И превращаемся либо в жестких диктаторов, либо в "добряков", все им позволяющих. И думаем, что так будет лучше.

    Вот и вырастили на свою голову... Маленькие детки - маленькие бедки, а большие и беды несут совершенно другого порядка... Но им-то ведь тоже не сладко. Ведь там, за стенами родительского дома, их будут мерить другими мерками, не такими, какими мерила родная мать.

    Да, устроили мы им сладкую жизнь своим воспитанием... Видимо, им просто не повезло с родителями. Что толку сейчас об этом думать? К чему теперь рвать на себе волосы и съедать себя неутолимым чувством вины. Разве это выход?

    Разве нам становиться от этого легче? А им? Не усугубляйте, им теперь и так придется долго расхлебывать последствия вашего "бездарного" воспитания. Пока жизнь не научит их быть людьми или не сломает. Вы теперь уже ничего не можете с этим поделать. И теперь, вероятно, у вас вечно будет болеть сердце о судьбе своих детей.

    Примите эту боль. Но не ставьте ее во главу угла собственной неудавшейся жизни. Видимо, так и должно было случиться. В конце концов, дети - это не единственное, для чего вы родились на свет. Найдите, наконец, самого себя и свой собственный смысл. Займитесь собой, своей личной жизнью, карьерой

    Многие начинают все сначала, когда дети оперяются и вступают в самостоятельную жизнь. У вас есть шанс сделать и свое существование более осмысленным и более гармоничным, чем тогда, когда вас полностью поглощала любовь к своему чаду. Авось, свобода от вашей слепой любви благотворно скажется и на их развитии. И они, наконец, поймут, что, несмотря на ваши ошибки, вы всегда их любили. Любили, как могли, так, как вас научили ваши собственные родители. И никто не виноват в том, что эта любовь была какой-то не такой...

    Ирина ВЛАСЕНКО
    Источник: Женские страсти

  8. #7
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию Анатомия предательства



    Перед смертью женщина, названная судом нацистской пособницей, исповедалась перед священником
    Летом 2005 года Ленинградский областной суд аннулировал справку о реабилитации 85-летней Нины Михайловны Грязновой-Лапшиной.
    Спустя больше полувека после окончания Великой Отечественной войны старушку обвинили в предательстве. Теперь она стала нацистской пособницей.
    — Если кто-то назовет меня предателем, плюньте ему в лицо, — уверенно говорила она своему сыну Александру. — Не верьте никому!
    Родные, соседи, друзья даже ни разу не усомнились в искренности и правоте ее слов. Не верят они в решение суда и по сей день.
    Но из песни слов не выкинешь. Биографию с чистого листа не перепишешь.
    По всем официальным документам, хранившимся в Управлении ФСБ Санкт-Петербурга и Ленобласти, женщина—предатель проходила как Нина Грязнова-Лапшина.
    Я знала, что живет она где-то на окраине Гатчины. Но ни одна телефонная база данных по Ленинградской области не давала положительных результатов поиска. Даже в центральном отделении милиции города Гатчины о 87-летней женщине с такими инициалами, а тем более с такой непростой биографией — слыхом не слыхивали.
    “Гиблое дело, — думала я. — Люди с таким прошлым стараются скрыться от людской молвы”.
    Но я ошибалась.
    Нина Грязнова-Лапшина ни от кого не пряталась. Она не считала себя предателем. Просто уже много лет она носила фамилию мужа. А в деле о дереабилитации проходила под своей девичьей.
    Аккуратный домик на улице Воскова.
    Я приехала без предупреждения.
    — Проходите в дом, — распахнул калитку приятный высокий мужчина. — Вы опоздали. С мамой вам уже не поговорить. Она умерла полгода назад. Жизнь у нее и в самом деле была нелегкая. Я многого не знаю. Вспоминать прошлое мать не любила. Все время плакала. Да мы и не мучили ее расспросами.
    Справку о дереабилитации Нина Михайловна получила в 2005 году. После этого известия старушка заметно сдала. И стала чаще посещать церковь.
    Зачем? Чтобы вымолить прощение у Бога?
    Местный священник незадолго до смерти своей прихожанки попросил ее наговорить на аудиокассету историю своей жизни.
    Пять с половиной часов исповедовалась женщина.
    Но всю ли правду оставила она?
    Или все-таки унесла с собой в могилу часть тех страшных воспоминаний?
    “Так будет с каждым”
    “Рассказывать все? С самого детства? Я ведь много что помню. Не забыла даже, как зовут бабушку с дедушкой…
    Родилась я в 1920 году. Помню себя с четырех лет, когда папа подошел ко мне и сказал: “Умер Ленин”. А кто такой Ленин, я еще тогда не знала.
    В семье нас было трое — я, Борис и Алексей. Старший брат Боря погиб во время Великой Отечественной под Мурманском. Леню повесили партизаны…
    До революции мы жили в Псковской области, в деревне Подвязье. Имели двухэтажный дом, 16 десятин земли. Когда отец умер, мама перебралась на Гатчину. Я же осталась в Пскове, работала учительницей начальных классов.
    В середине июня 1941 года взяла отпуск и отправилась погостить к маме.
    Здесь-то меня и застала война…”
    Старушка выдержала паузу.
    “Видишь, как у меня с памятью. Тут я уже не все помню…
    Помню, как жителей Гатчины посылали рыть окопы вокруг города. Я тоже рыла. Пока один мой приятель не предложил мне работу на заводе Второй пятилетки. Там требовались точильщики снарядов для фронта.
    Так я оказалась в Ленинграде. Связь с мамой на какое-то время прервалась.
    Вскоре я встретила там свою родственницу. Она рассказала, что моя мама бежала из Гатчины в сторону Вырецы. Недолго думая, я отправилась на поиски матери.
    Поезд двигался по Витебской дороге. Сколько станций проехали, не помню. Вдруг состав остановился. Часть железной дороги оказалась разбомблена.
    Вышла на рельсы, а куда идти, не ведаю. Побрела я вдоль путей, по кустам.
    Вышла к одной деревне. Там в лесу и разыскала мать с теткой. Они обустроились в землянке.
    Вернуться обратно в Ленинград я уже не смогла…
    Утром проснулась, а кругом гремела канонада, повсюду шли бои, Гатчина горела.
    А днем к нам нагрянули немцы.
    — Партизан? — спросил на ломаном русском один из них.
    — Нет здесь партизан, — перепугалась мама. — Это моя дочка.
    — Вег нихтс, вег нихтс! — приказал он.
    В общем, велел никуда не выходить…
    Я не помню, сколько мы прожили в этом бункере. Но в какой-то момент решили пробраться в Гатчину. Пока шли, видели, что в каждой канаве лежали наши погибшие солдатики.
    …Кое-как добрели до дома. Город к тому времени уже находился под немцами.
    Первое, что меня поразило, — на вещевом рынке установили виселицу. В петле — повешенный молодой парнишка. И рядом плакат: “Так будет с каждым”. По слухам, его казнили только за то, что он украл у фашистов какие-то продукты.
    На следующий день немцы стали ходить по домам и переписывать всех местных жителей...
    …Ох, тяжело мне, устала я.
    Давай на завтра перенесем разговор…”
    “Среди немцев тоже были люди”
    “Когда немцы узнали, что я учительница, отправили меня преподавать в местную школу. Но задержалась я там недолго.
    На второй год моей работы дети расстреляли из рогаток портрет Гитлера, который висел в классе.
    Меня вызвали в гестапо.
    — Кто это сделал?! — орал человек в форме.
    — Не знаю!
    — Вы?
    — Нет!
    — Дети?
    — Не знаю.
    Меня поставили к стенке и начали стрелять над головой. А я ущипну себя: ага, жива еще… И молчу. Хотя, конечно, я знала имена ребят, совершивших этот поступок.
    До сих пор не понимаю, почему немцы оставили меня в живых, почему отпустили?
    Бог меня уберег и тогда, когда на грязные приставания немцев я отреагировала: “Выгнали вас из Сталинграда и отсюда выгонят”. Один из оскорбленных погнался за мной, наставил наган. Но тут выбежала мама, бросилась ему в ноги и зарыдала. И опять меня отпустили.
    …Вскоре меня отстранили от работы в школе и отправили в поселок Вырица, что недалеко от Гатчины. Там меня определили на немецкие курсы, где готовили бригадиров для трудового лагеря.
    Мне позволялось заходить на кухню к немцам, где они варили еду для населения. Кстати, моя мама тоже на них работала, чистила картошку, мыла котлы. Кормили нас отвратительно. В миску наливали пустой суп и давали кусок хлеба с опилками.
    Однажды с нашего огорода немцы выкопали картошку. Я тогда пошла в гестапо и нажаловалась их начальнику. Он поклялся, что впредь такое не повторится.
    Видите, среди немцев тоже были люди. И люди хорошие.
    Ну да ладно…
    В конце 42-го года меня и еще несколько женщин-бригадирш отправили в трудовой женский лагерь под Нарвой. Немцы тогда надели на нас форму, дали в руки лопаты и сфотографировали…”
    Впоследствии эта фотография послужила вещественным доказательством вины Нины Грязновой-Лапшиной.
    “В лагере было несколько отделений, по-немецки они назывались “обтайлюнг”. Мне достался пятый “обтайлюнг”.
    Все женщины жили в многоэтажном доме. Мы строили дорогу, восстанавливали мосты. Ко мне в бригаду даже из других “обтайлюнгов” переходили люди. Я своим пленным девочкам доставала через одного пожилого немца списанные одеяла, из которых они шили себе теплую одежду.
    Как-то я решилась на побег. Но далеко не ушла. Немцы меня быстренько задержали и отправили обратно в Нарву, предупредив: “Еще раз сбежишь, посадим в карцер”. Конечно, я испугалась. Молодая была…
    В 43-м году наши войска начали наступать. И немецкий лагерь погнали в Кенигсберг, разбирать город от завалов. Это был кошмар! Под руинами домов находились десятки разлагавшихся трупов. Многие девушки не выдерживали трупного запаха, падали в обморок.
    В конце 44-го мне все-таки удалось сбежать. Помню, я пошла в ту сторону, где меньше стреляли. В итоге очутились в американском фильтрационном лагере. Никаких документов у меня при себе не было. Американцы предложили на выбор четыре страны, где бы я могла жить после войны: США, Англию, Францию и СССР. Но я рвалась на родину.
    Откуда мне было знать, что в своей стране меня встретят как врага народа?”
    “Под пытками я призналась в измене Родине”
    “…В Гатчину я вернулась летом 1945 года. Через два дня отправилась отмечаться в милицию. И задержалась там на 10 лет.
    Меня сразу арестовали и отвезли в Ленинград в серое здание на Литейном.
    За что посадили, не помню…
    Зато помню моего следователя, поляка по фамилии Куксинский. Это был очень жестокий человек. На допросы вызывал ночью. Пока одного допрашивал, я стояла, прижавшись лбом к стенке, руки держала по швам. В таком положении сильно отекали ноги. Я падала на колени, а Куксинский орал: “Встать, стоять”. И приставлял к затылку пистолет.
    Мог схватить меня за волосы и с размаху бить лицом об стену. Потом отводил меня обратно в камеру и пристегивал наручниками к трубе, чтобы я не могла сесть. На пятые сутки от отсутствия сна я теряла сознание. Так, под пытками, я признала себя изменницей Родины и подписала все необходимые бумаги.
    А еще следователь постоянно спрашивал: “Почему тебя немцы после портрета Гитлера отпустили? Почему не расстреляли после побега?”.
    Ну откуда я знаю, почему меня не убили? Почему я жива осталась?
    В ноябре 45-го состоялся суд.
    Мне впаяли 20 лет каторжных работ по статье 58 часть 1 (измена Родине) и 10 лет — за контрреволюционную агитацию и пропаганду. После того как приговор зачитали, мне дали последнее слово. А у меня, дуры, с языка сорвалось: “Спасибо дорогому Сталину за счастливое детство и юность”.
    И меня сразу упекли в Кресты.
    А через неделю погнали по этапу…”
    Нина Грязнова-Лапшина оказалась в лагере, где содержалось около 10 тысяч женщин, обвиненных в предательстве. Там же, на Севере, находились еще 242 лагеря, в которых содержались около 10 миллионов изменников Родины.
    “Имени и фамилии у меня там не было. Лишь номер — И8. Я работала на горно-обогатительной фабрике, на лесоповале, добывала уран. Зубы у меня шатались от цинги, и ноги были покрыты язвами…
    По ночам женские лагеря превращались в публичные дома. За отказ начальнику заключенных сразу переводили на более тяжелые работы. А младенцев, рожденных в лагере, бросали на растерзание собакам. Воспитывать наследников предателей не позволялось!
    Еще хочу сказать, что женщины были гораздо выносливее мужчин. Последние умирали в лагерях по нескольку человек в день. Заключенные сами накладывали на себя руки, съедая кусок мыла, что приводило к обезвоживанию всего организма.
    …В марте 53-го года умер Сталин. С меня сняли номера. И я снова обрела фамилию. Правда, освободили меня только осенью 54-го года. Помню, меня вызвал начальник и говорит: “В лагерь пришла телеграмма — срочно освободить”.
    До августа 60-го года Нина Михайловна прожила в Магадане, где познакомилась со своим мужем Павлом Осиповым. Фронтовик, кавалер орденов Красной Звезды, Славы и Великой Отечественной войны, попал в лагерь, будучи обвиненным в воровстве зерна: он работал начальником фермы в Мичуринске.
    “Паша работал в Магадане на электростанции, а я устроилась уборщицей в баню, потом меня перевели гладильщицей. В 56-м году у нас родился сын Леня, через три года появился Саша.
    На Гатчину я вернулась в 1960 году. Первое время работала в яслях, потом устроилась на водоочистительный завод лаборанткой, перед пенсией трудилась в Госстрахе…”
    “Она предатель. И точка”
    В мае 2002 года Нина Михайловна была реабилитирована прокуратурой Ленинградской области на основании закона РСФСР “О реабилитации жертв политических репрессий”.
    Однако летом 2005 года ее реабилитация была отменена решением Ленинградского областного суда.
    — Когда мама получила справку о дереабилитации, она была в шоке, долго плакала и твердила: “Не верьте, это неправда”, — говорит сын Нины Михайловны Александр. — Она прожила тяжелую жизнь. Двадцать лет назад похоронила мужа, пережила старшего сына… И тут еще один удар! В Гатчине все, кто знал маму, считают данные обвинения чудовищной ошибкой. Немецкие фонды даже перечислили ей компенсацию в размере 800 евро, как пострадавшей от фашизма. Она была глубоко верующим человеком и никогда бы не решилась на те поступки, в которых ее обвиняют. Нет, мы не верим в это…
    Мы с Александром листаем семейный фотоальбом. Вот совсем еще молодая Нина Михайловна на отдыхе в Сочи, вот она лаборантка с колбами в руках, а на этой маленькой затертой карточке передо мной счастливая девушка с любимым мужем. Даже спустя много лет, где возраст Нины Михайловны выдают глубокие морщины и седина, взгляд у нее остался прежним. Ясным, чистым, по-детски непосредственным.
    Нет, женщина с такими глазами не могла быть предателем.
    Ведь не зря говорят про зеркало души.
    Не могла верующая прихожанка и обмануть своего священника, оставляя пятичасовую аудиозапись как исповедь.
    Не могла…
    Но против моих слов существуют неопровержимые факты. Сомнению они, кажется, не могут подлежать.
    Но почему я продолжаю сомневаться?
    — Грязнова-Лапшина была предателем, и точка. Запомните, никто из предателей никогда не признается в содеянном, — сказали как отрезали сотрудники реабилитационного отдела прокуратуры Ленобласти. — В ее личном деле есть фотография, где эта женщина запечатлена в форме лейтенанта СС. Ее портрет был опубликован 5 ноября 1943 года под статьей “Командиры армии труда” в газете “Северное слово”. Грязнову ошибочно реабилитировали, мы не понимаем, как это произошло. Тот, кто занимался делом Грязновой, уже не работает у нас.
    Когда мы стали перепроверять ее дело, то ужаснулись. У нее было воинское звание немецкой армии. Она числилась старшим надзирателем в концентрационном лагере под Гатчиной. Принимала присягу на верность немецкой армии. Имела высокий чин. Когда мы сняли с Грязновой реабилитацию, то известили ее об этом факте. Она ведь получала денежную компенсацию, тогда как люди, которых она мучила в лагерях, не получают от государства ни копейки.
    В 2005 году в СМИ появилась информация о Нине Грязновой—Лапшиной, предоставленная Управлением ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. “Осенью 1943 года Грязнова стала лучшей выпускницей курсов по подготовке командиров лагерей “трудовой повинности”. Ее назначили начальником женского трудового лагеря №6 под Нарвой. В подчинении женщины оказалось 250 русских девушек. За службу она получала немецкий военный паек и 90 марок, что в переводе на наши деньги — 900 рублей”.
    Нашлись и свидетели, бывшие узницы того немецкого лагеря, которые дали показания, что Нина Михайловна наказывала женщин за малейшие провинности, лишая их сна и еды. Также она выгоняла провинившихся на мороз без одежды и обуви рыть окопы для немцев и призывала всех принять присягу фашистскому режиму.
    Осенью 1944-го Нина Грязнова вступила в ряды Российской освободительной армии, окончила военную школу пропагандистов и была представлена к присвоению звания лейтенанта вермахта. Она вела радиопередачи на русском языке, в которых призывала наших солдат переходить на сторону Гитлера. В материалах допроса значится лишь одна оправдательная фраза: “Я встала на преступный путь изменницы Родины под влиянием немецкой пропаганды, сообщавшей, что Красная Армия разгромлена”.
    Никто из сотрудников прокуратуры, выносивших приговор старушке, не слышал ее исповеди.
    Никто из них не видел ее слез.
    Возможно, в противном случае решение суда могло быть другим…

    Ирина БОБРОВА

  9. #8
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию

    Немцы их пощадили. Свои — не простили
    У каждого из этих людей своя жизнь. Своя судьба. Их объединяет лишь один штрих в биографии. Казалось бы, такой маленький и совсем незначительный. Просто когда-то родители случайно нарекли их именем, которое, как оказалось, досталось и самому жестокому диктатору ХХ века Адольфу Гитлеру.
    Русских Адольфов только в Москве и Санкт-Петербурге насчитывается больше двух тысяч человек. Практически все они пережили Великую Отечественную войну. По нашим данным, после 1945 года ни одного Адольфа в Советском Союзе зарегистрировано не было.
    Как тезки фюрера выживали во время войны и как сложились их судьбы в послевоенные годы .
    Окраина Петербурга. Подхожу к старой пятиэтажке, готовой под снос.
    — Не подскажете, в какой квартире живет Адольф Константинович? — обращаюсь к пожилой дворничихе с метлой в руках.
    — А зачем он вам понадобился? — насторожилась женщина. — Адольф у нас здесь один. Я прихожусь ему женой. Анна Степановна, — протягивает руку.
    Через десять минут мы уже сидели в уютной квартирке семьи Поляковых.
    79-летнему Адольфу Полякову не довелось нюхать пороха. Он не защищал Родину с оружием в руках, не укрывался в окопах от вражеских пуль, но тоже пострадал от войны — из-за своего тезки. “Три года я провел на вражеской территории, а победу встретил с позорным именем канцлера Германии”, — разводит руками старик.
    Страх перед фюрером
    — Откуда такое имя? Черт его знает! — пожимает плечами Адольф Константинович. — Вроде отец назвал меня в честь своего друга детства. Кем был тот человек — русским или немцем, — никогда не интересовался. Правда, крестили меня Андреем. Но это имя было для меня чужим.
    Родное, пусть даже и германское, имя не наложило отпечаток на характер Полякова. Про таких, как он, говорят — простой русский мужик. Рубаха—парень. Даже в разговоре о мной не стесняется в выражениях. Рубит правду-матку.
    — До войны наша семья — мать, отец, сестра и я — жили в Володарке. Володарку знаете? — заглядывает мне в глаза Адольф Константинович. — Это в 19 километрах отсюда. Когда объявили о начале войны, мы надумали удрать в Ленинград к родственникам. Спешить не стали. По радио передавали, что немцы еще далеко. Мы распихали по мешкам кое-какие вещички. И тут нам объявляют, что немецкие захватчики прорвались в Стрельну. Начальство Володарки не удосужилось предупредить об этом население. Через несколько дней немцы заняли наш поселок.
    Так, поселковая власть перешла в руки фашистских захватчиков. Теперь, чтобы получить разрешение на выезд, селянам приходилось идти на поклон к новым хозяевам.
    — Деньги у нас быстро закончились. Покупать продукты стало не на что. Немцы нас не кормили. Когда был съеден последний желудь, мы надумали выехать в Новгородскую область, — продолжает собеседник. — Разрешения на выезд не удалось выпросить, тогда мы решились на побег. Думали, постепенно своим ходом добредем от деревни к деревне — где-нибудь да схоронимся. Сложили шмотки на санки и потрусили.
    Далеко уйти Поляковым не удалось. Через пару километров их нагнала машина с полицаями. “Нас схватили за шкирку, покидали в грузовик и отправили в концлагерь в Красное Село”, — Адольф Константинович уже спокойно вспоминает о прежних временах.
    Поляковы пошли по этапу. Псков, Литва, Эстония...
    — Потом был Мюнхен. Нас выгрузили грязных, вшивых, но в теплой одежде на залитый весенним солнцем перрон и отвезли… в зоопарк. Там нас рассадили по клеткам, а немцы приходили поглазеть на “дикарей русских”…
    Последним пристанищем семьи стала Бавария.
    Шел 42-й год.
    — Я что-то запамятовал, как назывался тот немецкий город, где находился наш концлагерь, — мужчина хмурит лоб. — Но мы там не задержались. Однажды приехали немцы — крестьяне — отбирать себе работников по хозяйству. В итоге мы всей семьей оказались в крошечной баварской деревушке на берегу озера.
    Всех членов семьи Поляковых раскидали по семьям. 14-летний Адольф с пяти утра до позднего вечера доил коров, убирал за свиньями, следил за садом в несколько гектаров да собирал хмель на гигантских плантациях.
    — Фамилия “моих” стариков была Шпренер. Жену звали Тереза, а вот имя ее супруга я что-то запамятовал. Относились они ко мне хорошо, — вспоминает Адольф Константинович. — Хозяин, тот вообще Гитлера ненавидел. Так прямо мне об этом и заявлял. Мы со стариком втайне от полицаев умудрялись слушать последние радиосводки Информбюро из Москвы. Немецким гражданам было запрещено слушать вести с фронта — неповиновение грозило смертной казнью через повешение. Хозяину же было важно знать положение дел их армии — его сын попал в окружение под Сталинградом. Вот так, прижавшись ухом к радиоприемнику, он переживал за своего парня, а я за нашу страну.
    Уже в 45-м году, когда стало известно о поражении немецкой армии, в дом к Шпренерам заглянули местные полицаи. Выпили.
    — Это кто? — неожиданно указал один из мужчин на парня.
    — Это русский, он мне помогает по хозяйству, — ответил хозяин дома.
    Изрядно захмелевший немец схватил подростка и потащил в чулан. Поставил “пленника” к стене и направил на него дуло винтовки.
    — Как звать?! — крикнул по-немецки.
    — Адольф, — пропищал перепуганный до смерти пацан.
    Услышав имя канцлера Германии, мужчина опустил оружие.
    — Считай повезло… — отвесив парню подзатыльник, удалился.
    Но это не единственный случай, когда имя диктатора спасло Полякова от возможной гибели.
    — В один из выходных дней я отказался работать. Мы поругались с хозяином, и он, недолго думая, отправился в комендатуру и нажаловался на меня. А я думал, мы с ним подружились… — машет рукой Адольф Константинович. — В тот же день к нам в дом явились люди в военной форме. Устроили мне допрос. Грозились сослать в концлагерь и показать “сладкую жизнь”. Но, когда я произнес свое имя, они замешкались, словно нашкодившие школьники. Переглянулись и вышли на двор. “Как это мы будем Адольфа наказывать?” — чесали головы фашисты. До конца войны меня больше не трогали, даже ни разу не вызвали на допрос. Видимо, страх перед Гитлером был настолько силен, что даже на его тезку они не осмеливались поднять руку.
    Заложник имени
    Однако если во время войны имя фюрера оказалось для Адольфа спасительным, то по возвращении домой ему пришлось сполна ответить за это.
    — Вернувшись на родину в Ленинград, меня тут же вызвали в Смерш, — рассказывает Адольф Константинович. — Стали расспрашивать, откуда такое имя. К тому же у них вызвал серьезные опасения тот факт, что я всю войну провел на немецкой территории. В итоге мне посоветовали сменить хотя бы имя. В противном случае они пророчили мне серьезные проблемы.
    Поляков отказался. “Так меня назвал отец! И к Гитлеру это имя не имело никакого отношения”, — стоял на своем молодой человек. Тогда русский Адольф еще не предполагал, что собственное имя вкупе с трехлетним пребыванием в немецком плену ляжет несмываемым клеймом на его репутации.
    — В послевоенные годы все фонарные столбы в Ленинграде пестрели объявлениями: “Требуются ученики…” Набор производился на всевозможные специальности. Выбирай — не хочу! — делится собеседник. — Но куда бы я ни сунулся, мне везде указывали на дверь. Однажды я пришел вместе с толпой молодых ребят на одно предприятие. Мы заполнили анкеты. Трудоустроиться удалось всем, кроме меня. Мою анкету даже не приняли. Мой отец пытался пристроить меня на Кировский завод — до войны он занимал там высокую должность. Но мое заявление завернули без объяснения причин. Так несколько месяцев я обивал пороги разных организаций. Все оказалось напрасно. Сотрудник Адольф, вернувшийся из фашистского плена, мог отрицательно повлиять на имидж учреждения! В итоге я отправился на стройку — грязную работу мог выполнять человек с любым именем и любой биографией. Меня ведь и в партию не принимали по тем же соображениям. А когда я пытался поступить в художественное училище, мне вернули документы, даже не допустив до экзаменов. А ведь некоторые наши знаменитые художники пророчили мне великое будущее…
    Только вернувшись из армии, куда Полякова тоже не сразу взяли, и памятуя о провальных попытках трудоустроиться, Адольф решил переписать собственную биографию. Имя менять не стал. Но тот пункт, что во время войны он работал на немцев, удалил. В итоге молодого человека приняли в Лениздат на должность печатника.
    …Спустя годы огромный портрет Адольфа Полякова висел на стене многоэтажки напротив ленинградского ТЮЗа. Чуть выше была надпись “Лучшие люди района”.
    Связанные одной цепью
    1487 человек — в Москве. 890 — в Санкт-Петербурге. Невероятно, сколько всего людей с именем диктатора ХХ века насчитывается сегодня по всей России.
    Петров Адольф Павлович, Сидоров Адольф Федорович, Иванов Адольф Михайлович… Чисто русская фамилия. Отчество — без единого намека на иностранное происхождение. И только имя выглядит здесь чужеродным органом.
    — Эх, знать бы моему отцу, против кого придется воевать, вряд ли он тогда своего единственного сына назвал бы Адольфом, — сетует столичный Адольф Геннадьевич Королев. — Я ненавижу свое имя! Несладко мне пришлось в послевоенные годы. Ведь я родился в конце 41-го года. Естественно, ни у кого не возникло сомнений, что меня назвали в честь Гитлера. Мой отец прошел всю войну, а по возвращении домой его сослали в сталинский лагерь в Республику Коми как врага народа. Причиной ссылки послужило мое имя! Кстати, мне так и не удалось выяснить историю своего имени. Папа скончался в тюрьме от туберкулеза в 52-м году. Мамы не стало весной 53-го. Так я оказался в детдоме. Парадокс, но дети там были гораздо мудрее взрослых. Никто из ребят ни разу не попрекнул меня странным именем. Позже я, конечно, думал его сменить. Но, как человек старой закалки, не решился. Правда, сегодня прошу своих детей, чтобы после моей смерти на могиле выгравировали только фамилию. Не хочу лишний раз смущать посетителей погоста именем фюрера.
    Судьбы большинства русских Адольфов переплетаются, как корни одного дерева. Таково было веяние времени. Имя диктатора действовало на советских людей раздражающей красной тряпкой.
    Я обзвонила несколько десятков тезок Адольфа Гитлера с одним вопросом, как сложилась их судьба в послевоенные годы.
    Адольф Иванович Гущин: “Войну мы провели в оккупации. Мой отец в 33-м году начитался газет, вот и назвал меня Адольфом. В то время в нашей стране витал дух интернационализма, а немецкие социалисты считались братьями по классу. Было модно называть новорожденных Карлами, Розами и другими немецкими именами. Так вот и я получил имя Адольф. Конечно, не очень приятно было жить с этим именем. Но со временем привык”.
    Адольф Эдуардович Богат: “В 45-м году мне как раз стукнуло восемь лет. Пошел в школу. И там-то ко мне намертво приклеилось прозвище Гитлер. Ничего обиднее этой клички для ребенка в то время не было. Так что все мое детство прошло в кулачных боях. А в седьмом классе к нам пришел еще один Адольф. Естественно, мы с ним не могли не подружиться. Отбивались вместе от одноклассников. Кстати, мы по сей день с ним общаемся. Правда, приятель все-таки по окончании школы сменил имя, стал Иваном. Говорил, что из-за Адольфа у него в институте возникали проблемы. Бороться одному с сокурсниками оказалось не под силу… Но я его до сих пор зову Адольфом. Он не обижается”.
    Адольф Дмитриевич Исупов: “Давненько ко мне так не обращались. Для знакомых я уже много лет Анатолий. Хотя по паспорту остался Адольфом. Такое имя я получил совершенно случайно. Когда родители понесли меня крестить, православный священник почему-то предложил назвать меня Адольфом. Дело было в 1924 году. Конечно, тогда никто понятия не имел о каком-то Гитлере. Я всю войну прошел с этим именем. Никто из моих сослуживцев не тыкал в меня пальцем, никто не оскорблял, не удивлялся. На фронте не до этого было. В итоге 35 лет я отдал воинской службе. Вышел в отставку в звании полковника”.
    Адольф Наумович Погост: “Я родился в 39-м году, в деревеньке под Курском. Адольфами в нашем селе тогда назвали всех младенцев. Дело в том, что в 1939 году был заключен с Германией пакт о ненападении. Колхозники испытывали благодарность к Гитлеру, который гарантировал мир. Честно говоря, я никогда не испытывал дискомфорта по поводу своего имени. Но вот когда моя дочь решила внука назвать в мою честь, я категорически воспротивился. Мне кажется, аура у этого имени все-таки не очень благоприятная”.
    Адольф Иванович Степанов: “Я интересовался историей многих русских Адольфов. Так вот — именно во время войны наших детей называли таким именем. Просто матери новорожденных, те, что были под оккупацией, думали таким образом спасти младенцев от смерти. Странно, но немцы действительно более благосклонно относились к тем семьям, в которых росли Адольфы. С одной стороны, это кажется предательством, но любая женщина прежде всего думает о жизни своего ребенка. Таких семей было немало в Советском Союзе. В такой ситуации оказался один из моих приятелей — Адольф Матвеевич Куприянов. Когда его отец вернулся с фронта, он не простил своей жене этого поступка. Быстренько развелся и отказался от сына. Скорее всего он просто-напросто испугался за собственную шкуру…

    Ирина БОБРОВА

  10. #9
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию

    The Sunday Times: Катрин Гиммлер – внучка Гиммлера, жена еврея
    Катрин Гиммлер осознала свою родственную связь с Генрихом Гиммлером во время урока истории, когда все ее одноклассники внезапно повернулись к ней и уставились так, как будто видели впервые. "Это было в начале 80-х, когда образовательная политика в Германии строилась таким образом, чтобы новое поколение не чувствовало себя непричастным к нацизму, чтобы оно помнило об этом зле. Каждый знал, что это было ужасно, но это всем уже надоело. Внезапное осознание того, что я являюсь внучатой племянницей Гиммлера, сделало учебник реальностью", - вспоминает Катрин Гиммлер.

    Катрин родилась в 1967 году, спустя 22 года после окончания войны, пишет The Sunday Times. Из братьев Гиммлер, ее дедушек, в живых оставался только Гебхард: она помнит, что он боролся за восстановление своей пенсии госслужащего и написал маленькую книжку воспоминаний, в которой не упоминается Гитлер. Только в 1997 году отец предложил Катрин, изучавшей политологию в Берлине, попытаться найти какие-либо сведения о ее родном дедушке Эрнсте, брате Генриха и Гебхарда. Катрин отправилась за информацией в федеральные архивы Кобленца. Она предполагала, что ее отец хотел знать правду о своем отце: был ли Эрнст вовлечен в дела Генриха.

    Ее двоюродный дед Гебхард утверждал, что никогда не имел никаких иллюзий относительно нацистской идеологии, никогда не принадлежал к партии и всегда называл Генриха "опасным романтиком", не сумевшим вовремя отвернуться от фюрера из-за принесенной присяги. Согласно семейной легенде, младший брат Эрнст никогда не был связан с политикой, будучи всего лишь радиотехником. Благодаря ему, семья могла смотреть Олимпийские игры в Берлине 1936-го года по собственному, еще очень примитивному, телевизору.

    Работая в архивах, Катрин узнала, что и Гебхард, и Эрнст были убежденными нацистами и служили в СС, возглавляемом Генрихом, вовсе не потому, что он их вынудил к этому, а исключительно в целях продвижения по карьерной лестнице. Гебхард был рядом с Гитлером во время неудавшегося пивного путча в 1923 году, а технические навыки Эрнста привели его к тесному контакту с Геббельсом, главным нацистским пропагандистом.

    Книга Катрин "Братья Гиммлер", написание которой продолжалось 9 лет, вскоре будет опубликована в Великобритании. Часть родственников Катрин отказались участвовать в написании книги – например, Гудрун, дочь Генриха Гиммлера. Большинство не захотели копаться в семейной истории.

    Катрин очень благодарна свой бабушке, жене Эрнста – и за ее свободные взгляды, и за ее гены. Судя по всему, бабушкины гены пересилили, и Катрин не унаследовала близорукости дедушки Генриха. Катрин замужем, однако ее муж живет отдельно. Его зовут Дани, он – израильский еврей. Его семья только чудом избежала отправки в Освенцим. В том, что супругов разделяют несколько районов Берлина, нет ничего такого, что было бы связано с семейной историей. Они отлично ладят и воспитывают 8-летнего сына. Иногда Катрин спрашивает себя: "Как я объясню ему, что на протяжении нескольких лет одна половина его семьи стремилась уничтожить другую?"

  11. #10
    Администратор Академик изящной словесности Аватар для Главный Редактор
    Регистрация
    17.10.2006
    Адрес
    город Цюрих Швейцария
    Сообщений
    9,403
    Записей в дневнике
    49
    Спасибо
    9,956
    Был поблагодарен 18,788 раз
    за 8,576 сообщений

    По умолчанию


    Они родились вне брака — на тюремных нарах, за колючей проволокой. В метриках у них значился почтовый адрес одного из лагерей, где совместно отбывали наказание мужчины и женщины с большими сроками заключения. Их называли “сталинскими детьми”. У них не могло быть ни отцов, ни матерей: их “родителями” становилось государство.
    С зон они попадали в элитные детские дома, где их сытно кормили и добротно одевали. Существование “лагерей по воспроизводству людей” могло бы остаться тайной, если бы не воспоминания очевидцев.

    Село-призрак

    В шестнадцать лет Людмила Драч узнала, что у нее есть мама. Директор интерната показала детдомовке личное дело, где между страниц был вложен пожелтевший треугольник. Письмо было из тюрьмы. Мама девочки писала, что скоро выйдет на свободу и заберет из детдома дочь.

    Послание было датировано 53–м годом. Прошло одиннадцать лет! Людмила написала по указанному адресу, в поселок Надбуховский Варварского района, дюжину писем, но все они вернулись назад с пометкой: адресат выбыл.Напрасно на самой подробной карте Николаевской области Людмила пыталась отыскать указанный поселок. Он был словно заколдован. На запрос в почтовое ведомство пришел ответ: поселок Надбуховский в Николаевской области не значится.

    Только спустя годы Людмила узнает, что это был почтовый адрес особого лагеря политзаключенных, где совместно отбывали наказание мужчины и женщины с большими сроками заключения.С помощью ветеранов уголовно–исполнительной системы нам удалось установить, где располагался экспериментальный лагерь.

    Старожилы села Сливина нам показали остатки вросшего в землю лагерного фундамента. Бывшая тюрьма сейчас окружена дачами. Давно вырублены зоновские сады. Часть лагерной территории занял сельскохозяйственный лицей.Но семейство Наливайко, чей дед работал в вооруженной лагерной охране — ВОХР, хорошо помнит, что сидели в Надбуховском сплошь “политические” — по 58-й статье. Были и мирные люди, и фронтовики, что из плена бежали к западным партизанам, воевали в Сопротивлении и все равно получили десять лет лагерей.

    “Изменники родины”, “английские шпионы” и “расхитители социалистической собственности” пасли скот, выращивали свиней, гусей и кур. А еще… рожали детей. Наливайко помнили, что в лагере было много беременных женщин.Двоюродный дядька Оксаны Белой, забиравший на машине с зоны бидоны с молоком, рассказывал о большом детском саде, что располагался на территории лагеря. Местные сердобольные бабки передавали через него поношенную одежду, порванные на пеленки старые занавески. Малюток, рожденных на зоне, называли “сталинскими детьми”. Женщинам–заключенным внушали: “Хотите искупить перед государством свои грехи и выйти досрочно на свободу? Пополняйте население страны”. И зэчки, посаженные “за иностранцев”, “за три картофелины”, “за горсть зерна”, оторванные от дома, рожали.Жители села Сливина помнили, как в 60–е годы на сельское кладбище каждую весну приезжала молодая женщина, плакала, убивалась по похороненной здесь “лагерной дочке”.
    Рожденная на зоне в 1948 году Людмила Драч выжила.

    “Нас наряжали как кукол”


    Мы разыскали “дочь Сталина” в тихом приморском Бердянске. По иронии судьбы, район города, где живет Людмила Драч, негласно именуется “колонией”. В екатерининские времена здешние места обживали немцы-колонисты.Детдомовское свое детство хозяйка вспоминает как сказку:

    — Несмотря на сложное послевоенное время, нас наряжали как кукол и даже зимой давали фрукты.Детский дом №1 города Николаева был особенный. В нем работали лучшие из педагогов, к воспитанникам приходили преподаватели из художественной и музыкальной школы. “Дети Сталина” должны были вырасти всесторонне образованными людьми.
    — Дни рождения в детдоме отмечали четыре раза в год. “Весенних” поздравляли в мае, когда яблоневый сад под окнами утопал в цветах. Нам дарили кукол, детскую посуду, нарядные платья, мальчикам — матросские костюмы, механические игрушки. Я всегда думала, что родилась в мае. А потом в личном деле увидела дату рождения — 19 марта.Парадно–нарядная жизнь закончилась в 53–м, когда умер “отец” Сталин. Детдом из элитного учреждения превратился в обычный казенный дом. “Детей Сталина” стали предлагать на усыновление.

    — Меня несколько раз хотели забрать в семью, но я ни к кому не шла. Особенно запомнила одного полковника из Казахстана. Они с женой долго уговаривали меня уехать с ними в степной городок, рассказывали про поля тюльпанов, ковыль-траву. Я слушала, ела одно мороженое за другим, а потом… со всех ног мчалась в интернат.Теперь Людмила уверена, что это материнская любовь ставила заслон между ней и чужими людьми, которые хотели ее удочерить.
    …Раиса Драч, освободившаяся по амнистии в июне 54-го, искала дочку Люду по всем детдомам Украины. Люда как в воду канула… Женщина не знала, что руководство элитного детского дома получило негласный указ: “Сталинских детей” бывшим зэкам не отдавать, подобрать им достойные семьи”.

    Подарок Сталину


    В родной Марьяновке Раису ждал разоренный дом с выбитыми окнами и сорванной дверью. Как села на крыльце с деревянным чемоданом лагерного изготовления, так и просидела до вечера. Вспомнила мужа Ваню.Лихого, чернобрового машиниста, что старшую дочку назвал в честь нее — Раей. А потом пришла беда: началась война. Судьба поманила ласково, незадолго до Победы прислала Ваню домой на побывку, чтобы потом отобрать навсегда. Муж сгорел в танке при взятии Берлина, так и не узнав, что у него родилась вторая дочь — Майя.
    Все пережитое Раисой Драч нам поведала Рая-младшая, которая ныне живет в самом сердце Донбасса — городке Снежном.

    — Маму арестовали в 46–м. Послевоенные годы были голодные. Мама работала на элеваторе, с ее разрешения две многодетные матери взяли по горсти зерна в карман. “Доброжелательница” — любовница бригадира — может, из зависти, может, из ревности донесла. Мама была красивая: статная, с вьющимися волосами, которые едва укладывались в косу.Раису Драч осудили на десять лет. Прошла через бокс, шмон с раздеванием, прожарку, баню. Видела клопов, что шли по нарам, как саранча. А мыслями была дома, где с детьми осталась больная мама.

    — Бабушка с утра еще кое–как видела, а к вечеру совсем слепла, — вспоминает Раиса-младшая. — Помню, как мы ездили к маме: от Варваровки шли вдоль высокого забора с колючей проволокой. Кругом были сады, где работали заключенные. Сейчас я понимаю, что колония была сельскохозяйственного профиля. Мама работала в детских яслях при лагере. Там я и увидела свою вторую новорожденную сестренку.

    Семь с половиной лет за решеткой растянулись на долгую жизнь.Мама Раисы Драч умерла, Рая–младшая и Майя оказались в детдоме, была переведена к тому времени из тюремного детсада в казенный дом и “дочь Сталина” Люда.Как жить вдалеке от кровинушек? “Подарите Иосифу Виссарионовичу по двое детей — выйдете на свободу!” — твердили Раисе в лагере. И она снова забеременела… А потом умер Сталин, была объявлена амнистия.Вернулась домой, к разрухе, с животом. Нашла в детских домах Раю и Майю. А про Люду ей сказали: “Не ищите ее, девочку удочерили, увезли в другой город”.

    Родив дочку Наташу, помыкавшись одна с детьми, Раиса взяла да и вышла замуж за фронтовика с изувеченной ногой Алексея Киселя. У нее трое детей и у новоиспеченного мужа пятеро — мал мала меньше. Раиса–старшая лишь однажды призналась старшей дочери: “Грех на мне! Люду тоже кто–то чужой растит”.

    Северная надбавка


    Люда Драч так и осталась “интернатовской”. Окончив школу без единой “тройки”, пошла работать на трикотажную фабрику. Три года отстояла у станка. В один из летних дней познакомилась на речке с парнем, влюбилась по уши.А Петр как–то обронил: “Никогда не женюсь на девушке без высшего образования”.
    — Пока мой любимый был в стройотряде, я засела за учебники, — рассказывает смеясь Людмила. — Училась я всегда хорошо. Физику сдала на “5”, математику на “4”. Пришла сдавать сочинение, в экзаменаторе узнала свою школьную учительницу. Поступила в Николаевский кораблестроительный институт.Студенческая жизнь сладкой не была. Пока сокурсники бегали в кино и на танцы, Людмила горбатилась на овощной базе: надо было питаться, одеваться. А все ради любви! Стояли с Петром в парке часами, говорили шепотом, страсть забивала горло. Когда однажды закружилась голова, подумала: “Доработалась!”

    А когда начало тошнить, поняла, что беременна. Получилось все, как у главной героини из фильма “Москва слезам не верит”. Мать Петра, узнав, что Люда ждет от ее сына ребенка, явилась к ней в общежитие с деньгами на аборт. Петру она твердила: “Зачем нам сирота? Тебе нужна девочка из хорошей, обеспеченной семьи”.Тот струсил, смалодушничал. Люда ощетинилась: “Буду рожать, только мой будет ребенок, ни копейки от вас не возьму”.

    Так и осталась Людмилой Драч. На третьем курсе родила дочку Таню. Академический отпуск не брала, отдала малышку в круглосуточные ясли, а сама подрабатывала и училась. На повышенную стипендию.Потом по распределению уехала за Полярный круг, в Северодвинск. В городе было два завода: один строил подводные лодки, другой ремонтировал субмарины. Людмила занималась очистительной системой, все отсеки, с первого по десятый, на подводных лодках излазила “на пупе”.

    — Я весной приезжала к подругам на Украину, они ахали: “Что ж ты бледная такая! Как будто в погребе год просидела!
    Застряла Людмила с дочкой на Севере почти на 16 лет. Закончила заочно второй вуз: Ленинградский институт патента. Красотка была, кругом твердили: “На актрису Конюхову похожа”. Многие пытались ухаживать за талантливым инженером, но душа Люды была будто заморожена.
    — Петр во мне глубоко пророс. Чувство к нему бродило, никак не отпускало.

    Когда выработала стаж, решила уехать с Севера. Скучала по украинскому говору, по лиману, рыбе-бычку, по садам, где под тяжестью плодов оседают грушевые и абрикосовые деревья.“Двушку” в Северодвинске удалось обменять на однокомнатную квартиру в Бердянске.

    — Приехала, суховей, жара, а мне хорошо!

    Дочь вышла замуж, осела в Старом Осколе. Людмила осталась одна. В тяжелые перестроечные времена работала в теплицах. Рассчитывались с работниками в совхозе своеобразно: обедом в столовой да хлебом.
    Давали длинные французские батоны, которые утром настолько становились черствыми, что хоть гвозди забивай!

    И тут пришла телеграмма от Петра. Тот был трижды женат, в каждом браке нажил по ребенку, да так ни с кем и не ужился, остался к старости один. Узнав от родственников, что Людмила переехала жить в Бердянск, он решил наведаться в гости.
    — Дверь вагона открылась, вижу, выползает на карачках пьяный мужик: с трехдневной щетиной, весь какой–то заплесневелый. Я подумала: “И я столько лет любила этого замшелого пня?..” Развернулась и ушла.

    С этой минуты как отрезало, освободилась наконец от Петра. Стала на других мужчин внимание обращать. А вскоре с Василием сошлась. Умница был большой, широкой души человек. Только счастье наше было недолгим, у Васи обнаружили опухоль мозга, у меня в бердянских песках появилась родная могила.

    “На память о неволе”


    Не знала Людмила, что в деревне Костычи под Николаевом в это же время хоронили ее маму — Раису Драч.Перед смертью старушка начала бредить: то одну, то другую внучку называть Людмилой. В одну из минут просветления она вытащила из–под обложки фотоальбома пожелтевшую карточку, склеенную из кусочков. С фотографии улыбалась молодая Раиса, ее мама и маленькая светловолосая девочка.
    — Этот снимок мама не выпускала из рук до самой смерти, — делится с нами ее младшая дочь Татьяна. — Все твердила о страшном грехе, что она виновата перед людьми и Богом. Просила у нас у всех прощения.
    За что — Татьяна не знала. Она была “последышем”, рожденная Раисой и Алексеем в 1962 году. Завесу тайны приоткрыла после похорон старшая из сестер, мамина тезка — Раиса, всю жизнь прожившая в Донбассе.

    Она рассказала родным, как девчонкой ездила к маме в лагерь политзаключенных. Только повзрослев, она осознала, что лагерь был не простой, экспериментальный. Заключенных женщин и мужчин согнали в одну зону не случайно: они должны были в послевоенные годы “пополнять численность населения страны”.

    Раиса–старшая долго прятала от домашних еще один пожелтевший снимок. С карточки улыбался чернобровый импозантный мужчина. На обороте чернилами было выведено: “На память о неволе. Дмитрий”.

    — Мы уверены, что это был Людмилин и Наташин отец, — подводит итог Раиса-младшая. — Я часто теперь задаюсь вопросом, что для Дмитрия и для мамы были годы, проведенные на зоне? Рождались ли их “сталинские дети” по любви или по разнарядке? Ясно одно: после амнистии и расформирования лагеря они вместе не остались. Каждый пошел своей дорогой.Всю жизнь Раиса Драч хранила рождение дочери в секрете. Научилась плакать без слез, с неподвижным лицом. Никому не рассказывала о своем “сталинском грехе”, о “лагере по воспроизводству людей”.


    Сколько их осталось теперь в живых, “сталинских детей”? Людмила, переписываясь все эти годы с одноклассниками, знает: почти никого. Спились, утонули, погибли… Государство отняло у них любовь матерей, осиротило. Жизнь у многих понеслась под откос.

    Выстояли единицы. Одна из них — Людмила Драч, которой скоро стукнет 60 лет. Несмотря на пенсионный возраст, она содержит в образцовом порядке сад и огород, а также успевает работать горничной в одном из пансионатов. Собираясь в 5 утра на автобус, что катит в зону отдыха на песчаную косу, она не забывает покормить дворовых котов, а также захватить пакет с косточками для собак, что обитают при пансионате. Всю живность она считает своими нерожденными детьми.

    Может, сложилась бы у нее семейная жизнь и не была Людмила такой по–детдомовски прямолинейной, трудной, жесткой, не резала бы всю жизнь правду–матку, если бы росла рядом с мамой?

    Раисы-старшей не стало в 2000 году. Через три года Людмила счастливым образом нашла своих сестер: Раису–младшую, Майю, Наталью, Татьяну. Первое время они ездили друг к другу в гости, а теперь перезваниваются раз в год. Родными они так и не стали: за плечами у каждой своя прожитая жизнь. У одних — с мамой, у другой — без нее.

    Справка Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН России):

    Учреждения уголовно–исполнительной системы во времена Советского Союза находились в ведении МВД СССР. Нашим аналитикам известно, что в послевоенные годы существовало несколько экспериментальных исправительно–трудовых колоний, где совместно отбывали наказание мужчины и женщины с большими сроками заключения. Лагеря функционировали до 1954 года и были ликвидированы, когда согласно указу “Об амнистии” началось массовое освобождение заключенных.

Страница 1 из 3 123 ПоследняяПоследняя

Информация о теме

Пользователи, просматривающие эту тему

Эту тему просматривают: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)

Похожие темы

  1. Кем вы были в прошлой жизни? Тест
    от Yasmin Hasmik в разделе Игры. Тесты. Загадки. Кроссворды
    Ответов: 19
    Последнее сообщение: 24.09.2009, 15:52
  2. Житейские истории...Расскажи свою историю...Поделись с нами историей своей жизни...
    от Главный Редактор в разделе Будем знакомы - представьтесь!
    Ответов: 1
    Последнее сообщение: 24.07.2009, 00:06
  3. Тест.Где вы жили в прошлой жизни?
    от Yasmin Hasmik в разделе Игры. Тесты. Загадки. Кроссворды
    Ответов: 34
    Последнее сообщение: 14.01.2009, 17:01

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •