Уважаемые читатели! С июня 2016 года все сообщения форума переезжают в доступный для чтения архив. Остальной функционал интернет-портала «Вся Швейцария на ладони» работает без изменений: свежие новости Вы найдете на главной странице сайта, бесплатно разместить объявление сможете на "Доске частных объявлений". Следите за нашими новостями в социальных сетях: страница в Facebook и официальная группа в Facebook, страница в сети "Одноклассники". Любители мобильных устройств могут читать новости, афишу культурных мероприятий и слушать русское радио, скачав приложение "Ladoshki" для iOS и приложение для устройств Android. Если Вы еще не являетесь нашим подписчиком, но хотели бы получать анонс культурных событий на свой электронный адрес, заполните анкету на форуме, и Ваш адрес мы добавим в список рассылки. По вопросам сотрудничества и размещения рекламы обращайтесь по адресу: inetgazeta@gmail.com или звоните на контактный номер редакции: +41 76 460 88 37

Страница 2 из 28 ПерваяПервая 123412 ... ПоследняяПоследняя
Показано с 11 по 20 из 277

Тема: За кадром (истории о том, чего не увидел зритель)

  1. #11
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    Из книги Станислава Говорухина «Страна воров».

    «На одном моем юбилее Горбачев, смеясь, произнес: «Думаешь, это ты первым сказал: «Так жить нельзя!»?».

    Кто бы спорил... Конечно, это он, Михаил Сергеевич Горбачев, первым отважился бросить в лицо ортодоксам из Политбюро эти страшные по тем временам слова: «Дальше так жить нельзя!» — и не только их произнес, но и сделал все, что сумел. Мы плохо понимаем, как это было смертельно опасно для самого Горбачева, а он это понимал. Он хорошо помнил историю кремлевских интриг: Хрущев избавился сначала от Берии, а потом от Маленкова, Молотова и Кагановича, Брежнев со товарищи избавились от самого Хрущева.

    Так много позже опытный партаппаратчик Ельцин свалит самого Горбачева, но ужасной ценой, нанеся гигантский ущерб своей Родине, превышающий ущерб от гитлеровского нашествия. Разрушив все экономические и промышленные связи, оставив за границей исконно русские земли, разбив (без единого сражения) русскую армию, бросив 25 миллионов русских людей в лапы националистических правительств — и все это ради одного: чтобы уничтожить Горбачева.

    Я Михаила Сергеевича однажды спросил: «Почему вы тогда не отдали приказ арестовать этих трех... из беловежской бани? Они же самое страшное преступление в истории нашего Отечества совершили...». — «О-о-о! — Горбачев горько улыбнулся. — Ты не представляешь, что бы со мной сделали... Как бы накинулась на меня твоя творческая интеллигенция... Да и ты сам...».

    Я подумал секунду и... согласился. Он прав — я тогда чувствовал себя, как наркоман после укола. Мы все находились от «демократии» в состоянии эйфории, все были очарованы «демократами» (невесть откуда взявшимися). Потом только разглядели: за каждой такой личиной — те же коммуняки, только худшая их порода — хамелеоны. Не успели оглянуться, а они уже на всех постах: и в Администрации Президента, и в правительстве... В каждой области — бывший секретарь обкома, в каждой республике — бывший секретарь ЦК...

    Ельцину удалось не только свалить Горбачева, но и отнять и приписать себе все его заслуги перед обществом. Строится вон гигантская библиотека — имени Ельцина. Как же! — отца демократии.

    Короткая же у нас память! Все, что мы сегодня имеем, дал нам Горбачев.

    Свободу слова.

    Свободу собраний.

    Свободу передвижения.

    Свободу предпринимательства.

    Все. Все. Все!

    Новейшая история России еще не закончилась, а ее уже успели переписать. Заслуги достались Ельцину, грехи — Горбачеву.

    Горбачев, конечно, тоже успел «навалять», но не надо забывать — дело-то было новое, революция! Горбачев, кстати, тогда, в 85-м, так и объявил: перестройка — это революция, и действительно, никому еще в истории России (кроме разве что Александра II) не приходилось раздавать свободы.

    Теперь, издалека, я вижу главную ошибку Горбачева: она в том, что помногу давал. Согласитесь, если человеку, не евшему несколько дней, дать «нажраться от пуза», он умрет. На нас, на наше общество такое сильное давление было сверху, и вдруг — почти никакого, а ведь перепад давления — кессонная болезнь: тоже чаще всего смертельная.

    Были и другие ошибки, даже множество, но забыть про заслуги, забыть все то доброе... Со стороны общества, со стороны интеллигенции как выразительницы общественного мнения это подлость!

    Я не зря Александра II упомянул — был такой царь-освободитель. Освободил крестьян, освободил наших балканских братьев от турецкого ига... Чем отплатило ему общество (не общество даже, а именно интеллигенция)? Бомбой, разорвавшей его на куски.

    Горбачева тоже убили. Убили добрую память о нем...».

    — Вы тогда даже побывали в американском штате Вермонт у Солженицына (еще до того, как он стал появляться на советских телеэкранах, до того, как триумфально вернулся в Россию) и сделали о нем чудесный документальный фильм — правдивый, пронзительный. Какой фигура Солженицына при ближайшем рассмотрении вам показалась, ведь, кроме вас, в ту пору Александр Исаевич фактически ни с кем не общался...

    — Ой, он ужасно смешным оказался, вернее, когда они с женой говорили вдвоем, оба были ужасно смешные. Ну, скажем, за обедом... Я наблюдал в своей жизни несколько конферансных пар — Синявский с Розановой, Вишневская с Ростроповичем... Боже мой, просыпаюсь однажды, а у меня болит живот... Что такое? Вспомнил: вчера Слава с Галей были у меня в гостях, и я так нахохотался — нет сил! Ростропович рассказывал, как он, пока Гали не было, купил антикварный шкаф, привез на дачу, а тот в дверь не входит. В результате они сломали дверь и приобретение таки втащили, но когда попытались поставить, выяснилось, что потолок ниже шкафа. Короче, пришлось переделывать дачу, и вот он описывал эту историю в лицах, а она его то и дело перебивала: «Да не так ты рассказываешь!».

    Точно такой же парой были Наташа и Александр Исаевич (их дополняла еще и Екатерина Фердинандовна — Наташина мама). Когда за обедом мы выпивали по рюмочке, он только что-нибудь начнет рассказывать, Наташа перебивает: «Нет, Саня, ты не помнишь» — и пошло-поехало... Это такая простая русская семья, как Ларины у Пушкина.

    — Мощной он был фигурой?

    — Как публицист, как писатель — конечно, причем меня так отговаривали туда ехать... «Знаете, он живет отшельником, к нему человек приехал, с которым он вместе сидел, так Солженицын ему уделил всего 15 минут. Там везде видеокамеры, глухой забор, и, вообще, его адрес — большая тайна». Действительно, в Кавендише на дверях магазина я объявление увидел: «Адрес Солженицына не даем», — потому что замучили его, ведь имя Александра Исаевича было тогда у всех на устах.

    Довлатов, если ты помнишь, описывал, как он каждое утро спускался в ларек за газетой. Китаец, который их продавал, знал, что он русский писатель, и приветствовал его всегда так: «Здравствуй, Солозениса!», то есть в то время на Западе только Солженицына знали, и все, конечно, к нему стремились, поэтому жители Кавендиша пытались как-то его покой охранять. Когда мы к нему приехали, выяснилось, что никакого забора нет — это сетка от зверей, во многих местах поваленная: туда однажды даже волки забрели из Канады, прямо на территорию...

    Солженицын рассказывал мне: «Сижу, пишу... Вижу: напротив пруда две собаки из кустов вышли — здоровые такие. Потом сообразил: «Батюшки, так это же волки!». Слава Богу, покрутились они и ушли». Короче, он мне массу времени уделил — мы и обедали, и ужинали, и анекдоты друг другу рассказывали, и смеялись...

    — Живой человек!

    — Ну, конечно! Александр Исаевич стал даже меня просвещать, поскольку понял, что я совершенно неграмотный и плохо ориентируюсь в русской истории. Он просто читал мне по ней лекции: все объяснить пытался, что Февральская революция — вот причина всех бед, вот когда Россия погибла, а Октябрьский переворот — следствие: власть сама в руки большевиков упала.


    — В свое время вы отказались от поста министра культуры России — почему?

    — Понимал, что долго не продержусь. Кто был вокруг? Одни коммунисты! На главном посту — кандидат в члены Политбюро, рядом с ним секретарь горкома, преподаватель марксизма-ленинизма, завотделом журнала «Коммунист»... Во всех областях рулили секретари обкомов, во всех республиках — первые секретари ЦК типа Туркменбаши. Конечно, на второй или третий день меня бы уволили.

    — Когда Ельцин еще был президентом России, вы публично называли его преступником...

    — Я и сейчас так думаю — этот человек погубил Россию! Сколько на его совести жизней? Миллионы! Скольких людей он уморил голодом, сколько их умерло от разочарования, погибло в войнах и криминальных разборках — это все Ельцин!

    — Бориса Николаевича между тем исторической называют фигурой — с этим вы не согласны?

    — Ну почему? Нерон тоже историческая фигура.

    Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

    «В 90-м году вышел мой фильм «Так жить нельзя» и шуму наделал много. Нескромно, конечно, так заявлять, но очевидцы подтвердят: картина во многом изменила политический климат в стране.

    Очереди на нее по всему Союзу стояли: помню, у кинотеатра «Россия» (теперь «Пушкинский») люди всю ночь дежурили, чтобы попасть на утренний сеанс. Жгли костры, а выходя из кинотеатра, бросали в эти костры свои партбилеты.

    В Верховном Совете как раз в это время Председателя выбирали — Ельцин не проходил, состоялось уже два голосования...

    Сергею Станкевичу, зампредседателя Моссовета, пришла в голову идея: вечером, перед решающим утренним голосованием, он подогнал к зданию Верховного Совета десятки автобусов, и все депутаты, человек 800, приехали на «Мосфильм» — там, в самом большом зале, им показали «Так жить нельзя».

    Еще не погас экран, как человек 200 самых упертых коммунистов демонстративно вышли из зала, зато оставшиеся устроили овацию.

    Наутро состоялось третье голосование. Ельцин победил. С преимуществом всего в четыре голоса.

    Это была уже прямая дорога в президенты России.

    Лет через пять сижу я с одним губернатором в его сауне. Выпили по рюмке чая, разоткровенничались... Я жалуюсь: вот, мол, отчасти по моей вине этот пьяница и разрушитель стал президентом — никогда себе этого не прощу...

    Мой собеседник хлопнул меня по плечу: «Не журись, хлопец! На мне еще большая висит вина — я два голоса подделал!».

    Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».


    «1995 год, жуткие времена. В Чечне война, гибнут наши дети. Сидим на кухне у моего друга Вадима Туманова. По телевизору опять показывают Ельцина — в задницу пьяного. «Беседует» с народом на Пушкинской площади. «Народ» смотрит на него влюбленными глазами.


    Фото PHL

    «Вот животное, — цедит сквозь зубы Вадим. — А что ты хочешь: если народ — стадо, им и должно руководить животное».

    — Вот уже 18 лет вы депутат Государственной Думы, были кандидатом в президенты России. Возможность на этих выборах победить хотя бы теоретически у вас была?

    — Нет, разумеется.

    — Почему же выдвигали свою кандидатуру?

    — Во-первых, было любопытно, а во-вторых, хотел убедиться в том, что механизма прихода простого честного человека во власть не существует.

    — Нигде в мире?

    — Очевидно, нигде, а в России тем более — у нас ему даже в муниципальную власть не пробиться. Для начала надо непременно быть членом партии, только тогда тебя будут двигать, а так — исключено.

    Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

    «В Думе я с 1993 года. Первые созывы все разогнать грозились, а теперь уже и не заикаются — Дума абсолютно подконтрольна Кремлю.

    В записных книжках великого князя Андрея Владимировича я нашел запись, датированную началом 1917 года: «Конечно, Дума — дрянь, но разогнать ее нельзя, как нельзя безнаказанно зашить задницу ввиду ее смрадности. Все организмы должны иметь выходы — и физиологические, и государственные».

    — Ходорковского, которому недавно добавили срок, вам жалко?


    С Евгением Примаковым.

    — И жалко, и нет. С одной стороны, почему именно его посадили — а что, остальные все чистенькие? Ну а с другой — я же знаю, что начальник отдела контрразведки ЮКОСа — а она у них больше была, чем Лубянка! — Алексей Пичугин пожизненно осужден за доказанные заказные убийства. Невзлин, который скрывается нынче в Израиле, пожизненно получил за доказанные заказные убийства. В свое время, когда убили мэра Нефтеюганска Владимира Петухова, весь город вышел на площадь с плакатами: «Ходорковский — убийца!»: это было, когда он еще не сидел.

    — Все, иными словами, не так просто...

    — Да, но почему показательно наказывают Ходорковского? Остальные-то примерно такую же жизнь вели.

    — Вы говорите: «Слышу постоянно с экрана о каких-то инновациях, о нанотехнологиях... Раньше были воровство, грабежи и коррупция, а теперь нанотехнологии — для меня это то же самое»...

    — Так я и думаю.

    — Нынешняя Россия вам нравится?

    — Нет. Повторяю: у нас немало хорошего, особенно в провинции это заметно, многое меняется в лучшую сторону, но в целом все равно все ужасно.

    — История СССР, России сильно переврана?

    — А как могло быть иначе, если мы каждый день сочиняем учебники новые? К тому же с их авторами нам явно не повезло: историю царской России в советское время писали ее убийцы...


    Иосиф Кобзон, Алина Кабаева и Станислав Говорухин на заседании Государственной Думы.

    — ...царскую семью расстрелявшие...

    — ...и вообще все лучшее, что в стране было, историю новой России пишут убийцы советской власти, а там не все было плохо и не все были мерзавцы.

    — Чем вам так по душе Лукашенко?

    — Тем, что в Беларуси нет ни преступности, ни такой разницы между богатыми и бедными, а еще там чисто, у них вкусные молоко и масло... Вот я 9 Мая прошлого года в Минске был и встретился с ветеранами. Я их спросил: «Ну, как живете?», и первое, что они мне сказали: «Президента нашего не шельмуем». Когда такое отношение есть, это что-то да значит, и что бы ни писали в газетах о какой-то там оппозиции, я знаю, что кандидатам от нее ничего не светило. Лукашенко, даже совсем ничего не предпринимая, все равно свои 70 процентов взял бы, а поскольку он человек дела, 80 получил.

    — Запад по-прежнему вам отвратителен?

    — Как правило, да — особенно противна борьба их с курением.

    — Вы же давно с трубкой не расстаетесь...

    — ...но на Запад ее не беру — там курить негде.

    — Трубки вы собираете?

    — Нет, но все время их дарят. У всех моих собратьев-курильщиков волей-неволей скапливается огромное количество трубок, которые они не курят, поскольку те какие-то вычурные.


    Первая супруга Станислава Говорухина актриса Юнона Карева (гражданка Желтовская в «Месте встречи изменить нельзя») с сыном Сергеем. Сегодня Сергей Говорухин — известный режиссер и писатель

    — Вы никогда не пытались ответить себе на вопрос, за что вас так любят женщины?

    — Для этого надо быть уверенным, что они действительно любят, — похвастаться этим я не могу.

    — Тем не менее за 75 лет много прекрасных дам вам в любви признавались?

    — Не много, но было, конечно, было...
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  2. #12
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

    «Лет 12 уже мы не можем принять в Думе «Закон об ограничении продукции сексуального характера». Коммунисты требовали вообще запретить «голое тело» на экране и в печати, мы предлагали пойти цивилизованным путем — так, как это в других странах сделано: продавать такую продукцию только в специально отведенных местах и показывать лишь по закрытым каналам...

    Каждый раз, когда на повестке дня стоял этот закон и я должен был делать доклад, перед Думой выстраивался пикет преимущественно из старушек, держащих в руках плакаты: «Говорухин — вождь сексуальной революции». Старушки закон не читали, а те, кто их к Думе гнал, объясняли ровно наоборот: закон, дескать, не запрещающий, а разрешающий. Его в результате мы все-таки приняли, но президент Ельцин наложил вето — лоббисты этого выгодного бизнеса оказались сильнее.

    Позже мы снова к этому закону вернулись. Председателем Комитета по культуре был в то время Иосиф Кобзон, но, надо сказать, он был совершенно не в теме. Телевизор Иосиф не смотрит, то есть не знает, какая вакханалия творится на голубом экране, да и когда ему смотреть? Уходит из дома рано, приходит поздно... Вообще большую часть жизни в самолете проводит, и вот однажды является домой довольно рано. Поужинал, включил телевизор, а тут как раз откровенная шла порнуха. Сидит, смотрит, глаза квадратные... Вошла Неля, жена, встала у него за спиной: «Так вот ты чем занимаешься?!». Кобзон, не оборачиваясь: «Неля, не мешай, я работаю».


    Сергей Станиславович Говорухин с сыном Станиславом

    — В актрис, занятых в ваших фильмах, на время съемок влюбляетесь?

    — В смысле, сплю ли я с ними?

    — Ну, и это тоже...

    — Нет, никогда, а влюбляюсь ли? Бывает, что да: вот сейчас у меня снималась девочка — 16-летняя Аглая Шиловская — я ее обожаю.

    — Почему с ней не спите, понятно...

    — Ну да (улыбается), а, скажем, в Светлане Ходченковой я просто души не чаял.

    — Утверждали, что она — ваша муза...

    — Правильно, так и было.

    — Хорошо, допустим, по вашим режиссерским убеждениям, с актрисой вступать в близкие отношения нельзя...

    — Почему? Наверное, можно, но у меня не получалось. Ни желания не было, ни повода, ни взаимного тяготения...

    — Неужели ни разу не влюбились в актрису в первую очередь как мужчина?

    — Не-не, у меня есть жена, которую я люблю, и хотя не всегда, может, по отношению к ней порядочно себя веду и недостаточно ее ценю, но она мой родной человек, и это совершенно бесспорно.

    — Ответ настоящего мужика...

    — Мы настолько одной пуповиной связаны...

    — Вы уже 45 лет вместе?

    — Да, представляешь?.. Естественно, взглянуть на сторону или куда-то еще я могу, но чтобы полюбить... Исключено!


    Со второй женой Галиной Говорухин познакомился на Одесской киностудии, где Галя с 17 лет работала в монтажном цехе

    Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».


    «...Я ее присмотрел еще в очереди к трапу самолета: скромная провинциалочка, одета бедновато, толстая книжка под мышкой, ни саквояжа, ни женской сумочки, но стать!.. Русые волосы, простое русское лицо, высокая белая шея с родинками у ключиц, крепкая грудь, бедра... Таких надо в кино снимать — нынешних «селедок» терпеть не могу...

    Я летел на Камчатку. Ученые предсказали извержение потухшего вулкана Толбачек, а мне были нужны как раз кадры извергающегося вулкана для нового фильма.

    В самолете места наши оказались с ней рядом. Едва погасло табло, я закурил сигарету. Стрельнула глазом в мою сторону. Держится отчужденно, уткнулась в книжку. Я вторую сигарету достал. «Позволите?». — «Курите уж...». — «А вы?». Посмотрела на меня внимательно. Неловкими пальцами вытянула сигарету из пачки. «Чем это вы так увлечены?». Захлопнула книжку, показала обложку. Станиславский, «Моя жизнь в искусстве». «О, тогда я все про вас знаю. Ездили поступать в театральное училище — так? Провалились...».

    Улыбка милая, простая. Осветила лицо и погасла — только в глазах еще дрожат отблески света. «Поступила. Правда, в другой институт. Педагогический имени Крупской». — «Вот те нате...». — «А что делать? Там все по блату. Папа — режиссер, мама — артистка, дядя — гардеробщик в театре: надо уж или гору талантов иметь, или «свою руку». — «А сами-то вы как про себя думаете? Есть у вас талант, нет?». — «Конечно же, есть, — посерьезнела она, — иначе не удумала бы в такую-то даль ехать. Я пою хорошо, на аккордеоне играю... Передразнивать кого хошь могу...». — «Тогда своего надо добиться — при чем здесь педагогика?». — «А я и добьюсь. Поучусь вот годик, присмотрюсь, куда и чего, обтреплюсь малость в столичной-то жизни, нахальства поднаберусь... Чего я в своем Усть-Камчатске-то видела?..».

    Я рассмеялся: ах, хороша девка! И ведь станет, рупь за 100 ставлю, что станет артисткой. «Чего смеетесь?» — спросила строго. «Да нет, я так, по-доброму. Ты, наверное, и в самом-то деле способная, тебя и сейчас можно снимать — без всяких институтов. Хороший типаж...». — «А неужели? Эта Теличкина-то ваша... Звезда! Господи, мямля! — в минуту три слова едва выдавит... А у тебя в кино нет знакомых?». — «Есть, почему же...». — «Свел бы. Помочь не помогут, дак хоть присоветуют чего...». — «Можно...».

    Она посмотрела вдруг подозрительно: «А не обманешь бедную девушку?». — «Тебя обманешь, — развеселился я. — Ты вон какая». — «Какая?». — «Рациональная, что ли...». — «Что своим умом живу? Рацио-то — ум по-латыни, так ли?». — «Ну, так...». — «Иначе-то пропадешь — если на дядю с тетей надеяться будешь. Я вот и на твой счет не обольщаюсь — чего тебе до меня, однако, и от помощи отказываться грех».


    Станислав Сергеевич и Галина Борисовна вместе уже 45 лет. «Естественно, взглянуть на сторону я еще могу, но чтобы полюбить? Исключено!»

    Неумело, очень уж осторожно потыкала сигаретой в пепельницу, развернулась ко мне, чуть приблизилась и очень доверительно произнесла: «У меня, знаешь, большой недостаток есть — все время на себя чужими глазами смотрю. Стою, к примеру, перед комиссией, басню читаю, а сама их глазами себя вижу: Господи, до чего же нескладная! Колени дрожат, руки плетьми, лицо в пятнах пунцовых, и одета не так, и стрижена — откуда же легкости, или вот как Станиславский пишет, раскрепощенности появиться? Или, скажем, с тобой... Ты ведь как думаешь: ага, девчонка из Усть-Камчатска, всю жизнь с медведями жила — чего с ней церемониться, и сразу на ты, а раз у тебя такой мой образ сложился, я уж его и играю. Ты мне «ты», и я тебе «ты»: и не хочу, а играю — и курю вот, и верчусь перед тобой...».

    Я смущенно закашлялся: «Что ж, раз уж так получилось, давай закрепим — не на вы же теперь переходить». — «Да нет, у меня не получится — это я так, в роль вошла. Вы вон какой... Взрослый». — «Ой! — обиделся я. — Скажите, пожалуйста! Сколько тебе?». — «19». — «А мне 40 — разница всего-то 21 год». — «Вон сколько! Пять пятилеток! Если каждую в четыре-то года...». — «Ну, погоди, с годами эта разница начнет уменьшаться: когда тебе будет 62, мне только 83...». Она засмеялась и протянула руку: «Люба».

    В Петропавловске мы расстались по-родственному, и пути наши разошлись. Ей добираться в свой Усть-Камчатск, а нам — в глубь полуострова, в страну вулканов. Ученые не ошиблись: произошло извержение, но взорвался не сам Толбачек — земная кора раздвинулась рядом с ним на совершенно ровной местности.

    Мы опоздали — погода, вертолеты... Словом, когда добрались, новый вулкан уже проснулся, уже был конус высотой метров 300, по склонам его текли огненные реки, каждые три-четыре секунды раздавался взрыв и десятки тонн расплавленной магмы вырывались на поверхность. Некоторые куски породы взлетают так высоко, что падают уже не на склоны конуса, а вокруг — как раз туда, где работают вулканологи. Тогда кто-то из ребят кричит: «Бомба!», и все поднимают голову вверх.

    Вот он летит прямо на тебя — тяжелый кусок раскаленной породы. Не двигайся, не беги, подожди еще хоть секунду — когда станет ясно, что бомба направление не изменит, сделай шаг-два в сторону, и она упадет рядом, подняв столб пепла.

    Прошло лет 20, и однажды в мой кабинет на «Мосфильме» врывается женщина. Красавица! — с крупными формами, с открытым русским лицом, с гладко убранной светло-русой прической. Легкой походкой приближается к моему столу, говоря на ходу: «Провинциальные артистки вам не нужны?». — «Нужны, — отвечаю. — Особенно с такой статью». — «Ну вот она я». — К сожалению, снимаю сейчас фильм, где одни мужики...». — «А помните, как мы с вами на Камчатку летели?». — «Люба, ты?».


    С Марком Рудинштейном на шахматном турнире.

    Мы расцеловались. «Ну где ты, что ты?». — «В столице. Правда, сибирской. Ведущая актриса, между прочим, заслуженная... Должны народную дать». — «Садись, рассказывай...».

    Актрисой она, конечно же, стала, не могла не стать. На следующий год поступила, причем в лучшее училище — в «Щуку», ну а дальше банальная история: крутая любовь на третьем курсе, ребенок... От курса отстала, кино прошло мимо, но диплом все-таки получила, вернулась в свой Усть-Камчатск. Два года там прослужила, ее отметили, пригласили в другой, более крупный театр, потом еще в один, еще крупнее... Двое детей, счастлива, муж, слава Богу, не артист...

    Она, безусловно, была замечательная актриса, я это чувствую — жаль только, кино ее не заметило.

    Я написал: была...

    Начал новую картину, вспомнил про Любу, звоню в театр. «А Любови Павловны больше нет». — «Что случилось?!». — «Автобус... Ехали на выездной спектакль... Грузовик на встречную полосу... Ей как раз только что народную дали...».

    Эх, Люба, Люба!..».

    — Говорят, ваша первая жена Юнона Карева была первой красавицей Казани...

    — Еще бы! Артистка русского драматического театра — молодая, яркая, обворожительная... Она и сейчас красавица, хотя ей 100 лет...

    — Вы же ее в «Место встречи изменить нельзя» сняли...

    — Ну да, она играла жену Груздева — персонажа Сергея Юрского. Кстати, снимал ее не я, а Высоцкий.

    — Как режиссер?

    — Да, он очень хотел и в этом попробовать, и я выделил ему три дня. Конечно, основные эпизоды не доверил бы ни за что, но вкус режиссуры Володя все-таки ощутил (потом он собирался снимать «Зеленый фургон» по Козачинскому). Я сказал: «Мне неудобно на съемочной площадке семейственность разводить, жену проталкивать, а ты вот давай, займись этим»...

    — С Каревой отношения вы сегодня поддерживаете?

    — Конечно — они у нас очень хорошие.

    — Ваш общий сын Сергей пережил трагедию — потерял в Чечне ногу. Как это получилось?

    — Снайпер выстрелил в движущийся грузовик. Целился в водителя, но промазал, а Сережа сидел рядом, и пуля попала ему в подколенную артерию.

    — Неужели нельзя было ногу спасти?

    — Нет — это же артерия подколенная! В таких случаях надо или немедленно на операционный стол к квалифицированным хирургам, или ампутировать ногу.

    — Чем Сергей сейчас занимается?

    — Пишет книжки.

    — Он состоялся как личность, как человек?

    — Он писатель. Недавно у него новая вышла книга, а кроме того, пошел по стопам отца: снял документальный фильм «Прокляты и забыты», получил за него «Нику», потом — картину о любви «Никто, кроме нас...», сейчас еще какую-то заканчивает...

    — Единственный сын — родной для вас человек?

    — Ну конечно.

    — Вы часто общаетесь?

    — Достаточно. И с внуками тоже.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  3. #13
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    — Внешне вы очень невозмутимы, и кажется, что вывести из себя вас не способно ничто, а в душе эмоциональные бури бушуют?

    — Ну почему же невозмутимый — и шапку могу оземь кидать, и ругаться, и злиться, и материться. По молодости позволял это себе часто, но сейчас все реже и реже, хотя вещей, которые в состоянии вывести, очень много.

    — Вы до сих пор любите шахматы?

    — И шахматы, и бильярд, и карты — три вида спорта, которые у меня остались.

    — С шахматными королями — чемпионами мира вам когда-нибудь приходилось сражаться?

    — Конечно, и очень часто.

    — Кто же кого? Как в анекдоте, помните: никто никого — в шахматы играли...

    — Кто кого — это понятно... В свое время, когда Марк Тайманов проиграл Фишеру четвертьфинальный матч претендентов на мировое первенство со счетом 0:6, грузины, помню, шутили: «О! С Фишером так-то и я мог бы сыграть». Вот и я с Фишером тоже мог бы сыграть 0:6.

    — Теоретически достичь каких-то вершин шахматных вы бы могли?

    — Нет, потому что прекрасно понимал: для этого нужно совершенно другое устройство мозгов, психики, и вообще это же спорт, наука, математика и искусство в одном флаконе. Увы, я шахматист не способный.

    — Я сейчас вспомнил Высоцкого: «Честь короны шахматной на карте...».

    — Эту песню мы вместе писали — в Доме творчества кинематографистов в Болшево...

    — Да вы что?

    — Ну как вместе... Жили в одной комнате, сочиняли сценарии... Однажды Володя меня попросил: «Слушай, расскажи мне про шахматы». Я понял: «О, сейчас будет о шахматах песня». У него спортивный цикл как раз шел...

    — Бокс, легкая атлетика...

    — Ну да... Начал его просвещать, что есть такие дебюты: каталонское начало, староиндийская защита, королевский гамбит, что слона любители называют офицером, ферзя — королевой...

    — ...ладью — турой...

    — Вдруг он меня оборвал: «Хватит». «Е-мое, — думаю, — и с таким багажом ты будешь писать песню о шахматах?». Когда «Честь шахматной короны» была готова, он ее мне прочел. Сказать, что я до икоты смеялся, не могу, потому что смешное показывать одному человеку нельзя, а потом мы поехали в Украину: я — в Одессу, а он — в Киев. В Киеве у него был концерт в каком-то научно-исследовательском институте, и там он впервые исполнил песню «Честь шахматной короны», так вот, я никогда не видел, чтобы зал так ржал. Девчонка одна выбежала: по проходу несется, а за ней просто капельки на полу остаются — вот до чего было смешно.

    — «Мы сыграли с Талем 10 партий — в преферанс, в очко и на бильярде...». В заключение хотел бы спросить вас: сегодня, оглядываясь назад (и есть же на что!), вы ощущаете, что жизнь удалась, или еще не все сказали?

    — Нет (разочарованно), жизнь не удалась.

    — Да?

    — Понимаешь, она у меня была долгая и счастливая, но ее можно было бы сделать куда насыщеннее. Я постоянно корю себя за то, что много времени попусту проболтался, проскучал, пробездельничал, и ладно бы занимался чем-то интересным, а так... Если бы я потратил это время на карты, шахматы или на роман какой-нибудь — потерянным бы его не считал, так ушло оно, словно вода в песок. Обидно! Тебе дали такую большую интересную жизнь, такую интересную профессию... Нет, утверждать, что отпущенное Богом на полную катушку использовал, увы, не могу.

    — Вы уже знаете, что же такое счастье?

    — Конечно! Вот я живу сверх положенного — это уже оно.

    — А кто знает норму?

    — Ну, веку человеческого, как написано в Библии, 70 лет отмерено, а что выше — то от крепости. Я все время считал себя слабым — у меня порок сердца врожденный, а оказалось, здоровенный тип. Еще и курю, пью, жру без меры... Все-все недостатки, какие у человека бывают, у меня есть, и при этом прекрасно себя чувствую.

    — Вот как, оказывается, можно порок сердца вылечить...

    — Наверное, да...

    Из книги Станислава Говорухина «Черная кошка».

    «У каждого свои секреты, общей формулы не выведешь. Я, например, могу напиться при трех условиях: если хороша выпивка, если вкусна закуска и если у меня хорошее настроение — тогда только чуть-чуть теряю контроль и равновесие. Помню, когда умерла мама, я решил на поминках напиться — утопить горе в вине. Ничего не получилось...

    Грузины, например, пьют за праздничным столом огромное количество вина — как правило, белого сухого: оно полегче, чем красное. Вот считайте: не меньше, чем 30 тостов, — значит, 30 полных стаканов вина: советских граненых граммов по 150. Ну, конечно, хитрят, не допивают, оставляя на дне граммов по 10... Можно отлучиться в туалет, пропустить пару тостов... Напиться за грузинским столом — позор, а если напьется тамада — позор неслыханный.

    Обедаем мы однажды в перерыве между съемками в какой-то столовой в Батуми. За соседний стол сел простенько одетый человек деревенского вида. Ему принесли стаканов 10 горячего какао, он достал из кожаной потертой сумки сверток в промасленной бумаге и развернул — там оказалось сливочное масло. С полкило примерно. Дальше он брал столовую ложку масла, размешивал его в стакане и выпивал — и так все 10 стаканов.

    У кого только я не спрашивал: что это было? Пока один грузин не объяснил: это был тамада — он готовился к вечернему застолью. Как я понял, он «смазывал» свое нутро, чтобы алкоголь не впитывался в стенки желудка и не попадал в кровь...

    Терпеть не могу пьяных — ни мужчин, ни женщин (особенно женщин: фу, какое отвратительное это зрелище!). Рассуждаю, как грузин: какой же ты мужчина, если можешь напиться до скотского состояния?

    Пить можно всем —

    Необходимо только

    Знать, где и с кем,

    За что, когда и сколько!

    — писал Расул Гамзатов.

    Никакие самые изысканные блюда не полезут в горло, если нет сотрапезника, человека, который поможет по достоинству оценить творение повара и поддержать разговор.

    Как-то в Думу зашел знакомый священник отец Иннокентий — правнук святого Иннокентия Аляскинского. Посидели с ним в думском буфете, а за соседним столом обедал в одиночестве Григорий Явлинский. Закончив ужин, встав из-за стола и проходя мимо Явлинского, отец Иннокентий поклонился ему и сказал: «Ангела-сотрапезника вам!».

    — Ну что ж, остается вам пожелать, чтобы картина «В стиле Jazz» была у вас не последней и даже не предпоследней, чтобы не раз еще могли вы сказать: «Это мой лучший фильм, а все, что до того было, — только разминка»...

    — Это (выпускает колечки дыма), увы, невозможно. Он кажется самым классным, когда только что снят, а потом другие появятся — еще лучше, удачнее.

    — Хочется, чтобы появились?

    — Думаю, все получится. Куда денемся, если будем живы?

    Киев — Москва — Киев
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  4. #14
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    25 апреля народному артисту СССР исполнилось 83 года



    Щегольский шейный платок, элегантная тросточка, прямая спина и бархатный голос, от которого до сих пор у поклонниц кругом идет голова и подгибаются ноги: таким сегодня предстает перед публикой народный артист СССР, лауреат двух Госпремий (Союза и России) и просто суперстар Юрий Яковлев. Не удивительно, что, несмотря на почтенный возраст, он все еще под прицелом вездесущих фотографов: стараниями шустрых папарацци мы в курсе едва ли не всех сердечных дел кумира — не только связанных с медициной, но и романтических (речь об очаровательной поклоннице вдвое моложе актера, с которой недавно он даже выходил в свет).

    Завораживающий голос Юрий унаследовал от папы-юриста, до университета успевшего отучиться два года в консерватории и поступить во МХАТ, упорство и аристократические манеры — от матери-медсестры, а об остальном позаботилась Фортуна, щедро одарив своего баловня безграничным талантом и неотразимой сексапильностью, которая не раз его выручала. Теперь уже трудно представить, что одного из самых блистательных вахтанговцев и к тому же секс-символа советского кинематографа в свое время не хотели принимать в Театральное училище имени Щукина: дескать, не видно в этом долговязом, несуразном юноше особых способностей.

    В отчаянии Яковлев брякнул, что его отца хвалил сам Станиславский, и услышал в ответ смех, но тут подхватилась с места загадочная и эксцентричная Цецилия Мансурова: «Ну как его можно не взять? Посмотрите, какие у него глаза!».

    Дмитрий ГОРДОН

    Выбор великой актрисы оказался, надо признать, безошибочным: за 60 с лишним лет Юрий Яковлев сыграл на сцене Театра имени Вахтангова около 70 ролей, снялся в таком же количестве фильмов (среди которых добрый десяток советских кинохитов) и при этом не знал ни одного провала. Мэтру подвластны все жанры — от трагедии до водевиля (хотя Юрий Васильевич убежден, что вызвать слезы ему проще, чем рассмешить), и, может, поэтому Яковлев называет себя актером без амплуа. Он терпеть не может слово «типаж», которое как бы узаконивает в актерском деле дилетантизм — профессионализм, считает, как раз и состоит в том, чтобы, перевоплощаясь, не цепляться мертвой хваткой за находки, принесшие раньше успех, не бояться тратить себя в искусстве.

    Не скупясь, Юрий Васильевич тратил себя и в жизни — близкие вспоминают, как, забыв о престиже и имени, озорничал он и хулиганил в любимом Доме творчества в Щелыкове: последний, как его называли, барин российской сцены, был неистощим на шутки и розыгрыши, дурачился в «детском хоре» ветеранов и ребячливостью превосходил своего младшего сына Антошу, а порой и вовсе надевал резиновые сапоги, ватник, брал палку, ведро и шел в лес по грибы!

    Разумеется, без подпитки любовью его романтичная натура чахла и засыхала, поэтому женщинами Яковлев увлекался часто, безоглядно и не просчитывая последствий. Он признавался со смехом: «В молодости я влюблялся и тут же женился, влюблялся — женился... С годами понял, что жениться не всегда обязательно, хотя, чего уж греха таить, перед красивыми девушками до сих пор устоять не могу». Не зря же, я думаю, в его роли престарелого Казановы, сыгранной в Театре Вахтангова, некоторые критики усмотрели явные биографические параллели...


    Мягкому, интеллигентски застенчивому Яковлеву претит изливать свою душу публично — не потому ли он все делает, чтобы его ассоциировали не с Казановой, а с Чеховым? Актер, который дотянулся до классика ростом (у обоих он 188 сантиметров, и Юрию Васильевичу посчастливилось даже примерить пиджак классика, оказавшийся ему впору), охотно рассказывает, что Антон Павлович вошел в его жизнь как незаменимый и единственный в своем роде друг, что ему стал особенно близок чеховский взгляд на жизнь — неотделимый от его же иронии и грустной усмешки.

    Уверен: это не очередная роль матерого лицедея — не случайно же Яковлев любит повторять вслед за Чеховым, что «можно лгать в любви, в политике, в медицине, но в искусстве обмануть нельзя», и свято этому правилу следует.

    — Юрий Васильевич, ваши герои: поручик Ржевский, Иван Васильевич, который меняет профессию, и особенно несостоявшийся Надин муж Ипполит — вскружили некогда голову всей огромной советской стране, поэтому не буду оригинален, если для начала просто признаюсь вам от чистого сердца в любви. Возможно, когда мужчина обращается с такими словами к мужчине, это выглядит как-то двусмысленно, но, поверьте, произношу их абсолютно без задней мысли — вы действительно один из моих самых любимых актеров...

    — (Растроганно). Спасибо на добром слове.

    — Недавно я с удивлением прочитал, что в юности вы работали в гараже посольства Соединенных Штатов Америки — заправляли машины...

    — Точно, причем если поначалу лишь заправлял, то со временем мне уже доверяли мелкий ремонт...


    Отец актера Василий Яковлев был юристом, хотя отучился два года в консерватории.

    — Как, если не секрет, вы там оказались?

    — Так получилось... Когда в 43-м мы вернулись из эвакуации в Москву, жили довольно бедно: на мамину зарплату (она была медсестрой) еле сводили концы с концами. У меня, вообразите, была начальная стадия дистрофии, мне пришлось даже на второй год в школе остаться — просто не было сил учиться. Не было, да — ни мозг, ни организм не работали, а тогда за учебу в старших классах нужно было еще платить... Из школы, короче, пришлось уйти, но, чтобы поступить в вечернюю — рабочей молодежи, — надо было трудоустроиться, а куда, кто меня в 16-17 лет возьмет?

    Слава Богу, какие-то нашлись знакомые, которые работали в «Бюробине» — бюро обслуживания иностранцев (так раньше «Интурист» назывался), и через эту компанию меня, поднатужась, определили в гараж при посольстве США на Спиридоновке — помощником к двум американским механикам. Ребята классные были — благодаря им я стал в технике разбираться, сел за руль и вожу до сих пор. В моем распоряжении был джип «виллис» — я к вечерней школе на нем подъезжал, катал друзей и подруг и, в общем, самым счастливым был человеком.

    — Наши органы вас завербовать не пытались, не требовали докладывать, что в гараже происходит?

    — Представьте себе, нет, хотя много раз замечал слежку — под моими окнами «топтуны» так называемые стояли.


    Мать Ольга Иванова работала медсестрой

    — Вы, насколько известно, в Московский институт международных отношений поступать собирались...

    — Да, по примеру старшего брата. Мне были интересны его разговоры с товарищами, учебники по истории дипломатии, праву, только МГИМО тогда еще не существовало — это был факультет международных отношений МГУ.

    — Что же заставило вас стать студентом Шукинского училища при Театре Вахтангова?

    — Поверите? Сам не знаю. Вдруг как-то дернуло, стукнуло по голове: «Ну что я там, в МГУ, буду делать?», и я понял: призвание мое — актерство. Это был спонтанный, абсолютно непредсказуемый внутренний толчок, сигнал свыше.

    — Во ВГИКе тем не менее вас забраковали.

    — «Некиногеничен» сказали, «особых способностей не заметно», но я не поверил, что безнадежен, и отнес документы в Щукинское...

    — Дальше почти детективная история — говорят, возглавлявший приемную комиссию или просто входивший в ее состав Этуш якобы вас огорошил: «Молодой человек, идите — вас ждут фабрики и заводы»...

    — (Смеется).

    — Беседуя с ним, я спросил: «Действительно ли вы Юрию Яковлеву так отказали?», на что он ответил: «Да ладно, это все байки, такого не помню»...


    Юра Яковлев, середина 40-х

    — Было дело, но вокруг этого столько уже накрутили... Авторство этой фразы не Этушу принадлежит — он Серафиму Германовну Бирман лишь процитировал, которая одного из абитуриентов во время чтения отрывков забраковала (подражает ее голосу): «Молодой человек, вас ждут заводы».

    — Этуш не разглядел в вас таланта?

    — Ну, это же лотерея...

    — Все-таки?

    — Разглядеть что-либо сложно, особенно после читки. Умение продекламировать стихотворение, басню или прозу ничего ровным счетом не значит — разве что человеческие качества какие-то можно почувствовать. Я вот одно время в состав приемной комиссии входил, так вот, отбор — это чистая интуиция, а то, что абитуриенты читают, вообще полная мура.

    — Слово «гениальный» я не люблю...

    — ...ой, терпеть его не могу! И еще одно не выношу — «звезда».


    С Фаиной Раневской в фильме «Легкая жизнь», 1964 год

    — Вот, а сейчас все ведь вокруг гениальные, звезды... С другой стороны, роль князя Мышкина, которую вы сыграли в пырьевском фильме «Идиот», иначе как гениальной работой назвать не могу — вы мое мнение разделяете?

    — Во-первых, удачная роль — заслуга не только актера, а во-вторых, раньше таких понятий, как «гениальный», «звезда», не было вовсе — ни во МХАТе, ни в Малом, ни в Театре Вахтангова... Актер мог быть хорошим или средним...

    — ...посредственным...

    — ...иногда — очень хорошим. Слово «плохой» произносить стеснялись, понимаете, а что касается «Идиота», то там предыстория сложная. Меня утвердили без проб, кстати: Пырьев...

    — ...сразу увидел в вас то, что искал?

    — Да, что-то Иван Александрович почувствовал, а чутье на актеров у него было зверское, потому что сам самородок. Он рассказывал мне, что, будучи директором «Мосфильма», смотрел по долгу службы пробы актеров на фильм «Сорок первый» (там, кроме пробы Олега Стриженова, была и моя) и обратил на меня внимание. Какое-то время спустя мне позвонили со студии и от его имени пригласили прийти, а уж как только вошел, — все! Мы лишь поговорили, ничего еще не снимали... Ну, фотопробу, потом кинопробу, естественно, сделали и довольно серьезную, но Пырьев уже все для себя решил. «Не надо мне никого другого, — воскликнул, — пробовать больше не буду!».


    Юрий Яковлев, Людмила Гурченко и Анатолий Папанов в картине Эльдара Рязанова «Человек ниоткуда», 1961 год

    — Вы понимали, однако, как и почему эта роль у вас получилась?

    — В какой-то степени, безусловно, хотя и не очень отдавал себе в этом отчет. Только потом, по прошествии многих лет, понял, что Пырьев разглядел во мне нечто такое, что ему самому, наверное, было близко. Сценарий ведь пролежал у него 10 лет — он откровенно признавался, что не снимал эту картину, потому что у него не было Мышкина...

    — 45 лет спустя в новой экранизации «Идиота», снятой режиссером Владимиром Бортко, князя Мышкина сыграл Евгений Миронов — вы этот фильм видели?

    — Разумеется, видел, но если вы хотите спросить, какая картина лучше...

    — ...конечно!..

    — ...на этот вопрос не отвечу. Ну, сами посудите: почти за полвека жизнь изменилась в корне, все сейчас совершенно другое — и эпоха, и менталитет, и актерская школа, поэтому ленты эти настолько разные, что сравнивать их невозможно.



    — Я представляю себе Пырьева — могущественного...

    — ...всемогущего...

    — ...на тот момент генерального директора «Мосфильма», от одного слова и взгляда которого зависело многое...

    — ...очень многое.

    — Характер у него был тяжелый?

    — Я бы сказал, сложный и требовательный. Он же из беспризорников, и отпечаток это на него наложило. Пырьев все всегда говорил напрямую, не стесняясь женщин, и выражений, если ему что-то не нравилось, не выбирая, а на съемочной площадке орал, матерясь, так, что стены тряслись и в страхе все по углам расползались. Единственным, на кого он ни разу не повысил голос, был князь Мышкин, то есть ваш покорный слуга...

    — Подчиненные, иными словами, видели в нем олицетворение руководящей и направляющей силы — грубой, безжалостной...

    — Если угодно, да.

    — А это правда, что однажды Пырьев упал перед вами на колени и пополз по полу, норовя поцеловать ваш ботинок? При этом якобы, глядя на вас снизу вверх, он по слогам произносил как заклинание: «Я тебя умоляю, снимайся у Рязанова!»...

    — Да, это правда, однако немножечко приукрашенная.


    Князь Мышкин в фильме Ивана Пырьева «Идиот», 1958 год

    — Ботинок не целовал?

    — Ботинок — это уже, так сказать, легенда, но на колени и вправду упал.

    — И пополз?

    — (Улыбается). Вот послушайте. Когда Рязанов предложил мне сниматься в картине «Человек ниоткуда» — была такая по сценарию Зорина...

    — ...подвергнутая впоследствии жуткой критике...

    — Да, хотя сейчас этот фильм все время показывают: там Папанов играл, Юрский, если вы помните... Я между тем отказывался: мне казалось, что роль проходная, да и в театре рвали на части — две премьеры у меня на носу были. В общем, мне позвонили и сообщили: «Вас ждет генеральный директор «Мосфильма», машина стоит у дверей театра».

    Естественно, предварительно там узнали, какой у меня график, когда свободное время... Короче говоря, привезли, поднялся я на второй этаж, вошел в кабинет — огромный, как холл. Где-то далеко в углу увидел маленькую сидящую за столом, к которому от двери вела красная ковровая дорожка, фигурку, и как только переступил порог, Иван Александрович бухнулся на колени и пополз ко мне со словами: «Умоляю, снимайся у Рязанова!».


    Лев Мышкин (Юрий Яковлев) и Настасья Филипповна (Юлия Борисова), «Идиот»

    — Потрясающе!

    — Ну вот и все...

    — Эльдар Рязанов сыграл в вашей киносудьбе огромную роль...

    — Понимаете, Пырьев очень к нему благоволил, а Иван Александрович был такой... Если уж невзлюбил кого-то, на этом человеке можно было ставить крест: он вычеркивал его не только из своего списка, но и из картотеки актерского отдела «Мосфильма», но если кто-то пришелся ему по душе, распластывался перед ним бесконечно.

    К Рязанову он был исключительно расположен и доверял ему в плане творческом, Пырьеву нравилось, как Эльдар работает, и он его — как сказать? — не продвигал, но всячески содействовал ему, помогал.

    — В 64-м году на экраны вышел прекрасный фильм Рязанова «Гусарская баллада», где вы сыграли поручика Ржевского, и это как раз тот случай, когда кинообраз становится народным, а имя нарицательным...


    Шурочка Азарова, она же корнет Азаров (Лариса Голубкина), и поручик Ржевский (Юрий Яковлев) в «Гусарской балладе» Эльдара Рязанова

    — Да (смеется), столько анекдотов о нем! Как о Чапаеве...

    — Все эти годы редкое застолье без них обходится, а вы вот много о поручике Ржевском знаете анекдотов?

    — Вообще-то, количество их огромное, но я уже эти байки не запоминаю. Кстати, пару лет назад в Павлограде Днепропетровской области поручику поставили памятник (он якобы служил в Павлоградском гусарском полку)...

    — Думаю, что можно много говорить о Рязанове, Данелии, других советских кинорежиссерах, снимавших комедии, но особняком в этом перечне стоит Леонид Гайдай — он действительно лучший советский комедиограф?

    — Знаете, я ведь снимался у всех троих, а у Рязанова даже в нескольких картинах — в трех или четырех, если память не изменяет... У них очень разная творческая манера, не повторяющийся ни в чем режиссерский почерк, у каждого свой подход, свое знание актеров, умение.

    — Прогресс, как известно, все-таки существует, все вперед движется...


    «Гусарская баллада», 1962 год

    — ...а как иначе?

    — ...и режиссеры, казалось бы, становятся изощреннее, профессиональнее, а смотришь сегодня «Иван Васильевич меняет профессию» и понимаешь: комедия на века. У вас такое ощущение есть?

    — Это, в общем-то, культовая картина, знаковая, и это не я так ее назвал, а зрители, пресса.

    — Сложно было играть две роли одновременно?

    — Непросто — сначала надо было найти ключик. Я исходил из того, что это два совершенно разных, диаметрально противоположных характера. Царь Иван Грозный должен быть величавым, статным — хотя о нем тоже легенды разные ходят. Споры идут исторические, литературные, искусствоведческие — какие угодно — о том, что на самом деле Иван Грозный из себя представлял и что такое его маска...

    — ...и зачем он убивает своего сына, да?

    — Для меня, например, это разные вещи, и когда я искал этот ключик, перед глазами стоял Николай Черкасов в фильме Эйзенштейна «Иван Грозный», потому что созданный им образ полностью соответствовал моим представлениям об этом неоднозначном, естественно, персонаже. Как ни крути, я хотел позаимствовать у Николая Константиновича какие-то черты, чтобы показать царственность моего героя, при этом не забывая, что сценарий-то комедийный. Значит, во что бы то ни стало требовалось какие-то юморные находить краски... Мой Грозный, я понял, должен быть не только царствен, но еще и смешон, потому что юмор Булгакова, чья пьеса в основу этого фильма легла, воистину бесподобный...


    По легенде, Владимир Этуш, входивший в приемную комиссию Щукинского училища, сказал абитуриенту Яковлеву: «Молодой человек, вас ждут заводы...»

    — ...многослойный...

    — Да, а что касается Ивана Васильевича Бунши, то тут требовались абсолютно иные краски: совсем ничего героического. Самый обыкновенный управдом — неотличимый от тех жэковских работников, с которыми мы сталкиваемся каждый день. Разумеется, я пытался придать ему какие-то комедийные черты: он шепелявит, изъясняется скороговоркой — у таких людей мыслишка вперед убегает, вот они и стараются побыстрее, пока не ускользнула, ее высказать. Нужно было показать, что Бунша похож на Ивана Грозного только внешне, а в остальном — абсолютно другой.

    — Кто, если не секрет, фразы придумал, которые стали крылатыми: «Царь. Очень приятно, царь», «Требую продолжения банкета!»?

    — Мы оба — я и Леонид Иович Гайдай, впрочем, и группа вся подключалась. Мы очень много импровизировали, потому что такая возможность была. Знаете, когда погружаешься в атмосферу съемок, появляется какая-то абсолютнейшая свобода, раскрепощенность, и можно не играть роль в строго предписанных рамках, не произносить текст по заранее утвержденному сценарию, а дать волю фантазии. Куда же без импровизации? Я из «Принцессы Турандот» родом, а там все на этом стоит.

    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  5. #15
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    — У комедии «Иван Васильевич меняет профессию» счастливая судьба, но ей и не снилась та фантастическая народная любовь, которая выпала на долю «Иронии судьбы, или С легким паром!». 36 лет, из года в год, под салат «оливье» русскоязычные зрители смотрят его в новогоднюю ночь едва ли не на всех телеканалах во всех уголках планеты, а это правда, что на роль Ипполита сначала был утвержден Басилашвили?

    — Правда.

    — Почему же он так и не снялся?

    — Семейные неприятности помешали — умер отец. Театр его, БДТ знаменитый, был тогда на гастролях, Олега и там заменили...

    — Почему Ипполит — человек вроде бы отталкивающий, малоприятный — пользуется в народе такой популярностью?

    — Да нет, почему же отталкивающий? Конечно, характер у него, так сказать...

    — ...не сахар...

    — ...немножко ортодоксальный, холодноватый...

    — Не ваш?

    — Не-е-ет (смеется) — такой образ нужно было сыграть...


    Иван Васильевич Бунша и Иван Васильевич Грозный в комедии Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию».

    — Ну а сами вы внутреннее его состояние понимали, вам было ясно, почему он поступает так, а не иначе?

    — Естественно — это же так просто.

    — Сегодня, когда «Иронию судьбы» показывают по телевизору, вы ее смотрите?

    — Какие-то куски... Иногда...

    — Какой эпизод вам больше всего нравится?

    — Каждый раз по-разному, да и нравится, наверное, не совсем точное слово. Тот, с которым как-то сроднился (все-таки за столько лет к этой картине можно уже привыкнуть), где удалось, скажем так, попасть в яблочко.

    — Спустя годы вы сыграли в «Иронии судьбы. Продолжение» — не жалеете об этом теперь, не думаете, что надо было отказаться?

    — Дело в том, Дмитрий, что я этот фильм так и не посмотрел... Неделю мы провели в Праге — снимать там было дешевле, и на мониторе только несколько дублей мне показали. Это был не смонтированный, сырой материал, а уже готовую картину целиком увидеть так и не удосужился.

    — Хорошо быть, мне кажется, Савелием Крамаровым: определенный образ есть, маска, и используешь это на всю катушку...


    Юрий Яковлев и Наталья Крачковская, «Иван Васильевич меняет профессию», 1973 год

    — Ну!

    — Гораздо сложнее то князем Мышкиным быть, то Ипполитом — нужна многогранность и нужно откуда-то изнутри абсолютно разные эмоции доставать...

    — Да, это верно, к тому же по складу характера я лицедей и люблю, чтобы люди, которых изображаю, были разными. Не то чтобы специально задавался такой целью, но мне хотелось как можно дальше в характерных ролях уйти от себя. Играть самого себя всегда скучно — гораздо увлекательнее влезть в шкуру человека, который на тебя не похож. Новый характер — это всегда интересно, хотя проникнуться им до конца невозможно: думать о руках приходится, о походке...

    — ...о выгодном ракурсе...

    — Нет, а вот это для меня никакого значения не имеет. Я вообще каким угодно боком могу повернуться — это не моя проблема, а оператора.

    — В советском кинематографе были признанные мастера закадрового текста: Копелян, Гердт, Лановой, но мало кто знает, что в фильмах «Берегись автомобиля» и «Старики-разбойники» дикторский текст читал... Юрий Яковлев...


    Андрей Мягков, Юрий Яковлев и Барбара Брыльска в «Иронии судьбы, или С легким паром!», 1975 год

    — Ой, сколько я на своем веку прочитал, — Бог ты мой! — и не только закадровый текст. Я ведь множество документальных картин озвучил, к тому же в течение 50 лет — с самого начала моей творческой жизни! — буквально не вылезал с радио. Всю классику записал, все самое лучшее!

    — Настоящие актеры, говорят, сумасшедшие — вы с этим согласны?

    — Конечно же, мы больные, абсолютно, признаюсь вам, ненормальные.

    — В чем это выражается?

    — Во всем. Это аномалия, разумеется, хотя описать все симптомы ее не берусь. Актерство — зараза: достаточно подышать пылью закулисья — и это уже навсегда. У меня, если честно, были моменты, когда я и вправду сходил с ума, — ночью, к примеру, откуда-то из левой пятки приходило решение той или иной сцены. Мозги были набекрень — подчинены только творчеству, тому, какую роль я играю сегодня, завтра, послезавтра. Сколько раз я ловил себя на том, что иду по улице и вдруг замечаю, что прохожие на меня все время оглядываются. Оказывается, я повторял текст, более того — уже играл, репетировал, и заканчивалось это, как правило, тем, что какой-то мужик оборачивался и говорил: «Больной, что ли? Чокнутый?».

    — А еще на артиста Яковлева похож!

    — Ну да (смеется).

    — Для многих актеров заплакать на сцене или перед камерой не составляет труда, но вы, насколько я знаю, не из их числа...

    — Да, некоторым это ничего не стоит: раз — и брызнули слезы фонтаном, а мне вызвать их было всегда очень трудно.


    Барбара Брыльска, Валентина Талызина, Андрей Мягков и Юрий Яковлев на съемках фильма Тимура Бекмамбетова «Ирония судьбы. Продолжение», 2007 год

    — Говорят, чтобы вас спровоцировать, ваш педагог сильнодействующее применял средство...

    — В Щукинском у нас преподавал сын великого Москвина Владимир Иванович. Ой, гениальный педагог — вот тут слово «гениальный» уместно.

    — Чтобы слезу вышибить, он крыл вас матом?

    — Да.

    — И вы от его нецензурной брани плакали?

    — Вовсе не от матерщины, нет, просто это оскорбительно было. Я очень самолюбив, а это большой удар по амбициям.

    — Ну а то, что по той же причине Пырьев велел вашему партнеру бить что есть сил вас по лицу, — байки?

    — Нет, это правда, хотя даже после этого слез как таковых не было, реакция на пощечину оказалась бесслезной. Ну, вы наверняка это видели...


    Юрий Яковлев с коллегами во время гастролей Театра имени Вахтангова в Венеции, 1962 год

    Вообще, рассказать, как добиваешься какого-то состояния, необходимого результата, невозможно... Журналисты, да и зрители, часто спрашивают: «Как удалось вам сыграть эту роль?», однако это если не глупый, то неуместный вопрос. С таким же успехом можно допытываться: «Как удалось вам написать ту или иную картину?», но художник ее просто увидел. Помню, у Соловьева-Седого поинтересовались: «А как вы песню «Подмосковные вечера» сочинили?». Это даже по телевидению еще в советское время показывали.

    — Ну, Соловьев-Седой явно перед этим принял немножко...

    — Наверное, он был даже любителем пропустить рюмку-другую, но дело не в этом. Суть в том, что на вопрос: «Как «Подмосковные вечера» появились?» — композитор ответил: «Я их услышал», а для этого никакого не нужно допинга, никаких сверхусилий. Замысел здесь (показывает на голову).

    — Вы вот обмолвились, как шли иногда по улице и текст повторяли, а я слышал, что однажды напрочь забыли роль и пришлось даже «скорую» вызывать...


    Пацаки (Евгений Леонов и Юрий Яковлев) на планете Плюк в культовой картине Георгия Данелии Кин-дза-дза», 1986 год

    — Это было такое стрессовое состояние... Тот случай — единственный в моей жизни: я играл Чехова в спектакле «Насмешливое мое счастье»...

    — ...по пьесе Малюгина, в основу которой легла переписка Антона Павловича и Лики Мизиновой...

    — Не только — там письма и Горького, и брата Чехова Александра, и сестры Марьи Павловны, и Ольги Леонардовны Книппер. Огромное количество текста — страниц примерно 90, то есть выходишь на сцену с первой репликой и уходишь с последней. С текстом у меня всегда было трудно, а тут такое обилие его нужно было запомнить, и перед премьерой, когда предстоял генеральный прогон с публикой, я вдруг подумал, что сейчас мне предстоит эту махину осилить. Только на минуточку это представил, и... мне стало плохо: распух и не помещался во рту язык, я не мог произнести ни слова.

    Спектакль отменили, но «скорую помощь» не вызывали — я просто отлежался. «Ну, все, — сказал себе, — карьера моя закончена, я больше никогда не смогу выйти на сцену». Испуг перед обилием текста, который нужно произнести, был страшный, а на следующий день шел спектакль «Живой труп».

    — Тоже текста немало...

    — Я Виктора Каренина там играл — работа серьезная, и если бы не заставил себя перед зрителем появиться, меня ожидал полный крах, пришлось бы оставить профессию. Схватился за спинку кресла, просто впился в нее и был весь мокрый, но все-таки страх преодолел и вышел, и сыграл, и понял: могу...

    — Вы в моем восприятии очень несоветский человек...


    С Михаилом Ульяновым.

    — ...абсолютно (смеется)...

    — ...и увидев фильм «Судьба», где вы сыграли роль секретаря обкома, я подумал: «Господи, как же пришлось Юрию Васильевичу на горло себе наступить»...

    — Тем не менее мне было интересно, понимаете? Есть люди, близкие мне по духу, по характеру, по происхождению, по ментальности — да по чему угодно, и такого рода разных ролей у меня было много, а вот секретаря обкома, которого предложил мне Евгений Матвеев, играть не приходилось, и я сразу же согласился. Было любопытно: а что это такое?

    — Согласились и не прогадали, потому что за этот фильм Государственную премию СССР получили...

    — Да вот, представьте себе. Вообще-то, роли подобного плана были прерогативой Ульянова, Лаврова, а тут вдруг я, что совершенно не вписывалось в традиции. Матвеев, мне кажется, хотел очеловечить героя (улыбается).

    — С советской властью особенно вы не дружили, в партию не вступали, а пополнить ее ряды вам предлагали?

    — И довольно настойчиво.

    — Дескать, такой актер и не член КПСС до сих пор — нонсенс какой-то...

    — Да, но я сказал: «Ни славы, ни успеха это мне не прибавит — зачем же формально, только по обязанности в партии состоять? Да и вряд ли усилю своей скромной персоной ее ряды и добавлю ей общественного признания».

    — Говоря это, вы сыграли еще одну роль, правда?

    — Наверное (улыбается).

    Киев — Москва — Киев
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  6. #16
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию



    Людмила ГРАБЕНКО

    Человек энциклопедических знаний, кандидат юридических и доктор исторических наук, литературовед и переводчик, театровед и критик, бессменный автор и ведущий проекта «Серебряный шар», главный редактор радио «Культура»... Последний из могикан уходящей эпохи.

    Виталий Яковлевич щедро делился своими познаниями со всеми, не подстраиваясь под вкусы и потребности толпы, при этом у него был феноменальный дар — рассказывать о высоком интеллигентным и одновременно простым языком, что делало его книги и программы интересными для совершенно разных людей.

    В мае прошлого года он отпраздновал 80-летний юбилей — тогда еще никто, кроме самого Вульфа и нескольких близких ему людей, не знал о его смертельной болезни.

    Сегодня о Виталии Яковлевиче вспоминает его соавтор — журналистка и писательница Серафима Чеботарь.

    — Серафима, вы ведь познакомились с Виталием Яковлевичем еще в детстве?

    — Он до последних своих дней дружил с моим отцом — Александром Мирчевичем Чеботарем. Они и работали вместе — писали, переводили. Для меня Виталий Яковлевич был очень близким, домашним и родным. Впервые мы встретились, когда мне было три года, — согласно семейной легенде, это случилось на спектакле «Синяя птица» во МХАТе.

    — Вас не подавляли его энциклопедические познания?

    — Виталий Яковлевич всегда общался на равных со мной, а позже и с моими детьми, когда те подросли. Он и сам во многом оставался ребенком — немного эгоистичным, временами обидчивым, но отходчивым, как все дети, любопытным и жадным до новых впечатлений.

    Обожал путешествовать — бывать в тех местах, о которых раньше только слышал или читал. Когда я еще училась в школе, мы летом на машине много ездили по стране, часто бывали на Кавказе. И куда бы ни приезжали, обязательно осматривали все местные достопримечательности. Когда у Вульфа появилась возможность ездить за границу, он старался наверстать упущенное. И жалел только, что его мама не дожила до этого.

    Помню, как Виталий Яковлевич с моим папой, впервые попав в Париж, потом жаловались, что каждый вечер у них в буквальном смысле слова отваливались ноги. Поскольку им было жаль тратить деньги на метро, они ходили по городу пешком. Не удивительно, что, придя в гостиницу, падали на постель и засыпали как убитые. А утром просыпались и снова шли гулять до вечера.

    Ему была присуща жадность ко всему новому. Точно так же взахлеб Вульф читал, смотрел новые спектакли. Ему не терпелось узнать то, чего он еще не знал.


    Виталий Вульф с Серафимой Чеботарь.

    — При этом семья Виталия Вульфа, если не ошибаюсь, была далека от мира прекрасного?

    — Ну почему? Его отец был очень известным в Баку адвокатом, мать, учительница русского языка, окончила филологический факультет Бакинского университета, училась у Всеволода Иванова. Это была очень интеллигентная семья, причем не в первом поколении. Виталий Яковлевич часто и не без удовольствия вспоминал, как родня его баловала и как ему это мешало. Воспитанием дитяти занимались многочисленные няни, бонны и гувернантки. Отец очень не хотел отдавать сына в школу, поэтому в первый класс тот попал только в четвертой четверти.

    Вокруг него постоянно вились незамужние и бездетные тетушки, которые считали, что у ребенка слабое здоровье, поэтому ему нужно не учиться, а ездить на курорты, дышать морским воздухом и есть виноград.

    Даже когда Виталий уже учился на юридическом факультете МГУ, родственники давали деньги начальнику поезда и шеф-повару вагона-ресторана, чтобы за юношей следили и вовремя кормили.

    Вульф получил блестящее образование — был очень начитанным, хорошо играл на фортепиано, знал несколько иностранных языков. И конечно же, в этой семье часто ходили в театр — обязательно смотрели все премьеры бакинских театров и гастрольные спектакли. Когда в конце 40-х-начале 50-х Виталий Яковлевич переехал в Москву, он продолжал вести такой же образ жизни: ходил по театрам, пропадал в библиотеках, общался с интересными людьми.

    — Какой спектакль произвел на Вульфа настолько сильное впечатление, что он решил оставить юриспруденцию и посвятить свою жизнь театру?

    — Видимо, впечатления накапливались постепенно, пока однажды их количество не перешло в качество. Виталий Яковлевич рассказывал, как впервые увидел свою любимую актрису Марию Ивановну Бабанову в спектакле «Таня». Вульф почему-то решил, что пьеса посвящена Зое Космодемьянской, которая, оказавшись в немецком плену, назвалась Таней.

    К его удивлению, на сцену вышла немолодая женщина (Бабанова в то время была уже далеко не Таней) и начала что-то рассказывать. Он был в полном недоумении, но уже к концу первого акта Мария Ивановна настолько очаровала его, что Вульф забыл не только о том, сколько ей лет, но и о том, где находится. Эту актрису Виталий Яковлевич обожал до конца своих дней. По его мнению, сравниться с ней могли только Ангелина Степанова и Алла Тарасова.

    — Насколько важно для него было любить тех, о ком он рассказывал?

    — О людях, которые по какой-то причине были ему не симпатичны, Вульф не писал и передач не делал. Бывали случаи, когда человек ему нравился, но программа не получалась, потому что не было, как он говорил, личной драмы, а значит, и рассказывать не о чем. Иногда симпатия возникала у него задолго до съемок, иногда — в процессе сбора материалов. Виталий Яковлевич считал: чтобы зритель полюбил того, о ком ты рассказываешь, нужно самому его полюбить. Когда Вульф готовил передачу, мог разговаривать только о своем герое, и без преувеличения можно сказать: он жил этим.

    — Чем Вульф занимался помимо радио— и телевизионных проектов?

    — Он был настоящим трудоголиком. Все время что-то писал (на его счету 12 книг), переводил (многие пьесы Юджина О'Нила, Эдварда Олби, Теннесси Уильямса, Сомерсета Моэма идут на сценах наших театров в его переводе), постоянно связывался с заграницей, откуда ему присылали новые пьесы. Прочитывал огромное количество литературы — книги, современную критику, английские и американские газеты. Ходил в Институт международного рабочего движения, хотя что он там делал, для меня так и осталось загадкой.

    — Одна из сильных сторон Вульфа как искусствоведа и критика — умение поймать суть вещей...

    — С одной стороны, это врожденный талант, с другой — этим умением он обязан своей, хоть и недолгой, юридической практике. В этом смысле адвокатское прошлое Виталию Яковлевичу очень помогало.

    — У театральных критиков хорошим тоном считается витиеватость изложения, а Виталий Яковлевич писал и говорил подчеркнуто просто...

    — То, что он делал, предназначалось не для узкого круга специалистов, а было рассчитано на широкую аудиторию. Не случайно в последние годы его неизменно узнавали везде, где бы он ни появлялся, и ему это было очень приятно. А с театральной элитой мог поговорить и за кулисами, хотя тоже употреблял простые слова и выражения. Еще и мне постоянно говорил: «Не закручивай фразу, тебя никто не поймет».

    — Поразительно, но Виталию Яковлевичу удавалось, даже упоминая о нелицеприятных моментах в жизни звезд, не скатываться в желтизну...

    — Самые простые, обыденные вещи можно подать как что-то непристойное: «Как, он выпил чаю?!». А можно о преступлении сказать так, что становится понятно: другого выхода у человека просто не было, в сложившейся ситуации он поступил очень достойно. Виталий Яковлевич не только любил и уважал своих героев, но и хорошо понимал смысл их поступков. Он почти во всем их оправдывал, не мог простить им лишь одного — адюльтера. Мне же, наоборот, казалось, что измена — дело житейское, и это единственная тема, на которую мы с ним часто спорили.

    — Вы согласны с тем, что женские портреты у него получались лучше?

    — Думаю, его как мужчину женская природа и красота влекла, интриговала больше. Он легче влюблялся в актрис и ярче эту любовь выражал, хотя мужские портреты у него получались ничуть не хуже.

    У него было много друзей среди актеров и режиссеров. Обожал Аллу Демидову, Олега Ефремова, когда тот еще был жив. Очень любил Николая Цискаридзе. Дружил почти со всем театром «Современник» (постоянно там пропадал, был членом художественного совета) и прежде всего с Галиной Волчек. Из «Маяковки» — с Даниилом Спиваковским и Сергеем Арцибашевым.

    — Из вашего перечня видно, что в отличие от многих мужчин Виталий Яковлевич не боялся умных женщин...

    — Он преклонялся перед ними, а возможно, — в хорошем смысле слова — коллекционировал. Старался с ними сдружиться, чтобы иметь возможность почаще общаться.

    — По словам Виталия Вульфа, к нему все пришло слишком поздно — и известность, и деньги...

    — Большая часть его жизни прошла в маленькой квартирке в Волковом переулке, которую Виталий Яковлевич когда-то получил благодаря «Современнику». Она считалась двухкомнатной, но в одной комнате помещались только кровать и тумбочка, а в другой — письменный стол, рояль, когда-то стоявший в квартире его родителей, и два стула. Еще у Вульфа был потасканный «жигуленок», на котором мы везде ездили. Он очень скромно жил, поэтому блаженствовал, когда в последние годы его благосостояние значительно улучшилось. Хотя ни загородной резиденции, ни машин экстра-класса, которые ему приписывала желтая пресса, у него и в помине не было.

    — Мне приходилось читать только о квартире, дизайнером которой была вдова Влада Листьева Альбина Назимова.

    — Он очень гордился тем, что его жилище оформляла именно Альбина, и рассказывал об этом в каждом своем интервью. Но со временем Виталию Яковлевичу перестало хватать места для двух вещей — одежды и книг. И то и другое он приобретал в огромных количествах, привозил из каждой зарубежной поездки.

    — Принято считать, что Виталий Яковлевич одевался в классическом стиле английского джентльмена...

    — В классический английский стиль, по-моему, не вписываются ярко-голубые пиджаки и рубашки, которые ему очень шли. Скорее, возникают ассоциации с американским профессором, преподающим в колледже. Виталий Яковлевич не скрывал своей любви к красивым вещам и иронично называл себя шмоточником. Он в этом смысле был удивительным человеком — над собственными слабостями смеялся первым и делал это громче всех.

    — А какие у него еще были слабости?

    — Был совершенно неприспособлен в быту. Максимум, что мог, — это вскипятить чайник и разогреть еду в микроволновке. Все остальное делали за него домработницы. Он, кстати, не только не умел ничего делать по дому, но и не хотел этому учиться.

    — Почему Вульф был одинок?

    — Он не очень любил распространяться на эту тему. Знаю, что был женат один раз и недолго. Иногда говорил, что развод был тяжелым, иногда — что расстались легко и остались друзьями. В подробности меня не посвящал. Виталий Яковлевич привык жить один, чувствовал себя комфортно, вообще был волком-одиночкой и в свой замкнутый мир не хотел никого пускать. Возможно, влюбленность в великих актрис, о которых он писал, заменяла ему все остальное...

    — Известие о смерти Виталия Вульфа стало для многих неожиданностью.

    — Только близкие знали, что он давно и серьезно болен. Виталий Яковлевич до последнего дня старался, чтобы слухи о его недуге не просочились в прессу и на телевидение. На мой взгляд, только мужественный человек мог, понимая, что дни его сочтены, никому этого не показывать.

    Он боролся до конца: пробовал различные методы лечения, строил планы, был полон жизни и энергии. Последние выпуски «Моего серебряного шара» снимал, превозмогая страшные боли. На телевидение приезжал из больницы: все записывал и вечером возвращался обратно.

    — Что теперь будет с программой?

    — Об этом надо спросить у канала «Россия», на котором она выходит. Отснято более 200 передач, может, какое-то время будут повторять старые впуски, а что дальше — не знаю.

    — Разве не было бы логично, если бы этим проектом занялись вы?

    — Во-первых, мне пока никто этого не предлагал. А во-вторых, мне не хотелось бы оказаться плохой пародией или дурной копией Вульфа. Буду продолжать то, чем мы с ним все время занимались, — писать. У нас осталось огромное количество материалов — например, целый архив, посвященный русской театральной эмиграции, и множество нереализованных идей.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  7. #17
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    В январе исполнилось 100 лет со дня рождения культового советского актера Николая Крючкова.



    Людмила ГРАБЕНКО

    Судьба одного из самых обаятельных и ярких актеров советского кино довольно точно отражает эпоху, в которой он жил. Николай Крючков родился в знаменитом московском районе Красная Пресня, окончил ФЗУ, работал на Трехгорной мануфактуре, актерскому мастерству учился в студии при Театре рабочей молодежи, на сцене дебютировал в спектакле «1905 год», в кино — в картинах Бориса Барнета «Окраина» и «У самого синего моря».

    А вот фильмы, сделавшие его знаменитым, — «Трактористы», «Небесный тихоход», «Свинарка и пастух», «Парень из нашего города» — реальным отражением эпохи не назовешь. Скорее, продуктом идеологии, плоским и назидательным, как агитплакат.

    Тем не менее даже в этих лентах герои Крючкова были настолько органичными и обаятельными, что их просто нельзя было не полюбить. Наверное, поэтому и в период хрущевской оттепели, и после артист, подобно многим кинозвездам сталинской поры, без работы не остался.

    Участие Крючкова по-прежнему украшало любой фильм — так появились генерал в «Балладе о солдате», старый слуга в «Гусарской балладе», купец-самодур Неуедов в «Женитьбе Бальзаминова», дядя Коля в «Осеннем марафоне». Да что там говорить, Николай Афанасьевич мог очеловечить даже такой персонаж, как начальник управления торговли в комедии Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу!».

    Режиссер Геннадий Полока, друживший с Крючковым, пригласил его на одну из главных ролей в свою картину «Капроновые сети», которой суждено было сыграть особую роль в судьбе актера.

    — Геннадий Иванович, вы сначала подружились, а потом заманили Николая Афанасьевича в «Капроновые сети» или наоборот?

    — Познакомились мы с ним где-то за полгода до начала съемок, а все это время я встречал его в коридорах «Мосфильма». У него, когда-то более чем востребованного актера, был творческий простой, и из-за этого он находился в состоянии какой-то растерянности, я бы даже сказал, прострации.


    С Борисом Андреевым в «Tрактористах», 1939 год

    — Его не снимали по каким-то идеологическим соображениям?

    — Нет, все было проще: как и многие артисты, он довольно долго играл молодых героев, и наступил момент, когда нужно было переходить к другой возрастной категории. А ролей «благородных отцов» не так уж много, чаще всего сценарии пишут на актеров молодых или среднего возраста. Роль в нашей картине — принципиальный майор милиции Иван Захарович — стала для Крючкова промежуточной: у его героя был поздний ребенок, мальчик семи лет, для которого этот человек являлся одновременно и отцом, и дедом. Специально для Крючкова я написал хорошие диалоги и понимал, что работа может получиться очень интересной. Кроме того, я хотел, чтобы он у меня снимался еще по одной причине.

    Дело в том, что «Капроновые сети» были моей первой картиной на «Мосфильме», руководство которого решило подстраховаться, пристегнув ко мне соавтора — Левана Шенгелия. С великолепным художником, работавшим с такими великими мастерами, как Ромм, Швейцер, Птушко, мы в личной жизни находились в прекрасных отношениях, но творчески оказались совершенно несовместимыми. Мне свойствен юмор, причем непроизвольный, он лезет из всех щелей даже тогда, когда я этого не хочу. Шенгелия же как режиссер был, скорее, творцом трагического плана, да еще и с художественным уклоном.


    С Мариной Ладыниной в фильме «Свинарка и пастух», 1941 год

    — Сложно работать в такой ситуации!

    — Поэтому каждый из нас заручился поддержкой других членов творческой группы. Опорой Шенгелия был оператор Константин Петриченко, а меня поддерживал Юрий Томин, автор повести, по которой снимали картину, и актеры — прежде всего Крючков.

    — Почему именно его вы выбрали в качестве союзника?

    — При знакомстве с Николаем Афанасьевичем я был потрясен его человеческим обаянием. Да и характер у него был золотой. Например, великий артист Борис Бабочкин обладал характером адски тяжелым и подозрительным — ему все время казалось, что окружающие против него что-то замышляют. Он выбирал человека, которому доверял, и относился к нему трепетно и внимательно. Сам избранный был этому не рад, потому что все остальные начинали его ненавидеть. Результатом становилась напряженная ситуация за кулисами или на съемочной площадке. Крючков — совсем другое дело. Уже одним своим появлением он разряжал любую напряженную обстановку.


    «Небесный тихоход», 1945 год

    Просто общаться с ним было великой радостью, а уж дружить — ни с чем не сравнимым наслаждением. У нас там вообще собралась замечательная компания — Леонид Харитонов, Павел Луспекаев, в которого Крючков влюбился с первого взгляда. При первой же возможности, вместо того чтобы отдыхать, Коля обязательно приходил на съемки сцен, где был занят Луспекаев, — в перерывах они могли разговаривать часами. Крючков очень хвалил Луспекаева. У него вообще была черта, свойственная всем большим, я бы даже сказал, великим актерам, — восторгаться другими, хорошо чувствовать чужой талант. Это происходит оттого, что они знают себе цену, поэтому у них нет чувства зависти или творческой ревности. Наверное, за это Крючкова любили все без исключения, в актерской среде у него не было врагов, а это редкий случай.

    Как-то так получалось, что все вертелось вокруг него. Снимали мы в Каневе, на берегу Днепра, в заводях, а жили в гостинице рядом с памятником Шевченко. Крючков часто уезжал — выступал на концертах, к тому же в то время его пригласили еще в две картины, одной из которых была знаменитая «Гусарская баллада». И вот когда он возвращался, то давал нам знать, что уже находится на вокзале или в аэропорту в Киеве. В группе тотчас выбирался наблюдатель, который должен был следить, когда силуэт Николая Афанасьевича появится на горизонте.


    Алексей Баталов, Сергей Лукьянов и Николай Крючков в картине «Дело Румянцева», 1955 год

    — Он что же, из Киева пешком шел?!

    — Приезжал он, конечно, на такси, но любил примерно за километр до съемочной площадки выйти из машины и прогуляться. Он медленно шел к нам, а мы уже встречали его — съемочная группа и просто зеваки, выстроившись по обе стороны дороги, шумно аплодировали и кричали — у нас это называлось «явление Крюка народу».



    Крюком его любя звали наши рабочие. И он эту роль небожителя очень талантливо играл. А какие он нам в благодарность за нашу любовь устраивал праздники! Из поездок он привозил заработанные деньги. Казалось бы, надо жить на них. Нет, он в ресторане накрывал столы в честь какого-нибудь смешного праздника — например, Дня строителя. Приглашал всех, включая технических работников и разнорабочих из местного населения. Посиделки превращались в радостное времяпровождение, когда все смеялись, шутили, а Луспекаев и Харитонов еще и пели. Когда Николаю Афанасьевичу снова надо было уезжать, мы устраивали проводы — «отъезд Крюка».

    — То есть популярность у Крючкова и в 60-х была сумасшедшей?

    — В этом смысле жизнь у него была, с одной стороны, прекрасная, а с другой — чудовищная. Например, он был заядлым рыбаком. На лодке заплывал на середину Днепра, где в заповеднике водились громадные — метровые! — щуки, и там закидывал удочку. Так вот, в какое бы время он ни выплыл, будь то поздний вечер или раннее утро, на берегу, казалось, стоял весь Канев.

    За тем, как знаменитый актер удит рыбу, люди могли наблюдать часами. Конечно, получать удовольствие от процесса в такой ситуации было просто невозможно. Казалось бы, в тех местах снимался Шукшин, незадолго до нас там побывала съемочная группа «Андрея Рублева», но таким народным обожанием и благоговением, какое вызывал у людей Николай Афанасьевич, не мог больше похвастаться ни один актер. Это была воплощенная народная любовь! Доходило до смешного — он просто не мог уединиться. Если хотел попить воды (специально для него доставали дефицитную в то время хорошую минералку), вокруг собиралась толпа человек в 20 — посмотреть.

    — Многих звезд такое поведение зрителей раздражает.

    — Только не Крючкова! Он никогда не огрызался, подобно многим современным актерам, — понимал, что таков его удел, значит, надо стараться соответствовать образу кумира. Я видел, как усталые, расстроенные какими-то своими неприятностями люди, увидев его, расцветали на глазах. Он был солнцем, и в ореол его лучей попадали не только простые зрители, но и большое начальство.


    С первой женой Марией Пастуховой

    Помню, несколько эпизодов мы должны были снимать в Черновцах, но нас не пустили на какой-то секретный объект на железной дороге. Решить вопрос мог секретарь обкома партии, к которому пошла целая делегация — директор картины, мы с Шенгелия и, конечно же, Крючков.

    Пришли мы, и не успел тот секретарь открыть рот, как Николай Афанасьевич тут же начал рассказывать ему какие-то киношные истории. Прошел час, два — Крючков продолжал говорить. Мы в это время подсунули секретарю нужную нам бумагу, которую он подмахнул, не глядя. Затем начальство скомандовало в селектор: «Несите обед!», который нам накрыли прямо на стол для заседаний. После обеда Николай Афанасьевич спохватился: «Ну, мы, наверное, пойдем. И так у вас много времени отняли». — «Нет, что вы!» — сказал секретарь, и Крючков продолжал рассказывать. И только ближе к концу рабочего дня мы наконец-то ушли из начальственного кабинета, оставив слегка ошалевшего от общения со знаменитым актером секретаря обкома партии.

    — С негативной оценкой своей работы партийным начальством Крючков никогда не сталкивался?


    Со второй супругой Аллой Парфаньяк.

    — Даже если такое было, он находил возможность оправдать партийных функционеров. Коля вообще никогда не говорил о людях плохо. И из прошлого вспоминал только хорошее. Сейчас вот Пырьева по телевизору все кроют почем зря: никто не говорит о том, что он снял много хороших картин и создал такую махину, как «Мосфильм», зато с удовольствием смакуют его хамство, резкость и несдержанность.

    У меня с Пырьевым тоже связана интересная история. Вначале, когда мы с ним познакомились, он назвал меня вторым Эйзенштейном и сказал: «Позвони мне завтра, у меня есть для тебя фильм». Я позвонил, и он послал меня матом: «Что ты мне звонишь, когда я занят?!». Но спустя неделю мы встретились с ним в коридоре «Мосфильма», и он искренне удивился: «Почему ты мне не позвонил?». Думаю, у Николая Афанасьевича с Пырьевым тоже были разные ситуации, но он всегда говорил: «Что вы, это был праздник!». У Пырьева была совершенно сумасшедшая жизнь, к нему неприменимы мерки обычного человека, но чтобы это понять, нужно обладать крупностью характера, свойственной, например, Крючкову.

    — А кого из коллег-актеров Николай Афанасьевич чаще всего вспоминал?

    — Конечно же, своих друзей — Бориса Андреева и Петра Алейникова, они долгое время были неразлучны, за что их даже прозвали «святой троицей». Причем не только рассказывал об известных людях, но и очень похоже показывал их. С не меньшим теплом он говорил и об актерах, с которыми мало играл, но о которых сохранил очень хорошие, добрые воспоминания.

    Например, об Иване Ивановиче Коваль-Самборском, сыгравшем в первой версии «Сорок первого». У этого актера была трагическая судьба: в 1927 году он уехал в Германию, а когда, спасаясь от фашизма, вернулся в Советский Союз, его репрессировали и сослали в Среднюю Азию. Но даже вспоминая о таких трагических моментах, Крючков никогда не осуждал власть. Он до конца своих дней сохранил восторженное отношение к действительности, хотя у него была непростая судьба и трагическая личная жизнь.

    — Насколько я знаю, во время съемок вашей картины Николай Крючков был одинок...

    — Да, третья жена Крючкова, известная спортсменка Зоя Кочановская, погибла у него на глазах — перебегала улицу, и ее сбила машина.

    Случилось это в Ленинграде, и он сам вез гроб с ее телом в Москву. До этого у него были две жены-актрисы, одна из них — Алла Парфаньяк, с которой он вместе снимался в фильме «Небесный тихоход». После развода с Крючковым Алла вышла замуж за Михаила Ульянова.


    С четвертой женой Лидией Николаевной

    Во время съемок «Капроновых сетей» Николай Афанасьевич жил в маленькой квартирке со старушкой-нянькой и сильно тосковал.

    — Но именно на этих съемках личная жизнь артиста неожиданно наладилась...

    — Да, он встретил Лиду, которая работала у нас помощником режиссера, так называемой «хлопушкой». Познакомившись с Лидой, Коля как-то сразу привязался к ней. Несмотря на то что она была замужем за морским офицером (я его потом видел — молодой, красивый парень), у них тут же, прямо на съемочной площадке, завязался роман, причем необычный — семейный, потому что Крючков одинаково сильно полюбил и Лиду, и ее дочь, которую она взяла с собой на съемки.

    Лидия тоже как-то сразу начала заботиться о Николае. Он уже тогда был нездоров, и она его всячески опекала — следила, чтобы он не переутомлялся, вовремя ел и отдыхал. Она была не столько возлюбленной, сколько помощницей. Мы тогда не знали, что это серьезное чувство, более того, что это последняя и самая сильная любовь артиста. С Лидой он прожил душа в душу 32 года — до самой смерти.

    — Как вы думаете, чем она его привлекла?

    — Трудно сказать... На его прежних жен Лида абсолютно не походила — простая женщина из простой семьи. На фоне красивой и яркой Аллы Парфаньяк она бы потерялась, но, видимо, в тот момент ему нужна была именно такая женщина. Он устал от страстей, которые переживал с Аллой, и одиночества, которое постигло его после смерти Зои. Ему хотелось тепла и покоя, и Лида все это ему дала. И он платил ей той же монетой.


    «Горожане», 1975 год

    Дочь Лиды вырастил, как свою. Продолжал переживать за нее даже тогда, когда она вышла замуж. Ее мужем стал известный хоккеист с удивительно тяжелым характером, из-за которого все время попадал в неприятные ситуации: то его из сборной выгоняют, то на соревнования не берут... Николай Афанасьевич волновался за него так, будто это его любимый сын. Прихожу как-то, смотрю, он чуть не плачет. «Что случилось?» — спрашиваю. «Да вот, — говорит, — у зятя опять неприятности».

    — Вы нарисовали такой портрет в розовых тонах, что поневоле хочется спросить: а недостатки у Николая Афанасьевича были?

    — Он был вспыльчивый. Иногда мог вспыхнуть и из-за себя самого, если по какой-то причине был собой недоволен. Но больше всего его раздражало неуважительное отношение актеров к своему делу.

    Помню, у нас были заняты эпизодники, кстати, с киевской студии, их фамилии я не буду вам сейчас называть. Оба — актеры с положением, но работы на киностудии не было, поэтому они согласились у нас сыграть маленькие роли научных сотрудников, но при этом все время давали понять, что делают нам большое одолжение. Крючкова это ужасно возмущало, хоть он в этой сцене и не был занят.

    Однажды Коля все-таки не выдержал и, как я его ни удерживал, подошел к ним и сказал: «Да кто вы такие по сравнению со мной?! Почему так себя ведете?!». Конечно, это запрещенный прием, и сам он потом себя за эти слова корил, но больше у нас с этими актерами проблем не было. Николай Афанасьевич ненавидел чванство, пренебрежительное отношение к людям и работе. В нем самом никакой звездности не было ни капли.

    — Помните, когда видели Николая Афанасьевича в последний раз?

    — Чаще всего мне вспоминается, как ему вручали какую-то премию за личный вклад в искусство кино, хотя она, скорее всего, и не была последней. Он уже сильно болел, но его все-таки привезли в Кремль и усадили в первый ряд. Меня это возмутило: зачем издеваться над пожилым человеком, когда можно приехать к нему домой и тихо, без помпы вручить награду? Но когда я подошел к нему, чтобы поздороваться, и увидел его сияющее лицо, понял, что ошибался. Крючков был настоящим актером, а актеров лечит работа и внимание зрителей, поэтому каждое появление на публике для него было праздником.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  8. #18
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию


    Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

    20 лет назад знаменитый тележурналист в знак протеста против закручивания гаек покинул Гостелерадио СССР. Сегодня Владимир Владимирович является лицом Первого российского государственного телеканала
    Король и совесть российского телевидения Владимир Познер ныне лицо Первого государственного телеканала, и трудно поверить, что в Соединенных Штатах, благодаря довольно частому появлению его, тогда синеглазого красавца-брюнета с нью-йоркским произношением, в программах Теда Копполы, он приобрел известность гораздо раньше, чем в России. Еще сложнее представить, что впервые перед советскими телезрителями Владимир Владимирович появился лишь в 52 года — до этого был в СССР «персоной нон кадра». Выход на телеэкраны ему был закрыт из-за необычной биографии, «неблагозвучной» с точки зрения отечественных идеологов фамилии и категорического нежелания сотрудничать с известными органами.

    Знаменитым в Союзе Познера сделал сенсационный телемост «Ленинград — Сиэтл», проведенный им совместно с Филом Донахью в перестроечном 85-м. Эта вошедшая в анналы трансляция произвела тогда эффект разорвавшейся бомбы — впервые не на кухне, а открыто, в телестудии, советские люди говорили о вторжении в Афганистан и антисемитизме, диссидентах и сбитом южнокорейском «боинге». В ту пору телевидение переживало золотой век: никогда — ни до, ни после — такой массовой и благодарной аудитории у него не было, но, схлынув, волна безудержной гласности и плюрализма мнений слизнула и большинство имен, вынесенных ею на гребень.

    Владимир Познер — едва ли не последний из могикан, кто остался в строю и не растерял за минувшие четверть века авторитета, и пусть программа его нынче задвинута телевизионным начальством в нерейтинговое полуночное время, сохранив взыскательную аудиторию, жертвой повальной дебилизации ТВ она не пала. Думаю, обычных составляющих, как-то: интеллект, харизма, обаяние и приятный тембр ведущего — для подобного долгожительства мало — недостаточно даже уверенности зрителей, что журналист честен и справедлив, не уподобляется флюгеру и не навязывает им свое мнение. Чтобы так преданно служить профессии, нужен еще сугубо личный мотив, и у Владимира Познера, похоже, он есть...

    Владимир Владимирович не скрывает, что очень долго не мог простить своего отца за то, что тот настоял в 1952-м на переезде семьи из Европы в СССР, за железный занавес, и до конца жизни так и не признал, что совершил ошибку. Кстати, каяться Познер умеет — во всяком случае, никто из его коллег фразу: «Я служил неправому делу» так часто, что это уже стало фольклором: «Лучше Познер, чем никогда», не повторяет.

    Никита Сергеевич Хрущев, при котором журналистская карьера Владимира Владимировича и началась, со свойственной ему прямотой называл журналистов подручными партии, и Познер признает, что изрядно на подхвате у КПСС потрудился. Писал пропагандистские статьи, которые появлялись в разных странах за подписями местных журналистов, вещал на английском языке на радио «Голос Москвы» (правда, за океаном его политические комментарии мало кто слышал, потому что у американцев практически не было коротковолновых радиоприемников)... То, что он не врал, а говорил полуправду, смягчающим обстоятельством телеведущий отнюдь не считает, зато выбор между устроенностью, благополучием и журналистской порядочностью сделал намного раньше прочих — когда советские войска вошли в Афганистан. В 1979-м в интервью агентству «Ассошиэйтед Пресс» он заявил, что эта война славы Советскому Союзу не принесет (публично ее осудили только два человека — он и Андрей Сахаров), и о неприятностях, которые тогда обрушились на его голову, коллеги вспоминают до сих пор с содроганием.

    Свою позицию Владимир Владимирович подтвердил и в Москве, когда в апреле 1991-го в знак протеста против закручивания гаек покинул Гостелерадио СССР, и через несколько лет в Соединенных Штатах, где на пару с Филом Донахью вел программу. Перед ежегодным возобновлением контракта президент кабельного канала «СNBС» пригласил ведущих в свой кабинет и принялся объяснять им, что они впредь говорить могут, а чего нет, но друзья его не дослушали: встали, ушли и больше не возвращались.

    Мой собеседник талантлив во всем: он не только блестящий теле-, но и радиоведущий, а еще полиглот, автор прекрасных фильмов и книг. Отметив 70-летний юбилей, Познер снова всех удивил: в третий раз женился и начал серьезно, с преподавателем, изучать итальянский язык. У него трое внуков и, того и гляди, появится правнук — конечно же, такой человек мог бы найти себя и за пределами журналистики, в которой уже собрал три американских премии «Эмми» и столько же «ТЭФИ», но Владимир Владимирович даже мысли об этом не допускает.

    Познер и сам не знает, в какой момент его 76-летней жизни судьба была к нему наиболее благосклонна — когда позволила появиться на свет 1 апреля 1934 года в Париже и быть крещенным в знаменитом Нотр-Дам де Пари, когда уберегла от сталинских репрессий или когда дала уникальный шанс реабилитироваться в собственных глазах. Пока счет ничейный: 25 лет он отдал советской пропаганде и столько же — настоящей, серьезной, правдивой журналистике, но впереди еще новый раунд и, даст Бог, не один...

    Дмитрий ГОРДОН


    С матерью Жеральдин Люттен, Париж, 1934 год

    — Не скрою, Владимир Владимирович: рад вас приветствовать и наяву увидеть умные, ироничные глаза, в которые уже столько лет вглядываюсь по телевидению — сначала советскому, а затем и российскому. С большим удовольствием смотрю по воскресеньям вашу программу на Первом...

    — ...спасибо...

    — ...считаю вас гуру и одним из людей, благодаря которым демократия в России еще хоть немножко возможна. Итак, ваша мать Жеральдин Люттен — француженка, отец — сын русских эмигрантов, еврей, поэтому в ваших жилах течет поровну французской и еврейской крови. Эта смесь в вас бурлила или взаимодействие двух национальностей, двух культур проходило достаточно спокойно?

    — А почему (смеется) в прошедшем времени? — я еще жив.

    — Еще, значит, бурлит?

    — Ну, конечно.

    — Кем же вы больше себя ощущаете?

    — Безусловно, французом.

    — Даже живя в России?

    — (Смеется). В России я чувствую себя французом особенно.

    — Вас помотало по свету: Франция, Соединенные Штаты, Советский Союз — где вам жилось легче?

    — Вопрос не в легче, а в том, где ты себя чувствуешь дома, — это такая тонкая вещь, неуловимая. Она причем не политическим устройством определяется, а сотнями мелочей: тем, как люди ходят, общаются, улыбаются, жестикулируют, что едят и какую музыку слушают. Это, иными словами, миллион подробностей, на которые не обращаешь внимания, пока они есть, а когда их почему-либо лишаешься, вдруг понимаешь, что утратил дом, так вот, для меня дом — это Франция.

    — Вы родились в Париже, а в конце 52-го года семья перебралась...

    — ...в СССР.

    — Не самое, честно говоря, лучшее время для переезда...



    — Пожалуй, одно из самых плохих. Нам повезло, что через два с небольшим месяца умер Сталин — иначе, думаю, все бы сложилось трагически.

    — О том, что последовали за родителями, не сожалели?

    — Одно время я твердо решил, что уеду назад, — сильно скучал по Америке, но это не было связано с политикой, потому что отец воспитал меня в очень просоветском, просоциалистическом духе.

    — Он был марксистом?

    — Не знаю, как это назвать, но был убежденным сторонником Советского Союза, и, как потом я узнал... В общем, отец сотрудничал с советской разведкой, многим рисковал и делал это из сугубо патриотических соображений: кадровым агентом не был, никаких денег за переданную информацию не получал. Ну что вам сказать?

    — Так уж случилось...

    — Да, совершенно верно.

    — Обычно, когда кто-либо из родителей играет в шпионские игры, его связи, контакты впоследствии переходят к детям. К вам «оттуда» не приходили, не приглашали работать?

    — Мне очень настойчиво предлагали поступить в разведшколу.

    — Да? В Советском Союзе?

    — Разумеется, а потом представители КГБ на меня сильно давили, склоняли к сотрудничеству. Я отказывался, и это одна из причин, по которой очень долго, более 30 лет, был невыездным — органы таким образом решили меня наказать.

    — Нескромный вопрос: почему в те годы, когда для многих это было честью, вы от сотрудничества с разведкой отказывались?

    — Видите ли, о чести представления у меня другие — мне такого рода занятие никогда не казалось достойным (не говоря уж о том, что по характеру я не разведчик и хорошо это понимал). Вообще, такая работа меня не прельщала, а стучать на своих товарищей по университету и подавно было немыслимо, так что я никогда не считал разведчиков, вернее, гэбистов, героями, нет!



    — Вы окончили биолого-почвенный факультет МГУ по специальности физиология человека...

    — Да, тогда это был биолого-почвенный факультет, а позже он разделился на биологический и почвенный.

    — Что познание человеческой физиологии дало вам в дальнейшем?

    — Очень много — естественно-научное образование, представление о том, как устроены и человек, и животный мир, кругозор расширяет значительно. Нисколько не жалею о том, что окончил именно биофак, хотя где-то к концу третьего курса понимал, что ученого из меня не будет, — не те мозги. Мог уйти, но не стал этого делать, и очень рад, что на полпути не отступил.

    — После университета Самуил Яковлевич Маршак, на стихах которого воспитывалось не одно поколение советских детей, пригласил вас стать его литературным секретарем...

    — Было такое, да.

    — За какие такие заслуги признанный мэтр остановил выбор именно на вас?

    — Это таинственная на самом деле история... Где-то к четвертому курсу я увлекся переводами английской поэзии на русский язык, причем поэзии определенной — елизаветинского времени, то есть первой четверти ХVII века. Окончив биофак, я продолжал этим заниматься как хобби, а зарабатывал переводами медицинскими и биологическими, научными.

    — Так и Маршак же, помнится, Бернса переводил?

    — Не только Бернса — много кого. Конечно, об этом я знал, и каким-то загадочным образом (до сих пор не в курсе, как, от кого) мои черновики попали к нему. Короче, в один прекрасный день (он действительно был прекрасным!) у меня дома раздался телефонный звонок и скрипучий женский голос спросил, Владимир ли Владимирович у телефона. «Да», — я ответил. «Меня зовут Розалия Ивановна, я звоню по просьбе Самуила Яковлевича Маршака — он бы хотел с вами встретиться».

    — Розалия — да еще и Ивановна...

    — Она (экономка классика) была рижской немкой: во время войны, если бы не Маршак, ее могли расстрелять, — он спас ей жизнь. Для меня это было как... ну, если бы Бог меня пригласил. Пришел я к нему и услышал: «У вас есть определенные способности, но вы совершенно не владеете техникой перевода». Самуил Яковлевич предложил мне взаимовыгодный обмен: я становлюсь его литературным секретарем, а он иногда будет обсуждать мои вопросы со мной.


    Телемост «Ленинград — Сиэтл» (1985)

    Литературный секретарь, правда, сказано громко: на самом деле я был писарем — просто отвечал на множество писем, приходивших к нему из разных стран, поскольку мог это делать на нескольких языках. Впрочем, внакладе я не остался. Во-первых, Маршак часто читал мне свои новые переводы — Самуилу Яковлевичу было очень важно услышать то, что он написал, а не только глазами увидеть текст, а во-вторых, смотрел мои переводы и какие-то вещи подсказывал. В конце концов, наступил день, когда я от него услышал: «Вот эти вещи можете смело печатать».

    — Маршак, на ваш взгляд, крупной был личностью, мощное влияние на вас оказал?

    — Мощное — не то слово: благодаря Самуилу Яковлевичу я совершенно заново постиг русскую литературу, вообще литературный труд, не говоря уж о том, что к нему приходили совсем еще молодые Евтушенко, Ахмадулина, Вознесенский. Они читали ему свои стихи, и мне было позволено сидеть тихо в углу и слушать, а кроме того, он очень дружил с Твардовским. Именно там, у Маршака, впервые была прочитана поэма Александра Трифоновича «За далью — даль», и опять-таки мне было позволено слушать, так что благодаря Самуилу Яковлевичу я невероятно много узнал. Вообще, личность это была необыкновенная, я бы сказал, выдающаяся — все-таки он знал Толстого...

    — Какая прямая связь — от Толстого да к вам, а Маршак — связующая как бы ниточка...

    — (Смущенно). Так получилось...

    — Вы, я читал, сожалеете, что лучшие годы потратили на пропаганду Советского Союза...

    — Да, так и есть.

    — В чем же она, эта пропаганда, в вашей интерпретации заключалась?

    — Понимаете, я работал в учреждениях, созданных с определенной целью, а именно — пропагандировать, то есть показывать Советский Союз с наилучшей, разумеется, стороны. Сначала это было Агентство печати «Новости», затем — журнал Soviet Life, который издавался в обмен на журнал «Америка», потом журнал «Спутник» — единственное успешное коммерческое советское издание, продававшееся за рубежом. Позднее я уже оказался на Иновещании Гостелерадио СССР (опять-таки рассчитанном «на туда»), а задача пропаганды очень простая — показывать только и главным образом позитив, убеждать читателя, слушателя или зрителя в том, что все обстоит именно так и не иначе. Естественно, это была или ложь, или полуложь, которая, в общем-то, хуже лжи...


    С Михаилом Горбачевым.

    — Вы понимали это?

    — Не сразу. Осознавал, что далеко не так все прекрасно, как нам хотелось бы, но отдавал также отчет себе в том, что это происходило не в лаборатории, а в реальной стране с очень сложной, драматической, а подчас и трагической историей. Поэтому какие-то вещи я принимал и даже оправдывал: мол, чего же ты хочешь? — иначе и быть не может. Долгое время я все-таки был убежденным сторонником советской власти, и мое разочарование в ней (то, что я называю прощанием с иллюзиями) происходило очень медленно — я этому внутренне сопротивлялся, потому что, если во что-то ты веришь, всячески этой вере пытаешься найти оправдание.

    Первым тяжелым ударом стал для меня 68-й год, Пражская весна, но я все равно находил этому оправдание, дескать, Запад на самом деле нисколько не жалеет о том, что Советский Союз и страны Варшавского договора вошли в Прагу, напротив — он рад этому вторжению как доказательству того, что социализм с человеческим лицом невозможен. Постепенно мне пришлось признаться себе, что защищать это больше я не могу, что я потерял веру, — в конце концов, вышел из партии (гораздо раньше многих других!) и ушел с телевидения.

    — Интересно, а у вас не было в те времена какого-то раздвоения личности, вы не были сами себе ненавистны?

    - (Грустно). Порой да, был... Когда мой отец с мамой второй раз отправились работать в Германию, в нашу квартиру въехал ваш однофамилец Иосиф Давыдович Гордон: это был близкий друг моего отца по Франции, вернувшийся в Советский Союз в 36-м году (нашел когда возвращаться!). Иосиф Давыдович женился на Нине Павловне, а в 37-м, как английского шпиона, его посадили и дали ему 25 лет. Вышел он по реабилитации, и совершенно случайно они с папой столкнулись, ну а поскольку Гордону с женой негде было жить вообще, отец предложил нашу квартиру: мол, последишь заодно за молодым человеком. Благодаря Иосифу Давыдовичу я подробно узнал о сталинских лагерях...

    — Он все вам рассказывал?

    — Да, причем упорно звал меня Генрихом. Я спросил, почему. «Понимаете, — объяснил он, — когда я жил в Париже, случайно натолкнулся на учебник русского языка для французов, и там есть такой диалог: «Здравствуйте. Как поживаете?» — говорит один персонаж, а второй отвечает: «Благодарю вас, Генрих. Я здоров». Иосиф Давыдович грустно улыбнулся: «Всегда мечтал, чтоб какой-нибудь Генрих спросил меня, как я поживаю, а я так мог бы ответить, но, поскольку этого не случилось, Генрихом будете вы».

    «Генрих, — произнес он однажды, — не дай Бог, чтобы когда-нибудь случилось так, что вы утром встанете, пойдете в ванную комнату побриться и почистить зубы, и вам захочется плюнуть в свое отражение». До этого не дошло, но моменты были очень тяжелые, поэтому и утверждаю, что лучшие свои годы, свою молодость отдал неправому делу, и оправдания типа: «Я этого сначала не понимал» и так далее мало кого должны волновать. Факт тот, что я это делал, о чем сожалею.


    С Хиллари Клинтон.

    Все это сыграло в моей дальнейшей жизни определенную роль, потому что, если бы я не прошел через, прямо скажу, страдания, вряд ли бы вышел на то, на чем сегодня стою. В результате я принял твердое решение никогда не быть членом какой-либо партии, не служить, не работать ни на какое государство, ни на какое правительство, а быть журналистом, то есть всегда помнить, что у меня есть обязательства (или долг, или ответственность) перед аудиторией, и говорить правду. Разумеется, как всякий человек, я могу заблуждаться, но одно дело — ты заблуждаешься, а другое — сознательно лжешь: это разные вещи.

    — «На мой взгляд, — вы заметили, — российские времена почти всегда оставались темными, тяжелыми и страшными, и туда мне совсем не хочется. Даже в русских народных сказках не нахожу близких себе персонажей: единственный человек, перед которым преклоняюсь, — Пушкин, однако он, извините, не русский»...

    — Ну, так и есть!

    — Нынешнюю Россию при этом вы охарактеризовали так: «Это все еще советская Россия»...

    — Конечно.

    — Что сегодня с этой огромной и малоуправляемой, судя по всему, страной происходит, почему так трудно в ней приживается демократия (если вообще приживается)?

    — Думаю, что все-таки приживается, а трудно потому, что на то есть много причин. С одной стороны, почему я страну называю советской? Потому что люди, которые ею в разных местах и на разных уровнях руководят, в подавляющем большинстве рождены в Советском Союзе...

    — ...и советским обладают менталитетом...

    — Да, уж такие они есть, и отрубить свой хвост никому из них не удается.

    — А хочется?

    — Может, кому-то и невтерпеж — например, у Бориса Николаевича Ельцина, которого я хорошо знал, такое желание было. У меня было с ним замечательное интервью, и я спросил: «Борис Николаевич, а вы демократ?». — «Нет, — он сказал, — как я могу быть демократом? Вы же знаете, в какой стране я родился и вырос, знаете, членом какой партии я являлся... Надеюсь, что, общаясь с демократически ориентированными людьми, научусь этому, но, конечно, я не демократ». Это был умный и честный ответ, и он в отличие от многих измениться хотел. Это с одной стороны, а с другой — есть страна с огромной историей, в которой нигде и никогда не просматривалась демократия, поэтому и полагаю, что потребуется два-три поколения, чтобы она возникла. Сегодня то тут, то там какие-то зачатки ее просматриваются, но утверждать, что Россия — демократическое государство, на мой взгляд, нельзя.

    — Тем не менее тот факт, что вы (единственный, увы, ведущий на Первом канале) имеете сегодня прямой эфир, свидетельствует о том, что все-таки что-то, где-то, робко...

    — Да (улыбается), именно так, как вы говорите. Естественно, я в привилегированном нахожусь положении — по нескольким причинам.

    — По каким?

    — Во-первых, у меня три гражданства: Соединенных Штатов, Франции и России.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  9. #19
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    — Гражданин мира фактически...

    — Ну, я имею в виду аспект юридический, и в любой момент могу сказать (делает воздушный поцелуй): «Бай-бай!», и до свидания. Это дает мне определенную независимость, а кроме того, за годы работы и в России, и в США я все-таки довольно много заработал. Не олигарх, как вы понимаете, но достаточно обеспечен, чтобы не бояться потерять работу. Я знаю: что бы со мной ни случилось, мои близкие будут в порядке — это тоже дает возможность быть независимым.

    — Что очень важно!

    — Конечно. В отличие от людей, с которыми вместе работаю, я не являюсь штатным работником Первого канала, и никто, будь он хоть президент, на ковер меня вызвать не может. Все они отдают отчет, что этот номер со мной не пройдет. У меня нет страха — это им ясно, как и то, что я не разрушитель. У меня нет желания всем показать кукиш, у меня совершенно другая цель — работой своей я хочу заставить зрителя думать. Думать!

    — Благородная цель...

    — А никакой другой не имею. Я же не оппозиционер, готовый на все, чтобы насолить власти, мне это не интересно, что понимают и Медведев, и Путин. С Путиным, кстати, я дважды встречался и говорил по часу: он в курсе, что я не согласен со многими вещами, происходящими сегодня в России, и в значительной степени с его политикой, но это совсем другое.

    — Он с уважением относится к тому, что вы не приемлете его линию?

    — Да. (После паузы). Да. Я не кричу про «кровавый режим» — это бред, которым иные занимаются люди... Повторяю: у меня нет никакого желания разрушать, наоборот, хочется создавать, однако, естественно, они всегда настороженно смотрят на то, что я делаю на телевидении, особенно на мои порой чересчур острые «прощалки», хотя при этом меня не трогают.

    — Вы говорите: «У меня нет страха»...

    — ...нет, подтверждаю...

    — ...а в одном из интервью как-то признались: «В последний раз я испытал профессиональный страх в день путча, но я преодолел его и с тех пор не боюсь». Ну и вторая цитата: «Вернулся страх, понимаете — тот генетический страх, который давно-давно живет в людях советских и который на какое-то время исчез»...

    — Это правда — противоречия тут нет.

    — Страх, значит, вернулся?

    — Конечно, и хотя у меня его нет, на генетическом уровне он присутствует. Отсюда, например, самоцензура — взамен формальной цензуры в виде цензора со штампом, с красным или синим карандашом, пришла другая, гораздо более тонкая. Вообще, в отношении средств массовой информации налицо определенный цинизм: чем меньше аудитория, тем больше свободы. «Новая Газета», к примеру, которая является абсолютно оппозиционной, или такой журнал, как The New Times, могут публиковать черт-те что — да ради Бога! Сколько у них читателей? Три, пять? — словом, совсем мало.

    — Театр на Таганке в советское время тоже не закрывали...

    — Тем не менее спектакли сплошь и рядом им запрещали — далеко не все можно было ставить...

    — ...но не закрывали...

    — Зато держали вот так (показывает кулак), а тут — пожалуйста. Возьмите «Эхо Москвы» — сколько у него в России слушателей? Ну, если очень поднатужиться, миллиона полтора наберется — все!

    — Тоже немало...

    — Когда население 144 миллиона, это капля в море — поэтому на их фронду смотрят сквозь пальцы: пускай говорят! Но как только вы переходите к такому средству массовой информации, как федеральные каналы, где счет идет уже на десятки миллионов, начинается жесткий контроль: этого нельзя, того не обсуждать, сего не затрагивать, такого-то не приглашать... Это своего рода цензура плюс понимание сотрудниками, что деваться-то особенно некуда. Они как думают: «Если что-нибудь не то сделаю, уволят, и что дальше, как же я буду?». Тут уже возникает страх и самоцензура, а в 91-м я испугался не шутейно, потому что гэкачепистский путч случился 19 августа, а 22 сентября мы с женой должны были ехать в Штаты, где я собирался работать с Филом Донахью, с ним делать программу, и я понимал, что все...

    — ...какой там Фил Донахью?

    — Что вы — КГБ, армия, партия и правительство объединились, чтобы недвусмысленно заявить: все, перестройка закончилась, а телефон просто разрывался, разные иностранные компании просили моего комментария. Мысль была одна: «Сейчас вот скажу все как есть и поеду совсем не в ту сторону, куда рассчитывал, а в другую». Ушел я, короче, из дому и часов шесть бродил по Москве — вот тогда-то и понял: если промолчу, захочу плюнуть в свое зеркальное отражение. Вернулся домой, предупредил жену, что должен сказать... Она вздохнула: «Ты прав», — и все пошло своим чередом. Конечно, тогда страх прошел, я преодолел его, и, к счастью, все обошлось, но могло быть и по-другому.

    — Когда в Киеве началась «оранжевая революция», вы надели на себя оранжевый галстук — почему?

    — Вы знаете, объяснить такие вещи непросто. Я не сомневался: реакция на это последует, но мои симпатии были на стороне «оранжевой революции». Я не относил себя к большим поклонникам Виктора Ющенко или Юлии Тимошенко, но все-таки то, что происходило — я все равно говорю на русский лад, пусть уж меня простят! — на Украине, это были настоящие выборы, и тоже в стране абсолютно советской...

    — В менее все же советской...

    — Выходит, что в менее, и это продолжается, чему подтверждением последние президентские выборы... Да, осенью 2004-го к каким-то вещам можно было придраться, но это были народные демократические выборы, и пускай лично я бы голосовал за другого — не в том дело: неназойливым путем мне хотелось дать всем понять, что это поддерживаю...

    — Вы, знаю, любите Горбачева и покойного Александра Николаевича Яковлева — это так сегодня немодно...

    — Наверное, но модно или нет, мне все равно. Я очень признателен Михаилу Сергеевичу, без которого моей карьеры вообще бы не было, потому что телемост...

    — ...с Донахью...

    — ...который меня, собственно, и открыл, был моим первым появлением на советском телевидении. Я очень хорошо знал Александра Николаевича Яковлева и ставлю его чрезвычайно высоко, в чем-то даже выше Михаила Сергеевича, но все равно решение было за Горбачевым, хотя многие вещи, относящиеся к его времени, я не приемлю. Меня оттолкнули от Михаила Сергеевича и кровопролития, которые случились в Баку, в Тбилиси и в Вильнюсе, и назначение вместо либералов, демократов всяких Янаевых, и прочее, тем не менее я очень ему благодарен. Мы хорошо с ним знакомы, он человек, конечно же, редкого обаяния, и, кто бы там что ни говорил, настоящая историческая фигура, на века.

    — Недавно на церемонии вручения «ТЭФИ» вы благородно осмелились выразить благодарность Горбачеву и Яковлеву за то, что они сделали для появления в СССР демократии, однако порыв ваш был подвергнут цензуре — ни слова в эфир не просочилось...

    — Да, это не показали.

    — Вы расстроились?

    — Я разозлился — чего там расстраиваться? Понимаете, я получал «ТЭФИ» за личный вклад в развитие российского телевидения и хотел спасибо сказать людям, которые позволили мне это сделать, а уж, конечно, Михаил Сергеевич и Александр Николаевич сыграли тут ключевую роль. То, что слова мои вырезали, — инициатива, уверен, снизу: никаких указаний на этот счет сверху никто не давал. Мне потом говорить стали: «Вы знаете, времени не было...», разные выискивали причины, но звучало это все глупо!

    — Вас такими отговорками не проймешь, да?

    — Я все-таки профессионал и вижу, где действительно причины, а где настоящий идиотизм. Сказался глубоко сидящий страх: Горбачев сегодня вроде бы не в фаворе, давайте-ка лучше слова Познера на всякий пожарный выбросим, потому что за то, что вырезали, ничего особенного не будет...

    — ...а вот если покажем, может влететь...

    — А вдруг — мало ли что? От этого, честно говоря, просто тошнит.

    — Возвращаясь к вашей программе «Познер» на Первом канале — мне рассказывали, что его генеральный директор Константин Эрнст дал якобы вам список людей, которых ни при каких обстоятельствах показывать нельзя...

    — Нет, это не соответствует действительности. До прихода к власти Путина я делал программу «Времена»: она была настоящая, живая, в ней обсуждались актуальные проблемы...

    — ...была дискуссия...

    — ...но когда Путин стал, так сказать, вводить вертикаль власти, это коснулось много чего, в том числе и средств массовой информации. Постепенно становилось все труднее и труднее, во-первых, затрагивать какие-то темы, а во-вторых, говорить какие-то вещи, и программа перестала мне нравиться. В эфире она просуществовала восемь лет, после чего я пошел к Константину Львовичу и сказал: «Давайте ее закроем — больше я делать ее не хочу». Он согласился, и взамен я предложил другую. Кстати, «Познер» — это его название...

    — ...очень удачное, на мой взгляд...

    — Да, коротко и понятно, кто и что. Я Эрнсту прямо сказал: «Давайте договоримся на берегу. Если есть люди, — а полагаю, что они есть! — которых мне приглашать нельзя, потому что допустить их появления в эфире Первого канала вы не можете, назовите их имена. Если я с этим соглашусь, то есть пойду на такой компромисс, считаем, что мы ударили по рукам, но дальше список расти не будет: а вот еще этот, еще тот... — договор дороже денег». И Эрнст перечислил (вернее, я это сделал сам) шесть фамилий.

    — Каспаров, Лимонов, Немцов...

    — Извините, но ни вам, ни кому-то другому назвать этих людей не могу. Мы условились, а я соблюдаю такие вещи свято. Должен сказать, что и он абсолютно — по крайней мере, пока! — этой договоренности следует, а судя по тому, что сейчас происходит, думаю, этот список будет еще сокращаться.

    — Хм, а что сейчас происходит?

    — То, что на телевидении стало возможно некоторые вещи говорить и приглашать тех, о ком и думать полтора-два года назад было нельзя.

    — Это связано с укреплением на президентском посту Медведева?

    — Безусловно.

    — И что, ситуация и дальше будет, по-вашему, улучшаться?

    — Я полагаю, что да.

    — Медведева вы считаете более либеральным, чем Путин?

    — Ну, быть либеральнее Путина очень легко (смеется) - для этого каких-то особых качеств не требуется. Медведев просто из другого поколения.

    — Уже менее советский, правда?

    — Менее гораздо. Все-таки он не служил в органах, получил юридическое образование — это другой человек, и я говорю сейчас не о симпатии или об антипатии к нему, а констатирую факт.

    — У него, на ваш взгляд, есть шанс вновь стать президентом России?

    — Да.

    — Он позиционирует себя уже отдельно от Путина?

    — Да.

    — И чем дальше, тем больше будет, по-вашему, отдаляться?

    — Полагаю.

    — Вы хотели бы этого?

    — Да.

    — Возвращаясь к гендиректору Первого канала: Эрнст — толковый руководитель?

    — Не просто толковый, а в определенном смысле выдающийся — поразительно образованный, начитанный, успевающий за всем следить. В нем два человека сидят: безумно талантливый, творческий, понимающий телевидение, как, на мой взгляд, никто, и высокопоставленный государственный чиновник, и эти два Эрнста...

    — ...как-то уживаются?

    — ...сталкиваются, постоянно сталкиваются! Ему очень трудно порой приходится, потому что, с одной стороны, он понимает: да, вот оно, настоящее, а с другой — одергивает себя: пока этого нельзя. Эрнста я высоко ценю, он сложная личность.

    — А кто сказал, что он должен простым быть?

    — Вообще, эти так называемые простые мало мне интересны. Понимаете, я от него не завишу, Эрнст от меня тем более, так что это не тот случай, когда у меня есть начальник и я пою ему дифирамбы, — не делаю этого никогда. Просто отдаю ему должное и считаю, что он на голову выше всего телевизионного руководства, которое в России есть, — не только буквально, в прямом, но и в переносном смысле.

    — Мне не дают покоя шесть фамилий, озвучить которые я не прошу...

    — Можете и просить — толку не будет.

    — Да, вы порядочный человек, я это ценю, но если бы договоренность почему-либо утратила силу, кого-то из этой шестерки вы пригласили бы?

    — Да.

    — Или все шестерых?

    — Пятерых.

    — Понятно. Это все интересные люди?

    — Да, безусловно.

    — Скажите, а вот у вас политическая самоцензура есть?

    — Нет.

    — И вы никогда не бьете себя по рукам?

    — Нет, я только... Знаете, в 30-х годах в Соединенных Штатах Америки был член Верховного Суда Оливер Уэнделл Холмс-младший, так вот, он как-то сказал: «Даже самый строгий, охраняющий свободу слова закон не сможет защитить человека, который умышленно крикнет в переполненном театре: «Пожар!!!» и вызовет панику». Это ограничение свободы слова? Да, но называется оно ответственностью. Я все время пытаюсь доказать, что воля и свобода — разные вещи: воля — что хочу, то и ворочу, а свобода — штука ответственная. Самый безответственный человек — раб, от которого ничего не зависит: за него отвечает хозяин, а самый ответственный — он же и самый свободный, и я понимаю, что в ответе перед людьми, которые меня смотрят и слушают.

    — Вы это имели в виду, когда в одном интервью заметили: «Мы плохо понимаем, что такое свобода»?

    — Да, ну конечно.

    — На ваш взгляд, хоть какая-то цензура сегодняшнему телевидению нужна?

    — Нет.

    — Оно что же — само набрасывает платок на свой роток?

    — Именно, и в этом нет ничего хорошего, но если вы считаете самоцензурой мое решение не кричать: «Пожар!» в битком набитом театре, тогда мы говорим о разных вещах. Самоцензуру только страх порождает, а ответственность — это совсем другое.

    — Вы заявили: «Для журналиста существует лишь одно табу — на ложь»...

    — Ну да!

    — Сегодня по-настоящему независимые журналисты в России есть?

    — Наверное — смотря опять-таки, как понимать независимость. Естественно, ты зависим всегда от хозяина, от начальника, от рейтинга — так уж устроена жизнь, но если понимать «независимый» в истинном значении этого слова, то да, журналисты такие есть, хотя обстоятельства этому не способствуют. Мои коллеги, во всяком случае, работающие в «Новой Газете» и на радио «Эхо Москвы», независимы.

    — 14 лет вы были президентом Академии Российского телевидения и как человек, знающий эту кухню изнутри, сказали: «Сегодня российский телеэфир представляет собой причудливую смесь, состоящую из окровавленных тел, нескончаемой стрельбы, рассчитанного на интеллект больного лабрадора юмора, бодряческого, перебиваемого душераздирающими криками пытаемых садистами людей, смеха и пошлых до тошноты интервью с так называемыми звездами». Какое же у этого телевидения будущее?

    — У того, которое вы только что обрисовали, будущего нет — оно неизбежно умрет.

    — Я вот подумал: какое прекрасное ТВ родилось на волне перестройки...

    — Да, оно очень интересное было, но давайте не забывать вот о чем: то телевидение пришло с гласностью, благодаря чему журналисты оказались на передовых позициях и вообще героями стали страны. Вспомните: «Взгляд»...

    — ...«До и после полуночи»...

    — ...«Телевизионную службу новостей» — ТСН...

    — ...ленинградские программы «600 секунд» и «Пятое колесо»...

    — У журналистов возникло тогда ощущение, что они, так сказать, мессии, что они спасают страну, что они рыцари на белом коне, но это глубокое заблуждение.

    — Чуть-чуть понесло?

    — Не чуть-чуть, а как следует, и в результате это очень журналистике навредило, потому что журналист — он не первое, не второе и не третье, у него есть одна обязанность: информировать, а не высказывать непременно собственное мнение по тому или иному поводу — понимаете?

    — Понимаю...

    — Я говорил Тане Митковой: «Танечка, ну не надо в новостной программе демонстрировать свое отношение». Она сразу: «Как? Почему?». — «Да потому, — объяснял я, — что так строится английская журналистика, американская». — «Но мы же в России живем», — отметала она мои доводы, и это правда, тут не поспоришь. Они исповедовали совершенно другой подход, и то телевидение все-таки было телевидением мнений, хотя эти мнения были очень важны для населения, никогда ничего другого не слышавшего.

    — Требовалось выпустить пар...

    — Да, но это была очень своеобразная журналистика — она не ставила себе целью информировать, показывать: этот так думает, тот так, еще кто-то эдак и вот вам картина — дальше соображайте сами, а теперь необходимо, чтобы в России (на Украине, я думаю, тоже) появилось настоящее общественное телевидение, эдакое отечественное «Би-би-си», которое не нуждается и не зависит: не нуждается в рекламе и не зависит от власти...

    — ...а также от олигархов...

    — Олигархов нет больше, послушайте! Олигарх, если по-настоящему, это человек, который не только богат, но и имеет власть, а в России эти люди имеют сегодня деньги, — да! — которыми могут на что-то как-то влиять, но политических рычагов у них нет.

    — В Украине пока не так...

    — Это я знаю, но все-таки общественное телевидение, которое существует в 49 странах: по всей Европе, в Соединенных Штатах, в Канаде, в Японии, Гонконге, — вот оно может быть флагманом. Конечно, помимо него, должно быть коммерческое ТВ — главным образом, как мне кажется, такое, которое зритель заказывает пакетами (хочу смотреть то, то, то и за это плачу). Такое телевидение тоже жить будет, и, кстати, «НТВ-плюс» в этом смысле довольно удачная штука, а вот то, что вызывает у меня отторжение (и мои довольно резкие слова актуальности не потеряли), — это совершенное оглупление, отупление, оболванивание народа...

    — Сознательное?

    — Мне трудно об этом судить, я не думаю, что сидят какие-то дяди и говорят: «Вот как бы еще сильнее народ оболванить?».

    — С другой стороны, чем больше человек болван, тем меньше он думает о политике, правда?

    — Возможно... Как мне кажется, все очень просто: коммерческое телевидение нуждается в рейтинге, поскольку рекламное время тем дороже, чем больше аудитория смотрит ту или иную программу, а значит, моя задача — поиск общего знаменателя, того, что способно как можно больше людей зацепить...

    — То есть ставку приходится делать на усредненно-дебильного зрителя?

    — Я бы таких формулировок избегал, но это уже — хочешь ты того или нет! — ведет к снижению уровня вещания, нивелирует программы. Во всем мире так: вместо того, чтобы пытаться чуть-чуть поднять уровень зрителя, ищут: а где уязвимая точка, и как можно ниже его опускают — это проблема не только российская...
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  10. #20
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    — Трудно представить, что человек, который так блестяще выражает собственные мысли и владеет таким изысканным литературным языком, начал учить русский лишь в 18 лет, а до этого ни слова по-русски не знал...

    — Ну, я знал «да», «нет»...

    — ...«мама», «папа»...

    — Нет, мама и папа было лишь по-французски.

    — Фантастика! Во сколько лет вы смогли сказать: «Я уже русским владею»?

    — Думаю, года через два после того, как начал его учить.

    — Сколько всего языков вы знаете?

    — Три на высоком уровне: русский, английский и французский, и еще три как не родные: испанский, итальянский и немецкий.

    — Для вас знание шести языков не обременительно?

    — Ну что вы — это большое счастье! Я так жалею людей, которые не говорят ни на каких языках, кроме собственного, да и им обычно плохо владеют... Когда приезжаешь в какую-либо страну и можешь свободно общаться — это такой кайф! Я сожалею, что не выучил, например, японского, потому что Япония необыкновенно мне интересна. Я там был — ну и что? А ничего. Они думают, что говорят по-английски (ни одного понять слова нельзя), а я и не думаю, что могу объясниться по-японски.

    — Вы, повторюсь, родились в Париже, жили и в Соединенных Штатах Америки, и во Франции, и в Германии — вы ощущаете себя человеком западного менталитета?

    — Да, абсолютно.

    — С какой же страной идентифицируете себя сегодня?

    — Однажды мы плыли на одном теплоходе с Шимоном Пересом, который возглавлял тогда, кажется, партию «Авода», и он пригласил меня поужинать. Человек замечательный, интересный...

    — Мудрый?

    — Очень, и глаза у него совершенно потрясающие — древние, по-еврейски печальные. Мы разговаривали, и в какой-то момент я сказал: «Господин Перес, у меня есть проблема. Я родился во Франции от французской матери, католички, поэтому быть евреем не могу по определению, правда, папа мой был русским евреем, но атеистом — он вообще все еврейское отрицал. Я рос во Франции, в США, ныне живу в Советском Союзе и не могу понять: кто я? — может, вы мне поможете?». Перес прекрасно говорит по-английски, но с сильным еврейским акцентом, и, если перевести, он мне ответил примерно так: «Если ви не знаете, кто ви, то скорэе всего ви еврэй». Я просто упал (смеется) — это было настолько смешно. Он вообще невероятный умница с великолепным чувством юмора.

    — Говорят, будучи студентом МГУ, вы с кем-то подрались и чуть за решеткой не оказались...

    — История чудная... Я учился на Моховой в центре Москвы, а химический практикум у нас на Ленинских горах проходил, и я тогда (дело было на первом курсе) сдружился с однокашником Семеном Мелинковским — парнем невысокого роста и с очень семитскими чертами лица. С нами были две девушки, которые более-менее часто нам уделяли внимание, и вот как-то после практикума (стояла зима, поэтому уже было темно) мы пошли на автобусную остановку. Ждем свой 23-й маршрут, а в это время подходит студент-геолог. Тогда, я замечу, геологи были высшей кастой: романтика и все прочее...

    — «Держись, геолог, крепись, геолог»...


    С дочерью Катенькой, 60-е

    — Вот-вот, причем у них, единственных в университете, была черная форма с золотистыми вензелями. Этот парень был сильно поддатый и к девушке Семена стал заигрывать, приставать, на что тот сказал: мол, давай отсюда, вали. Геолог поморщился: «А ты, жидовская морда, молчи!», ну а я по моим американским привычкам знал, что на такие выпады реагировать надо сразу — развернулся и дал ему в рожу.

    — А навыки были?

    — Безусловно — в Америке дрался много. Геолог упал. Я подождал, пока он встанет...

    — ...и дали еще раз...

    — Да.

    — О-о-о!

    — После этого он почему-то уже не встал, и тут появилась, конечно, милиция — когда не надо, так тут как тут. Взяли меня под белые ручки и потащили в машину, а Семен, между прочим, со мной не поехал, поэтому и правда жидовская морда (смеется). Короче, когда в отделение милиции привезли, молоденький лейтенант меня допросил, записал с моих слов показания и бумажку подсовывает: «Подпиши», а через какое-то время сообщил: «Тебя вызывает начальник».

    Привели меня в другой кабинет, сидит человек, что-то пишет, иногда на меня поглядывает. «Ну, расскажи, — говорит, — как дело было». — «Да я уже все написал», — отвечаю, а он опять: «Нет, расскажи!». Ну, описал я, как да почему, а у него снова вопрос: «Что это у тебя за акцент? Ты откуда такой взялся?». — «Из Америки», — не стал отпираться я. «Значит, в Америке споры вот так разрешают — кулаками? Нет, у нас тут Советский Союз, и если тебя еще раз обидят, приходи к нам, пиши заявление». Потом спрашивает: «Ты знаешь, что с тем парнем произошло?». Я плечами пожал: «А что? Ну, дал я ему по морде». Начальник укоризненно покачал головой: «Ты ему челюсть сломал, а за это пять лет могут дать — у нас так вот». Я молчу...

    В общем, взял он мою бумажку, разорвал и погрозил пальцем: «Запомни наш разговор! Ну, иди». Я вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и случайно обернулся. На двери была табличка: начальник такого-то отделения милиции полковник Коган (смеется). Это прямо литература, потому что, когда у меня первый был телемост, он мне позвонил.


    В соавторстве с Иваном Ургантом Владимир Познер сделал увлекательный цикл программ «Одноэтажная Америка»

    — Коган? Да вы что?

    — Уже в отставке, спросил: «Ну как там с мордами? Больше никому челюсти не ломал?».

    — «В Америке, — вы признались, — меня били за то, что я защищал негров, а тут оказалось, что я плохой, потому что еврей»...

    — Куда же деваться? (Смеется).

    — Ваша дочь Катя — пианистка...

    — В первую очередь она композитор, живет в Берлине.

    — Тоскливо вам оттого, что она не с вами, не рядом?

    — Разумеется — я просто очень ее люблю и по ней скучаю, поэтому довольно часто летаю в Берлин, и она приезжает в Москву. Ну и потом, понимаете, я же ребенок военный и немцев ненавидел люто. Когда мы, наконец, уехали из Германии, я поклялся, что ноги моей в этой фашистской стране больше не будет...

    — ...и вас можно понять — столько страданий она принесла миру...

    — Да, а моя любимая Катя уехала в Германию и вышла там замуж за немца, так что права знаменитая английская пословица: «Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Я из-за решения дочери очень переживал — так презирал Германию, что, когда к ним с мужем приезжал, у меня пропадал аппетит. От немецкой речи прямо мороз шел по коже, но постепенно это преодолел, и должен сказать, что сегодня снимаю перед немцами шляпу за то, как упорно они вытравливают фашистскую идеологию — и говорят, и в учебниках об этом пишут, и детям все объясняют. Причем не кивают на кого-то: мол, виноват Гитлер, нацисты, а каются: это мы, это наш немецкий народ сделал.

    — И скинхедов там нет...

    — Во всяком случае, бритоголовым разных мастей трудно придется — мой внук Коля, который там родился и учится, обо всем мне рассказывает.

    — Теоретически поселиться в Германии вы бы смогли?

    — Нет.

    — Ни за что?

    — Ни за что.

    — По слухам, однажды, уже живя в Советском Союзе, вы чуть не сбежали в Америку...

    — Это правда — просто мне так все надоело, что я решил...


    С дочерью Екатериной, зятем и внуками Колей и Марией. Екатерина Чемберджи — композитор и пианистка, живет в Берлине.

    — ...пора!..

    — ...попробовать. Сказал об этом отцу...

    — Какой это был год?

    — 58-й...

    — Так быстро все поняли!

    — Я очень скучал, здесь все не мое было, причем политическая подоплека отсутствовала — просто хотелось домой, но папа рассвирепел страшно: «Если попробуешь, я сделаю так, чтобы тебя посадили».

    — Ого!

    — После этого мы сильно поссорились, разругались и долгие годы фактически были чужими.

    — Ему здесь, выходит, нравилось?

    — Не знаю, но он не мог признать, что совершил, может, ошибку, и никогда, ни разу, даже намеком не дал мне этого понять. Все-таки Россия — его страна: отец здесь родился, и, так или иначе, это его дом, хотя он очень любил Францию.

    Что интересно, бежать я решил через границу с Норвегией.

    — У вас что же — и план был?

    — Конечно: сперва собирался доехать до Мурманска, а потом...

    — ...по льду?

    — По льду или как получится. На самом деле, я бы, конечно, попался и уже наверняка сидел бы — слава Богу, нашелся умный человек, с которым я поделился своими идеями: он меня отговорил...

    — Владимир Владимирович, так вы лихой!

    — Вообще-то, да (смеется).

    — С Иваном Ургантом вы сделали прекрасный цикл программ «Одноэтажная Америка», а вот ностальгия во время пребывания в Соединенных Штатах вас посещала?

    — Нет, и вы знаете, ностальгия бывает только в том случае, когда не можешь куда-то поехать, а я американский гражданин и в любой момент могу сделать всем ручкой: «Ребята!»... Сел и полетел...

    — Главное, чтобы извержение очередного вулкана не помешало...

    — Как минимум. Должен признаться, что в таком путешествии попадаешь в места, куда никогда не поехал бы, встречаешься с людьми, с которыми обычно не общаешься, потому что работники бензоколонок — это не твой круг. Все это совершенно по-другому представляет страну, и я, например, для себя открыл ее заново. Потрясающе интересно, но никакой ностальгии, конечно же, нет — а что ностальгировать?

    — «Имей я право выбора, — вы сказали, — предпочел бы иное время и иную страну» — какие, если не секрет?

    — Ренессанс меня страшно прельщает, и я думаю, что Франция или Италия времен ренессанса...

    — ...вполне подойдет!


    Первая супруга Владимира Познера — филолог и переводчица Валентина Чемберджи

    — ...это было бы необыкновенно интересно. Да, и если бы мне предложили: вы можете взять интервью у кого хотите, из тех, кто когда-либо на земле жил, у меня есть одна кандидатура — человек, стоящий особняком. Зовут его Леонардо да Винчи.

    — ...неплохой выбор...

    — ...поэтому я бы и в той эпохе был журналистом...

    — Только не на Первом канале...

    — Даже (смеется) не на телевидении.

    — «У меня, — это я вас снова цитирую, — три любимых занятия — брать интервью, играть в теннис и общаться с близкими мне людьми...

    — Верно.

    — «Мне интересно, — опять-таки утверждаете вы, — говорить с людьми, которые изменили жизнь миллионов». У кого из великих сегодня вы хотели бы взять интервью?

    — А почему непременно великих? — есть люди, которые перекроили жизнь человечества, не будучи таковыми.

    — Разве такое возможно?

    — А как же?! Австрийский физиолог Людвиг Хаберланд, например, который придумал противозачаточную пилюлю, — его же никто не знает, но он изменил жизнь просто тотально, а тот, кто изобрел микрочип? Вряд ли вы слышали о болгарине по фамилии Атанасов, которого тоже не знает никто, но чью роль в развитии информатики переоценить трудно, — для меня это те, кого я называю влиятельными. Есть Горбачев — великий, который изменил жизнь миллионов, а есть невеликие, сумевшие что-то такое сделать, и меня страшно интересует: а что из себя этот влиятельный человек представляет, в чем видит свою роль, как ее понимает...

    — ...и каков, собственно, механизм его влияния?

    — Ну, конечно.

    — Знаю, что вы хотели взять интервью у Ходорковского прямо в камере и по этому поводу звонили даже лично Устинову, который был тогда Генпрокурором, — вы действительно рассчитывали, что к Ходорковскому вас допустят?

    — Я полагал, что есть один шанс из тысячи...

    — ...и попробовать использовать его все равно надо?

    — Обязательно. Кстати, эта точка зрения: «По крайней мере, попробовал» является для меня...


    Со второй женой Екатериной Орловой, директором программы «Школа Познера»

    — ...определяющей?..

    — ...лозунгом, которому следую неукоснительно.

    — Вы позвонили Гепрокурору, и он взял трубку?

    — Да, Устинов — он меня знал, был пару раз во «Временах». Я ему объяснил: «Вот такая идея»... Он задумался: «Я должен этот вопрос провентилировать», а спустя время сказал: «Нет!». Наверное, посоветовался...

    — Кого из нынешних политиков вы уважаете?

    — Ангелу Меркель, Барака Обаму... Еще не могу чего-то определенного сказать по поводу Медведева.

    — Но очень хочется...

    — Безусловно. Кого еще? В прошлом — Манделу: этого человека я почитаю.

    — Вы упомянули Обаму — одно время мне показалось, что вы в вашем президенте разочаровались...

    — Не то чтобы разочаровался, но ожидал от него чуть-чуть другого. Мне кажется, ему не хватает решительности, решимости: Обама должен понимать, что он — последняя инстанция. Вот Трумэн это понимал... Когда все время кому-то передают дело... По-английски это называется «passing the buck» (передавать ответственность, отфутболивать. — Д. Г.), так вот, Трумэн говорил: «Это buck заканчивается здесь, на моем столе — я принимаю решение». Ему, кстати, принадлежит еще одна замечательная фраза: «Если вы не выносите жара, уходите из кухни». В Обаме мне не хватает немножко такого: вот будет так! Конечно, ему трудно, ну а вообще, то, что его выбрали, — поразительная для Америки вещь.

    — Могли ли вы подумать о таком в 52-м, уезжая из Штатов?

    — О чем разговор — конечно же, нет! Наверное, мой список не полон — если прикинуть, есть еще целый ряд государственных деятелей, вызывающих у меня уважение, просто сегодня, если уж так, по правде, великих на этом поприще нет (неважно причем, какого они цвета). Была вот плеяда: Рузвельт, Черчилль, Сталин, Гитлер, де Голль, Мао Цзэдун — это все
    во-о-о какие фигуры, крупнейшие, а теперь нет, и непонятно почему — такое время... Или, скажем, итальянское было кино, величайшее в мире: Феллини...

    — (Вместе) ...Антониони, Дзеффирелли, Висконти...

    — Снимали Бог знает что, а сейчас итальянского кино вообще нет. Почему? Да кто его знает! Мы, к счастью, не ведаем, почему такие вещи происходят.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  11. Следующие пользователи говорят Спасибо Kuki Anna за это сообщение:

    Yasmin Hasmik (20.08.2011)

Страница 2 из 28 ПерваяПервая 123412 ... ПоследняяПоследняя

Информация о теме

Пользователи, просматривающие эту тему

Эту тему просматривают: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)

Похожие темы

  1. Везуха (истории о людях которым повезло удивительные истории о подарках фортуны)
    от Главный Редактор в разделе Кафешка (раздел для приятного общения)
    Ответов: 135
    Последнее сообщение: 31.05.2016, 10:56
  2. То, что осталось за кадром
    от Kuki Anna в разделе Star Gallery Звездная галерея
    Ответов: 69
    Последнее сообщение: 07.04.2016, 11:02
  3. До чего же красив мир.
    от Kuki Anna в разделе Вокруг Света
    Ответов: 110
    Последнее сообщение: 04.03.2016, 23:15
  4. Звездные роли. Голос за кадром
    от Kuki Anna в разделе Star Gallery Звездная галерея
    Ответов: 33
    Последнее сообщение: 27.09.2015, 16:54

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •