Уважаемые читатели! С июня 2016 года все сообщения форума переезжают в доступный для чтения архив. Остальной функционал интернет-портала «Вся Швейцария на ладони» работает без изменений: свежие новости Вы найдете на главной странице сайта, бесплатно разместить объявление сможете на "Доске частных объявлений". Следите за нашими новостями в социальных сетях: страница в Facebook и официальная группа в Facebook, страница в сети "Одноклассники". Любители мобильных устройств могут читать новости, афишу культурных мероприятий и слушать русское радио, скачав приложение "Ladoshki" для iOS и приложение для устройств Android. Если Вы еще не являетесь нашим подписчиком, но хотели бы получать анонс культурных событий на свой электронный адрес, заполните анкету на форуме, и Ваш адрес мы добавим в список рассылки. По вопросам сотрудничества и размещения рекламы обращайтесь по адресу: inetgazeta@gmail.com или звоните на контактный номер редакции: +41 76 460 88 37

Страница 3 из 28 ПерваяПервая 1234513 ... ПоследняяПоследняя
Показано с 21 по 30 из 277

Тема: За кадром (истории о том, чего не увидел зритель)

  1. #21
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию


    Третий раз Владимир Владимирович женился после 70-ти на продюсере Надежде Соловьевой.

    — Сегодня интернет — одно из самых великих изобретений человечества...

    — ...конечно...

    — ...а вы, насколько известно, с Биллом Гейтсом общались...

    — Общался.

    — Можно его великим назвать?

    — Да, безусловно. Внешне весьма неприметный очкарик — дважды не взглянешь: да никакой! Мне сказали: «На интервью у вас 20 минут — не больше, и имейте в виду: если ему будет скучно, встанет и уйдет».

    — Время — деньги...

    — Ну, скорее, он сделал бы так: (разваливается в кресле, как пьяный, закатывает глаза). Мы полтора часа с ним беседовали, и он меня совершенно потряс, потому что я думал: «Ну, технарь, терминами будет грузить...». Мы говорили о Древнем Риме, о Древней Греции, о том, как было организовано там образование и как это можно перенести в сегодняшний день. Интереснейший человек, необыкновенный!

    — Не на пустом месте его миллиарды возникли...

    — Уф, да что вы!

    — Я, признаться, внимательно смотрел вашу программу с Никитой Сергеевичем Михалковым, причем интересно было вдвойне, потому что накануне сам делал с ним интервью. Какое впечатление он на вас произвел?

    — Ну, Никиту Сергеевича я хорошо знаю... Человек он, конечно же, выдающийся, гигантский талант — по крайней мере, был. Создал, на мой взгляд, совершенно прекрасные фильмы «Пять вечеров», «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Несколько дней из жизни Обломова» и, кстати, «Утомленные солнцем» («оскароносную» имею в виду картину). Все! Он прекрасный актер, лицедей, поэтому с ним разговаривать, его наблюдать всегда интересно. Всегда!

    — А дальше?

    — А дальше — ничего.

    — Циник?

    — Абсолютнейший.

    — Лжец?

    — Думаю, да. Мы с ним расходимся, так сказать, на 180 градусов, ну, абсолютно — и он это знает, и я знаю. Ну что ж, тем более интересно его пощупать — он все равно себя проявляет. Кстати, его брат Андрон, которого все называют Андреем, ныне тоже абсолютный циник, но он совершенно другой.

    — Вы были одним из переводчиков «Авторизированной биографии «Битлз» — любите эту группу?

    — Не то слово.

    — На вас, на ваше развитие мощное влияние они оказали?

    — Дело в том, что я вообще с ранних лет очень люблю музыку: и классическую, и джаз, а когда был маленьким, еще в Америке, у нас была домработница по имени Джулия Коллинз — невысокого роста и гигантской толщины женщина, которая учила меня танцевать.

    — Необъятная, да?

    — Именно, но когда с ней танцевал, ощущение было, что держишь перо — легкость несусветная. По воскресным дням с разрешения моих родителей она привозила меня в Гарлем, в церковь, где пели, а потом водила на всякого рода джем-сейшны. Кого только я там не видел: и совсем молодую Эллу Фицджералд, и только начинающего Чарли Паркера, и уже весьма известного Луи Армстронга — ну всех!

    — Они приходили вот так запросто?


    Вместе с братом Павлом — историком, доктором наук — Владимир Познер открыл в Москве ресторан «Жеральдин» — в память о матери и названный ее именем

    — Да, поэтому я обожаю джаз и...

    — ...особенно негритянское пение, наверное?

    — Ну, я считаю, другого нет, а что касается белой американской музыки, такой, как фолк, кантри, то я познал ее через великого американского фолк-певца и музыканта Пита Сигера, поэтому все это во мне сидит, и «битлы» для меня — очередной этап. Кстати, не только на меня — они и на Советский Союз повлияли совершенно реально.

    — Сквозь железный пробились занавес?

    — Абсолютно, а к нынешней музыке — к современному року, тем более к рэпу — отношусь безразлично, как и к эстраде. Я очень любил Высоцкого, Окуджаву — там есть о чем говорить. Были и другие замечательные исполнители, а вот попса совершенно меня не трогает.

    — Помимо всего прочего, я вас уважаю за то, что вы не стесняетесь признаваться в своем атеизме. Однажды, помнится, вас спросили, что бы вы сказали Господу, если бы была возможность с ним встретиться, и вы ответили, что задали бы ему вопрос: «Как же тебе не стыдно?». Это очень смело звучит сегодня, когда церковь так мощно влияет на всю общественно-политическую жизнь России и когда на российских каналах батюшек показывают больше уже, по-моему, чем всех остальных...

    — (Вздыхает).

    — Вам не претит засилье черных ряс на телеэкранах?

    — Мне это отвратительно.

    — И вы повторили бы это, если бы пригласили к себе в программу патриарха Кирилла?

    — Я приглашал, но они же ко мне не приходят. Как-то раз позвонил их представитель — из группы связей с общественностью, представился и говорит: «Хотели бы появиться в вашей программе?». Я: «Буду рад, но мою позицию знаете?». — «Да, мы о ней осведомлены». — «Я буду задавать вопросы, которые вам не понравятся: и о вашей агрессивности, и о том, например, как вы относитесь к людям, которые совсем недавно размахивали партийными билетами, а ныне крестами. Мне о многом хочется вас спросить». Он: «Мы не боимся». — «Хорошо. Кто будет гостем?». — «Епископ, митрополит какой-то». — «Жду звонка». Это было месяца три назад, и я до сих пор жду. Нет, понимаю, что патриарх ко мне не придет...

    — ...для него это смерти подобно...

    — Ну и потом, по чину ему не положено — это все равно что Папа Римский в чью-то программу пришел бы. Нет, не придет. Так же, как президенты не приходят.

    — Даже к Ларри Кингу в студию не пожалует?

    — Никогда в жизни! Слушайте, Ларри Кинг — это абсолютно, на мой взгляд...

    — ...чересчур раскрученный персонаж?..

    — ...дутая личность. Почему все к нему ходят? Потому что ни одного неприятного вопроса не задает — это факт! Помните, когда к нему Путин пришел, Кинг спросил его: «Скажите, а что случилось с подводной лодкой «Курск»?», и этот ответил с ухмылкой: «Она утонула». Кинг кивнул: «Хорошо» — и дальше пошел, так какой же он интервьюер, как это, вообще, возможно?

    — А вы бы на его месте как реагировали?

    — «Господин президент, — сказал бы, — я в курсе, что она утонула (спасибо за то, что подсказали!), но спрашиваю не об этом» — и дальше развил бы тему...

    — «Мне все равно, — утверждаете вы, — кто патриарх, я к самой церкви отношусь негативно. Религия — это нечто другое, это философское представление о мире, а вот церковь — инструмент, напоминающий мне ЦК КПСС. Почему эти люди считают, что лучше меня знают, как надо жить? — я вообще опасаюсь, когда вижу, что церковь сильно стремится к власти». Как вы относитесь к желанию ввести в российских школах Закон Божий?


    Телемост «Ленинград — Бостон» (1986 год)

    — Слава Богу, этого сделать не дали — ввели предмет, который называется «Основы православной культуры»: его изучают факультативно, по желанию. Что значит «православная культура», я не очень-то понимаю, тем не менее отношусь к этому резко отрицательно. Вот если бы историю религий учили, причем не священник бы преподавал...

    — ...а историк хотя бы...

    — ...если бы изучали христианство с его разными течениями, ислам, буддизм и иудаизм как четыре главные мировые религии, это было бы очень полезно, но не о том же идет речь. Вообще, человек, который не читал Библию, который Коран в руках не держал...

    — ...безграмотен и необразован...

    — ...да просто лишил себя гигантского и важнейшего пласта истории, потому что роль религии огромна, но это уже из другой области.

    — Вы не боитесь, что закончится наша беседа, вы поедете домой, а Господь за богохульство вас покарает?

    — Ну, поскольку я неверующий, не боюсь совершенно, а потом, вы знаете, я делаю некоторые добрые дела. На всякий случай — а вдруг? (Смеется).

    — Вы один из немногих, кто открыто выступает за право на эвтаназию...

    — ...да, это так...

    — ...и лично мне эта позиция очень близка, но почему же в большинстве стран политики ее отвергают?

    — В первую очередь ее не принимают многие врачи. У них один ответ: «Я обязан бороться за жизнь человека до самого конца».

    — Хм, а такой доктор не ставит разве себя на место больного, которому невмоготу жить?

    — Ну, он дал клятву и должен спасать до последнего вздоха. «Случаются ведь, — говорит, — чудеса, бывает, что человек приговорен, а все-таки мы его с того света вытаскиваем. Редко, но это бывает, поэтому поддерживать эвтаназию мы не можем», и я это понимаю.

    — Эвтаназию между тем поддерживаете...

    — Да, потому что не врач и считаю, что имею право сказать: «Все! Хватит! Не хочу больше терпеть!».

    — Если бы, не дай Бог, что-то с вами случилось, вы бы тоже сказали: «Все!»?

    — Да, безусловно.

    — Будет ли, на ваш взгляд, в России введено право на эвтаназию?

    — Честное слово, не знаю, и вообще не люблю этих гаданий. У меня нет хрустального шара, чтобы, посмотрев на него, объявить: «Я вижу там это и то».

    — Вы высказываетесь также за легализацию наркотиков — почему?

    — Послушайте, до тех пор, пока в Кабуле можно будет купить за 100 долларов или выменять на пару сапог килограмм опиума и, переработав его в полкило героина, за 300 тысяч продать, эту проблему вы не решите. Там барыши неслыханные, на уровне торговли оружием, вы можете отрезать наркодилерам руки, ноги и все, что угодно, — не поможет. Значит, единственный способ бороться с мафией, то есть с криминалом, — лишить этот товар прибыльности. Да, если вы станете продавать его в аптеках, все равно наркоманы будут, но не станет людей, которые это дело толкают, приходят в школы и постепенно приучают детей к наркотикам. Это кончится, потому что пропадет интерес, поэтому я сторонник легализации с одной целью — чтобы нанести удар по наркомафии во всем мире, но только и легализация должна тоже состояться повсюду, иначе ничего не сработает.

    — Вы состоявшийся, самодостаточный, реализованный человек, тем не менее знающие вас люди утверждают, что вам свойственно самоедство...

    — (Смеется). Они, сволочи, правы!

    — Да? Ну уж вам-то чего себя поедом есть?
    С Дмитрием Гордоном. «Я счастлив в своей работе, нашел себя и получаю колоссальное удовольствие от того, чем занимаюсь»

    — Не знаю, но так уж устроен. Фил Донахью, мой ближайший друг, говорит: «Послушай, ты крещен, как католик, и рожден, как еврей, — для самоедства самое что ни на есть то» (смеется).

    — Как вы относитесь к многочисленным пародиям на себя?

    — Замечательно.

    — А кто из пародистов вам нравится больше?

    — Трудно сказать — кто-то из них более талантливый, кто-то менее, но почти всегда это смешно, и потом, как американцы говорят: «Нет плохих статей, кроме некролога», так что... Да ради Бога! — я вообще считаю, что надо уметь над собой смеяться. Англичане вот чем хороши? Они потрясающе умеют над собой смеяться. Мы — нет, сразу начинаем обижаться.

    — А мы злые?

    — Не в этом дело. Не думаю, что злые, просто нет этой культуры, умения действительно получать удовольствие. Бывают, естественно, недобрые на меня шаржи, когда изображают идиотом каким-то, — над этим смеяться трудно...

    — ...однако приходится...

    — Ну бывает же, да. Но все-таки надо уметь держать удар, и пародии я очень приветствую.

    — В Москве вы открыли ресторан «Жеральдин», названный по имени матери...

    — Да, вместе с братом.

    — Это сегодня хороший бизнес?

    — Мы вообще-то не рестораторы и открывали его не как бизнес — именно в память о нашей любимой маме, к тому же мой брат находился в довольно трудном финансовом положении...

    — Он младше вас?

    — Да, на 11 лет. Павел — доктор наук, но область его специализации — средневековая вьетнамская история, которая не слишком в нынешней России востребована...

    — Даже во Вьетнаме, я думаю, тоже...

    — Вот-вот! Нам удалось найти очень хорошее место и сделать эту brasserie — то есть по уровню что-то среднее между бистро и рестораном. Брат — директор, он каждый день там с утра до вечера и как-то выпрямился, стал, слава Богу, кое-что зарабатывать. В этом смысле наш бизнес нормальный, но мы не загадываем: вот, дескать, откроем еще один ресторан, еще... Это такое очень отдельное, симпатичное, сугубо французское заведение с литературными вечерами, где люди могут бутылку вина выиграть и так далее, — я, в общем, доволен.

    — Вы вспоминали Фила Донахью, телемосты с ним, а ведь это оттуда пошла крылатая, разлетевшаяся на весь Советский Союз фраза, которую до сих пор очень часто цитируют: «У нас секса нет!»...

    — Вы правы, но это совершенно не соответствует тому, что было сказано.

    — А что было сказано? «У нас секс есть!»?

    — Это прозвучало во время телемоста «Ленинград — Бостон», где общались женщины с женщинами. Довольно пожилая жительница Бостона посетовала: «Вот у меня есть внук, и он все время торчит перед экраном, а там насилие, кровь и в телерекламе все крутится вокруг секса. Есть ли у вас такая телереклама?», и тогда одна наша дама, бросившись на амбразуру, начала отвечать так: «Ну, секса у нас нет — мы категорически против этого». Громовой хохот продолжение: «Секс у нас есть, но нет рекламы» (что было тогда правдой) заглушил, но этого никто уже не услышал, и сколько бы раз потом я ни пояснял, что ленинградка сказала совсем не так, все бесполезно — сложился уже миф: твердый и навсегда.

    — Я обожаю красный цвет и в течение всей нашей беседы смотрю на ваши очаровательные ярко-красные носки. Евгений Киселев рассказывал мне, что в пору его молодости вы были признанным модником — получали посылки из-за рубежа, ходили всегда изысканно, элегантно одетым, и разумеется, на вас, такого красавца и настоящего, как он сказал, плейбоя, отчаянно засматривались женщины...

    — (С наигранным возмущением). Ну что Женя говорит ерунду? Никаких посылок из-за границы я не получал.

    — Да?

    — Это глупости! Бывало, что приезжали какие-то папины друзья и что-то там привозили, и вообще, я не модник. Ну как вам сказать? Мода мало меня интересует — главное, чтобы было хорошо в том, во что я одет. По-видимому, каким-то вкусом Бог наградил, но я никогда не был озабочен тем, какие у моего пиджака лацканы и такой ли или сякой галстук, — меня это просто не волновало. В то же время утверждать, что к одежде отношусь безразлично, не могу, потому что должен себя чувствовать в ней комфортно.

    — Вы недавно признались, что никак не думали, что в 76 лет влюбитесь, но ведь не зря еще Пушкин писал: «Любви все возрасты покорны»...

    — Вообще-то, в свою частную жизнь впускать никого не люблю, но могу вам сказать, что влюбился не в 76. Это сейчас мне столько, а жизнь моя круто изменилась пять лет назад, когда мне был 71 год. Я был женат 37 лет, очень любил свою жену и никогда не думал, что такое может произойти. На всякий случай, чтобы ваши замечательные читатели не подумали, что я 20-летнюю красотку нашел...

    — ...скажу: «Ей 18»...

    — (Смеется). На самом деле ей сейчас 55, то есть вполне зрелая женщина.

    — Вы замечательно выглядите, у вас совершенно молодое (может, потому что одухотворенное?) лицо — в чем секрет вашей прекрасной формы?

    — «Виноваты», думаю, несколько факторов. Во-первых, наверное, гены все-таки роль играют, во-вторых, моя мама следила за мной, как по-французски положено — в смысле: что и когда ем, когда ложусь спать, не принимаю ли без нужды лекарства... Слушайте, я до 17 лет лежать в постели должен был в полдесятого — представляете? Следовательно, воспитание, а в-третьих, я счастлив в своей работе, нашел себя и получаю колоссальное удовольствие от того, чем занимаюсь. Думаю, это все... Ну, спортом еще увлечен — три раза в неделю играю в теннис просто потому, что люблю помахать ракеткой (хотя понимаю, что это надо), да по утрам фитнес, но все-таки вещи, которые перечислил сначала, первостепенны.

    — Очень большой политик, бывший президент одной из постсоветских стран, как-то сказал мне: «Для меня главный барометр гласности и демократии в России — это Владимир Познер. Я внимательно смотрю его программу, слежу за его гостями, за вопросами, которые Познер им задает, и понимаю, в какую сторону Россия сейчас идет». Я признателен вам за это интервью, за то, что являетесь своеобразным барометром, и мне очень хочется, чтобы он всегда показывал ясную погоду...

    — Ух!

    — Знаете, я вот подумал: а чем же все-таки нашу беседу закончить? Может, расскажете анекдот — даже если это будет немножко диссонировать с общим настроем этого интервью, концовка получится эффектной...

    — Анекдот? Ну, пожалуйста — он свежий, без «бороды», и мне страшно понравился. Подростку лет 15-ти рассказали, что, если он видит падающую звезду, надо загадать желание, и вдруг поздно вечером, перед сном, он ее увидел и стал лихорадочно что-то придумывать. Как-то не очень точно сформулировал, но все-таки кое-что загадал и лег спать, а утром, проснувшись, обнаружил в постели велосипед с сиськами.

    — Ну что же, вот вам и падающая звезда!

    Киев — Москва — Киев
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  2. #22
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    Король комедии, уроженец Киева, народный артист России недавно отметил 80-летие



    Блистательный лицедей Михаил Светин удивительно похож на солнечного зайчика: маленький, круглый, подвижный, заряженный энергией и оптимизмом... Глядя на него, невозможно сдержать улыбку, и совершенно не верится, что этот светлый человек, театральная звезда Санкт-Петербурга и наш ответ Голливуду, недавно отметил 80-летие.

    То, что с юбилеем артиста лично поздравил президент России, за год до этого вручивший ему орден «За заслуги перед Отечеством», вряд ли прибавило Светину зрительской любви (и без того безграничной!), зато подчеркнуло важную государственную миссию смеха. Нынче на постсоветском пространстве клоуны, шуты, скоморохи и пародисты в особом почете: они не только развлекают, веселят и услаждают остротами слух, но и отвлекают хмурых граждан от неизбывных проблем, им — зеленый свет и гонорары в «зеленых»!

    Дмитрий ГОРДОН

    У Михаила Светина дар поистине уникальный — он может быть смешным, не гримируясь, не клея себе нос, не нахлобучивая парик и не корча рож, а то, что артиста в свое время наградили премиями «Золотой Остап» и «Золотой софит», лишний раз подтверждает: такой талант — на вес золота. Другой бы на месте актера давно конвертировал бы его в ходовую валюту, влившись в ряды какого-нибудь «Аншлага» или «Кривого зеркала», но Михаил Семенович очень взыскателен во всем, что касается творчества, и на понижение не работает. В юмористических телешоу не участвует, в сериалах практически не снимается, хотя вполне бодр и полон сил: в питерском Театре комедии, где служит уже 30 лет, играет четыре-пять спектаклей в месяц плюс столько же — в антрепризе.

    Даже под дулом пистолета он не станет шутить о фекально-генитальных подробностях, тещах и знаменитостях, ни за что не будет прикалываться над бедными, пожилыми, убогими, обиженными Богом или людьми. Слишком уж Светин добр, чтобы высмеивать других, поэтому целью избрал самого себя — наивного, нелепого, неуклюжего, не слишком удачливого... Он свято блюдет главную заповедь всех больших комиков мира: копайся в себе, ищи свою боль, смотри на жизнь не только глазами автора пьесы или сценария, но и собственными.

    В каждой из почти полутора сотен ролей, сыгранных им в театре и кино, есть элемент исповедальности, и ему таки есть что вспомнить, потому что судьба не баловала. «Пятая графа» и «неблагозвучная» фамилия Гольцман (Светиным он стал в 35 — после рождения дочери Светы) помешали ему получить высшее образование, за первых 12 актерских лет артист сменил шесть провинциальных театров: кемеровский, петропавловский, иркутский, пензенский и петрозаводский, а первую квартиру получил в 46 — после долгих скитаний по бесконечным подвалам и коммуналкам.

    Впрочем, к бытовым проблемам Михаил Семенович относился легко — куда грустнее ему теперь сознавать, что неуемные амбиции рассорили его с признанными корифеями комедийного жанра — Аркадием Райкиным, Леонидом Гайдаем, Георгием Данелией, Эльдаром Рязановым... Даже со своим другом актером Игорем Дмитриевым мой собеседник побил горшки, да так и не успел перед его смертью помириться, а ведь тот ходил к питерскому мэру Анатолию Собчаку просить для Светина денег — на операцию по шунтированию сердца. Когда с грустью и непередаваемым юмором Михаил Семенович сетует на свой непростой характер, когда рассказывает о совершенных нелепых поступках, просчетах и глупостях, мне почему-то кажется, что для него это своеобразная смехотерапия.

    Сегодня мы с ностальгией смотрим фильмы «Агония», «Афоня», «Не может быть!», «Двенадцать стульев», «Безымянная звезда», «Будьте моим мужем», «Чародеи», «Человек с бульвара Капуцинов», где он сыграл уморительных персонажей, и это ничего, что роли подчас маленькие — зато какой же большой артист! В отличие от многих коллег по комическому амплуа Светин никогда не мечтал сыграть Гамлета — его путеводной звездой был всегда Чарли Чаплин, ну а душой и сердцем он с теми, кто изо всех сил старается выбиться, но получает по голове.

    Нет, не случайно моего друга больше всего любит простой народ — сравнив свою жизнь с судьбой известного комика, «маленькие» люди получают возможность почувствовать себя в этом жестоком мире менее одинокими...

    — Дорогой Михаил Семенович, не знаю, насколько можно этому верить, но говорят, раньше, до операции по шунтированию сердца, вы без нитроглицерина не могли и шагу ступить — это так?

    — Да, Дмитрий Ильич, и вправду не мог. Ну, первый шаг еще делал, но три уже было сложно, и чем дальше, тем все меньше и меньше расстояние осиливал без лекарств. Кстати, раз уже заговорили мы о таких грустных вещах, хочу вспомнить Сашу Демьяненко...

    — ...легендарного Шурика...

    — Поначалу он очень обижался, когда его так называли (грустно), — потом привык... Мы с ним дружили и играли спектакль «Дон Педро» — мой знаменитый, по пьесе Носова, — так вот, с сердцем у него была точно такая же ситуация — один к одному...

    — Кто играл дона Педро?


    С младшим братом Леней, конец 30-х

    — Дон Педро у нас — это тот, о ком мы все время вели речь, но он так и не появлялся. Бразилец, который женится на племяннице моего напарника, личность таинственная. Чуть что — сразу дон Педро: красивый такой мужик, который хорош в постели, но существует только в мечтах, в разговорах...

    Мы с Сашей вдвоем этот спектакль играли, и я видел, как потихоньку спиной к зрителям он иногда разворачивался, таблетку под язык — хоп! — и продолжал как ни в чем не бывало. Я это тоже делал, когда мы картину «Любимая женщина механика Гаврилова» снимали, — помню, танец с Гурченко репетировал и жевал, жевал... Просто не мог работать, но старался, чтобы никто этого не видел, — почему-то стыдно было болеть. Пилюлю в рот — бац! — и поехали танцевать. Я говорил Саше: «Тебе нужна срочная операция», — буквально до ссоры у нас доходило, но он ни в какую — страшно боялся...

    — ...и умер...

    — Это на самом деле элементарно: Саша расширял то и дело сосуды, потому что кровь в сердце не поступала — точнее, ее поступало мало, кислорода отчаянно не хватало. В результате начала грудина болеть — и все, а надо было сделать шунты...

    — Актеры, увы, весьма впечатлительны, и когда Евгений Евстигнеев приехал в английскую клинику...

    — ...ой, эту историю я знаю!..

    — В общем, когда ему нарисовали его сердце и сказали: «Из-за того, что три сосуда забиты полностью, а четвертый — на 90 процентов, вы можете умереть»... Благодаря своему гениальному воображению он представил себе смерть и, войдя в нее, как в очередную роль, скончался...

    — Да, фантазия у него была настолько ярка, он настолько был впечатлительным... Гениальный артист!

    — Вы ложиться на операционный стол не боялись?

    — Нет, Дима мой дорогой, — я понимал, что это спасение, потому что смерть подступала все ближе, ближе и ближе...

    — Вы это чувствовали?

    — Ну конечно — совершенно четко, и если сначала принимал нитросорбид раз в три часа, то потом через каждые два с половиной, два, полтора... Когда дошло уже до 40 минут, пришел к врачу и сказал: «Надо на операцию мне, наверное». Она кивнула: «Да, Михал Семеныч, пора».

    — Поразительно, а глядя на вас, и не скажешь, что такое перенесли...

    — Ну а я и не хочу, чтобы говорили. Зачем?

    — Вам, я открою маленькую тайну, недавно исполнилось 80...

    — Я бы тебя попросил, Дима (наигранно-строго), не надо вот этого! Врачи предупредили меня, чтобы о своем возрасте не распространялся.

    — Слушайте, но когда мы идем по улице, за вами невозможно угнаться — вы просто летите. Активный человек, непоседа...

    — А я и по лестнице бегаю — тьфу-тьфу-тьфу! В какую плевать сторону? В левую? (Голову поворачивает налево). Тьфу-тьфу-тьфу!

    — Однажды вы о себе сказали: «Я недоделанный взрослый» — действительно так считаете?

    — Да, Димочка, я был и остался мальчишкой, и, слава Богу, возраста, который людей моих лет обычно сгибает, не чувствую, потому что такие спектакли играю — живые, с танцами, с падениями. Само собой, меня очень легко обмануть. Я доверчивый, гляжу на этот мир широко распахнутыми глазами.


    Армейское фото, Михаил Светин справа, конец 40-х

    — Легче таким ребенком жить или все-таки взрослым, умудренным, все знающим?

    — Думаю, что ребенком: взрослому сейчас вообще тяжело — честное слово! Какие-то неприятности я забываю быстро — просто отбрасываю их от себя, причем неосознанно.

    — Вы родились в Киеве, прожили здесь много лет, а потом по всему Союзу вас помотало. Интересно, а украинский язык до сих пор помните?

    — Ну звичайно — я ж навiть знявся зараз в кiно, де розмовляв українською мовою.

    — Кого вы сыграли?

    — Гiнеколога на селi. Ой-ой-ой, такий фельдшер Петро, мастер на все руки: и зубы он рвет, и роды принимает, и лечит — все делает.

    — Главное — не перепутать...

    — Ему да, но он уже опытный — по-моему, получился довольно смешной персонаж.

    — Чтобы сыграть гинеколога, азы и тонкости профессии постигать нужно?

    — А у меня консультант был — мой друг в Петербурге по этой части работает. Обычно, когда я с творческими встречами выступаю и рассказываю, что дружу с гинекологом, в зале это вызывает смех. Почему — хоть убей меня, не понимаю. Что смешного в словах: «У меня друг — гинеколог, который...»?

    — Владимир Вольфович Жириновский, который разыскал в Костополе Ровенской области свои корни, претендует на то, чтобы ему вернули деревообрабатывающую фабрику, когда-то принадлежавшую его дедушке Ицхаку Эдельштейну. Я знаю, что ваша семья владела галантерейным магазином...

    — Ой!

    — Вы на возврат семейного бизнеса не претендуете?

    — Дельная мысль вообще, Дима, надо подумать. Кстати, хороший был магазин — назывался «Товары из Варшавы»...

    — Где он находился?

    — В городе Крыжополе...

    — ... название благозвучное...

    — ...Тульчинского района Винницкой области. Кстати, фильм, в котором я розмовляв українською мовою, снимался в этих местах. Там же мой папа родился, и у меня фотография где-то есть: все родственники сидят — такие солидные люди, а в центре мой дедушка — респектабельного, купеческого вида и даже в пенсне...

    — Деньги, выходит, в вашей семье водились всегда?

    — И до сих пор, я бы сказал, водятся, но не большие — так, на мелкие расходы. Я же с 10 лет зарабатывать начал — кормил всех родных.


    С Людмилой Гурченко в картине «Любимая женщина механика Гаврилова», 1981 год

    — Каким образом?

    — Торговал в Ташкенте на рынке и продавал все подряд: чулки, платки, даже холодную воду из огромного чайника. Росточка я был очень маленького...

    — ...и у вас брали лучше, чем у других?

    — Ой, меня даже в милицию забирали — правда, потом выпускали. Не помню, с чайником или без, но... Я опять набирал туда ледяной, студеной воды (в Ташкенте же жарко!), подбегал к торговцам: «Муз дай су» (холодная вода по-узбекски). Меня подзывали пальцем: «Пацан, иди-ка сюда!». Обычно вместо денег что-то с прилавка давали. Добычу я в сумку забрасывал и приносил домой...

    Потом на толкучке торговал. По соседству жила еврейская семья, а у них была машинка вязальная: стояли бобины, крутилось какое-то колесо, шло полотно — в общем, выходили оттуда чулки, и нам с мамой доверяли их продавать, но мама с этим плохо справлялась...

    — В отличие от вас?

    — Ну, я же это за ворованное выдавал, подыгрывал так, будто стащил (делает заговорщицкий вид и якобы достает что-то из-под полы). У спекулянтов на краденое вот такие сразу глаза открывались, они просто теряли голову. Словом, продать я умел...

    — Еще до войны вы умудрились туберкулез подхватить — как это случилось?

    — По дороге к тебе на Подол мы проезжали по улице Толстого слева, где перекресток с бывшей улицей Репина, синее здание — вот там, я помню, мне сделали рентген и сказали: «Затемнение на правом легком, закрытая форма туберкулеза», и перед самой войной маманя (она простая, с тремя классами образования, но пробивная настолько, что в армии смогла перевести меня из одной части в другую, вообще в другой город) мне раздобыла путевку в спецсанаторий.

    — А вы вот, Михаил Семенович, не пробивной — это я точно знаю. В отца?

    — Частично. Папа — это театр, лицедейство, а мама очень упрямой была и работящей — не настолько ленивой, как я и мой папа. Мы с ним от любых отлынивали обязанностей... Его всю жизнь здесь, в Киеве, куда-то устраивали, а через три дня выгоняли.

    — Плохо работал?

    — Вообще не хотел даже пальцем пошевелить. Ему бы читать газетку, на диване лежать, но человек был очень талантливый. Меня тоже, признаться, совершенно на трудовые подвиги не тянуло, просто случайно попал на сцену и стал выступать в театре. Если бы не это, тоже бы ничего не делал и меня отовсюду бы выставляли.

    — Как же вам вылечиться удалось?

    — В мае 41-го меня, 10-летнего пацана, отправили в туберкулезный санаторий в Крым, и там меня застала война. Воспитательница — я это хорошо запомнил — сразу собрала ребят и сказала: «Немцы напали на нашу страну, но мы их уже фактически разгромили: подорвали 342 танка, сбили 482 самолета и уничтожили десятки тысяч солдат. Скоро все кончится, но пока мы воюем», а потом санаторий эвакуировали на Северный Кавказ.

    — Не было страшно, когда вы, ребенок, узнали, что началась война?

    — О чем ты говоришь, Дима, — интересно было! Мы не сомневались: «Наши по первое число этим фашистам дадут!», жалели, что не попадем на фронт. Это было событие, которое всех взбудоражило, — мы же в войну часто играли.

    ...Из Крыма нас в Теберду привезли — санаторий разместили в школе. В ту зиму немцы подошли к тем местам совсем близко, а я уже полностью был здоров, и мама с папой писали: «Выпустите ребенка, отошлите с какой-то оказией». Они уже были в Ташкенте, где с довоенных времен жила папина родная сестра, но как же меня отправить? И все-таки медперсонал исхитрился — за пару недель до прихода немцев.

    Захватив Теберду, они уничтожили два санатория: костно-туберкулезный (он был неподалеку) и наш — этот факт прозвучал впоследствии на Нюрнбергском процессе.

    — Что значит уничтожили? Зачем?

    — Первыми расстреляли нашего главврача — орденоносца, очень уважаемого человека! — и его жену, а потом всех детей, потому что им не нужны были больные туберкулезом.


    С Эммануилом Виторганом и Александрой Яковлевой в «Чародеях», 1982 год

    — Вы, значит, случайно выжили?

    — Фактически я спас маму, а она спасла меня с папой и братом.

    — Каким образом?

    — А таким, что маманя из Киева уезжать не хотела — ей нашептали: «Не волнуйся, никто тебя здесь не тронет».

    — Немцы, дескать, культурные люди, да? Гете, Шиллер, Бетховен и Бах...

    — Да, мол, они разрешат торговать (вспомнили, что в прошлую войну, еще в Первую мировую, при них открывали лавочки), все будут жить. Братья и сестры ей прямо сказали: «Мы уезжаем, а ты, Аня, оставайся здесь и сторожи наше добро», и мама с моим младшим братом Леней осталась.

    — Сторожить?

    — Да, а я был в Крыму, потом в Теберде, и когда немцы уже к Киеву подходили, мама подумала: «Что же это получается — Миша за границей будет, а я здесь?». Схватила, что под рукой было, — а жили мы очень бедно: вчетвером в 14-метровой комнатушке на улице Малой Васильковской (теперь Шота Руставели) в 33-м номере (сейчас он стал 31-м)... Ну, неважно — одним из последних эшелонов они выехали в Ташкент, к папиной сестре.

    — Выскочили!

    — Да, и если бы не я, остались бы и пошли бы как миленькие в Бабий Яр. Потом родители санаторий письмами забросали: «Вышлите ребенка, вышлите ребенка!»... Девчонки-медсестры меня очень любили — я был всегда в центре внимания, и все собирались (обводит пальцем круг) вокруг.

    — Не удивительно...

    — Клянусь, и я вообще, мне кажется, как только родился, сразу же начал говорить без остановки. Если посмотреть фотографии тех лет, все остальные дети просто сидят, а я всегда на руках у кого-то из воспитателей, и вот, помню, молодые девочки, наши сестры, пошили мне из синего одеяла ушаночку полувоенную (знаешь, такие носили?), жилеточку, причем, когда шили, почему-то они плакали. Я все не мог понять, почему — о себе или о нас, детях? Мне дали 200 рублей, сахару и отправили с какими-то тетеньками: «Держись их — тебя довезут до Ташкента». Добирался я с ними в теплушках месяц...

    — ...целый месяц?!.

    — ...и, наконец, прибыли мы в Ташкент. Там я увидел своих маму с папой, брата, но встретились мы оригинально. В Ташкенте уже жила вся эта компания: Крыжополь, Одесса, Киев — наша мишпуха. Сплошь хохмачи, шутники — люди от искусства немножечко, с чувством юмора превосходным. Они мне сказали: «Миша, прячься под стол. Сейчас мама придет, но она же еще не знает, что ты уже здесь. Мы ей устроим прием — вот будет хохма!». Она входит, а все: «О, здравствуй, Аня! Ну что? Как жизнь?», и тут появляюсь я: оп-ля! Мама: «А-а-а!» — бац, и упала в обморок.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  3. #23
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    — Виталий Алексеевич Коротич и мой папа рассказывали мне, как в 46-м году в Киеве, на площади Калинина (сейчас это майдан Незалежности), вешали немецких военных преступников...

    — Ну, я же там рядом жил — в 10-ти шагах от Майдана, на Малой Житомирской.

    — Вы при этом присутствовали?

    — Естественно, мы, пацаны, сидели на деревьях и смотрели...

    — Как это выглядело?

    — Очень страшно. Под виселицу подъехали пять или шесть грузовиков с солдатами, а приговоренных не было видно — наверное, лежали на дне. Помню, молодой немец протягивал к людям руки, встал на колени — молил о пощаде, но толпа кричала в ответ: «Смерть фашистам!». Все жаждали торжества справедливости. Немцы убивали, вешали, стреляли, сжигали, пытали наших людей, а тут пришло время получить по заслугам, и люди ликовали.

    Помню, последний немец сопротивлялся — не хотел совать голову в петлю — он вдруг рванулся, раскидал наших солдат и, обезумевший, почти вывалился за борт. Его поймали за ноги, втянули обратно, повалили, накинули насильно веревку... Когда снова подняли на ноги, он уже не сопротивлялся... Прозвучала команда, грузовики, на которых стояли смертники, медленно отъехали, и под виселицей вытянулись фигурки в шинелях.

    Когда немцы, покачиваясь, повисли в петлях, толпа одновременно выдохнула: «А-а-ах!», и сразу же люди стали отворачиваться. Никому не хотелось смотреть на это кошмарное зрелище, мы почувствовали себя... не людьми. Радости уже не было. Она была, когда фашистов еще везли, когда вот-вот должны были наказать, но участвовать в казнях, даже присутствовать на них нормальным людям нельзя. Это они могли...

    — Какая-то жалость у вас к ним была или..?



    — Какая-то вот такая... (Ищет слова). Наверное, да...

    — Несмотря на то, что это враги?

    — Враги — не то слово: для меня это были люди, которые... Тогда, после войны, — мне лет 15 уже было — пленные немцы жили на Малой Житомирской — внизу, где была баня, — и, когда на работу шли, стучали своими — не помню, как они называются, — такими сандалиями, из кусков дерева сделанными: так-так-так! Мы всегда видели, как их вели, а в центре нынешнего майдана Незалежности (до того, как площадью Калинина стала, эта площадь называлась Думской) была Дума — такое яйцеобразное овальное здание.

    — Она даже думала...

    — ...в отличие от нынешних... Кстати, в старом фильме «Подвиг разведчика», если ты помнишь...

    — ...где Павел Кадочников блистал?..

    — ...да, он привозит изменника Родины, которого сыграл великолепный актер Театра Франко Дмитрий Милютенко, расстреливать. Открывает свой «опель адмирал» — был тогда, после войны, такой автомобиль немецкий...

    — ...трофейный...

    — ...ну да, выходит и говорит: «За кровь преданных тобою людей, правом и властью, данными мне Родиной...», а сзади развалины — половина здания Думы. На этих руинах снимали, и тот «пейзаж» я очень хорошо помню. Я же в 44-м году вернулся, когда еще шла война — Дарницу периодически бомбили (вот до чего мы домой рвались — несмотря ни на что)... Я сразу пошел в драмкружок — был тут такой, в Доме учителя.

    — Несмотря на ваше желание стать актером и явный талант, вас не приняли ни в один из московских театральных вузов...

    — В ту пору нельзя было.

    — Говорили, что вы бездарны, что маленького роста, что...

    — ...зубы у меня широко расставлены...

    — ...что дефект речи...

    — Да много чего говорили, причем по-доброму. Они понимали, что человек я, может, хороший, способный, но (разводит руками) нельзя сейчас у нас таких принимать. Тогда и в кино сняться с моими паспортными данными было невероятно сложно: как только узнавали, кто ты по фамилии да по национальности, — все. Сколько фильмов я из-за этого пропустил...

    — ...тем не менее все же пробились — за счет чего?

    — Это уже, видно, судьба — таким народився...

    — Талант все-таки вел?

    — Была у меня какая-то индивидуальность — она и сейчас вроде есть...

    — ...ничего себе вроде!..

    — ...комическая, я бы сказал. Меня же режиссер Виктор Иванов, классик украинской кинематографии, встретил...

    — ...который снял кинохит «За двома зайцями»?

    — Да, он как раз следующий фильм задумал — «Ни пуха ни пера!». Здоровый такой дядька меня в коридоре студии Довженко увидел, остановил и, нависая сверху, спросил: «А что ты тут делаешь?». — «А я сниматься буду!» — хвастливо ему ответил. «У кого?». — «У Бескодарного» (там мне впервые эпизод предложили). Он: «Ну-ка, идем со мной» — вот буквально. Завел в большую гримерку и сразу попросил нетерпеливо: «Раечка, дай сюда все наши усики. Так? — приложил одни. — Нет! Так? — приложил следующие. — Нет-нет!». Несколько штук перепробовал: — О! Эти оставим. Будешь играть у меня главную роль».

    — Да?

    — Клянусь тебе, Дима, — ничего не видя, не зная: «Будешь играть!», и я таки снялся в главной роли с моим хорошим Николаем Григорьевичем Гринько. Я этого актера очень любил...

    — Ну, он выдающийся мастер!..

    — Блистал, ты же знаешь, в «Солярисе», в «Зеркале», в «Сталкере», еще много где... Большой был артист...

    — Причем и в прямом смысле — высокий, красивый...

    — Мы с ним дружили, и такая колоритная получилась у нас пара: он высокий, с радикулитом, а я — доктор Семен Семенович. Еще и весь фильм от Николаевой убегал — была такая в Киевской русской драме актриса...

    — ...Анна Тимофеевна — уже, к сожалению, покойная...

    — Да, она как бы моя жена, и я от нее прятался в электричке по пути на охоту — этот фильм по «Охотничьим рассказам» Остапа Вишни поставлен. Сейчас смотрю — у нас в Питере иногда по телику его повторяют — и думаю: «Ничего не понимаю». Усики черненькие (я-то темный, седины еще не было), походочка утиная.. Помнишь, — ты должен помнить! — был клоун такой Карандаш?

    — Ну конечно, Румянцев...

    — Дима, один к одному — идет этот Карандаш. Ужимки, все...

    — А вы у Чаплина многое, очевидно, брали...

    — ...может быть...

    — ...и Карандаш, думаю, был Чаплину идентичен...

    — Просто, ты понимаешь, много клоунского у меня — индивидуальность такая...

    — В том числе грустного клоунского...

    — Недаром же, как только я в Питер приехал, главный режиссер Ленинградского цирка Сонин меня умолял просто...

    — ...клоуном к нему идти?

    — Да! «Миша, — недоумевал, — ну что в этом Малом драматическом театре ты делаешь? (Я тогда туда перешел. — М. С.). Зачем тебе эта нищая сцена? Я напишу сценарий, мы объездим весь мир (а тогда очень редко за границей бывали. — М. С.) — ты же прирожденный клоун! Посмотри на себя, на свое лицо...».

    — Он был прав?

    — Абсолютно, и я до сих пор сомневаюсь: своим ли делом занимаюсь всю жизнь?

    — Чаплин вам нравился?

    — Он с трехлетнего возраста мой кумир.

    — Ну вот и ответ на вопрос...

    — Я, помню, пел песню: «Ай дую-дую... мистер Браун...» (напевает чаплинскую песенку из фильма «Новые времена»), танцевал: пам-пам, брем-пам, пим-пам, пири-дам... Не то чтобы сознательно что-то заимствовал — просто он у меня был в крови. После войны очень часто крутили чаплинские «Огни большого города», «Новые времена»...

    — ...«Великий диктатор», и все-таки сегодня звучат порой сомнения в том, был ли Чаплин великим актером...

    — Чарли Чаплин был величайшим актером в мире, гением он признан при жизни, а потерял, на мой взгляд, многое, только когда заговорил.

    — Все-таки?

    — Грустный клоун начал играть мсье Верду — седого человека, убивавшего полюбивших его женщин, и после того, как он снял столько «немых» фильмов, зрители увидели совсем другого Чарли — ну не умел он говорить так же здорово, как молчать. Я сам не люблю тексты — иногда пауза может сказать на сцене куда больше, но актеры у нас попадаются иногда такие, знаешь... Молчу, а он думает, что я текст забыл, и давай за меня говорить. Делаю ему страшные глаза: «Ты, пр-т, тр-т, прекрати!». Не могу же я возмутиться прямо на сцене: «Сволочь, что же ты делаешь?». У меня хорошо пошло, я разыгрался, паузу взял, зритель слушает тишину как завороженный, а он текст мне бубнит.

    — У вас с Чаплином общее амплуа — маленький человек, который жаждет самоутвердиться...

    — Да, совершенно точно.

    — Комплексующий, несчастный, потерянный...

    — ...но иногда, знаешь, обидчику своему он может дать хорошо под зад, — бэмс! (чтобы не убить, разумеется). Я, например, когда разозлюсь, могу с кулаками полезть на любую громадину.

    — Вам суть маленького человека, его проблемы понятны...

    — Они — мои, я рожден таким, и все это не просто понимаю — чувствую.

    — У вас до сих пор комплекс маленького человека?

    — Ну конечно, причем с детства, потому что я эту трагедию его жизни знаю не понаслышке. Скажу так: у меня взгляд маленького человека на все, что происходит вокруг.

    — У вас на сегодняшний день более сотни киноролей за плечами...

    — ...причем эпизодов мало...

    — ...и вас называют королем кинокомедии...

    — Характер, увы, у меня сложный — с самыми лучшими режиссерами могу поругаться.

    — Мне кажется, что наиболее среди них — не побоюсь этого слова! — великим, настоящим классиком был Леонид Гайдай, который вас снял дважды...

    — ...из-за чего я «погорел» у Рязанова.

    — Каким образом?

    — Обыкновенным. Сперва Рязанов в «Служебный роман» меня приглашал — там была роль мужа Ахеджаковой.

    — Какая пара намечалась хорошая!


    С Игорем Костолевским в фильме Михаила Козакова «Безымянная звезда», 1978 год.

    — Я прилетел в Москву, мы с Лиечкой репетировали... Я вообще эту актрису боготворил и снимался бы с ней с удовольствием — так радовался, что с ней буду играть. Ну, неважно: я, одним словом, готовлюсь, жду вызова, а его все нет и нет. Потом на какой-то премьере в Театре Комиссаржевской — я случайно там был, в ложе сидел — подходит ко мне Рязанов и говорит: «Миша, извини. Просто мы эту роль вымарали — Ахеджакова сама все говорит по телефону».

    — Так, а при чем здесь Гайдай?

    — При чем здесь Рязанов, ты хочешь спросить?

    — Нет, как Гайдай помешал вам сыграть у Рязанова?

    — Сейчас я приду к этому, не спеши. Спокойно, я тебе все расскажу! После этого Рязанов продолжил: «Миша, не переживай, мы с тобой обязательно встретимся». Ну хорошо, и вот приходит мне на «Гараж» вызов: два месяца нужно сниматься в Москве — там одна павильонная площадка. Я прилетел на «Мосфильм» пробоваться на роль человека с тромбоном, которого впоследствии Сема сыграл Фарада. На пробах была сцена, где мне нужно выйти, а у нас же закрыто все...

    — И вы справили нужду прямо в тромбон?

    — Нет, начал дурачиться... Я, в общем, в ударе, импровизирую — они хохочут безумно. «Ну, — думаю, — слава Богу, прошел», и остаются на худсовете (тогда, как ты помнишь, были такие) на роль тромбониста два кандидата: я и Фарада. Уже потом Юра Рабинович (гениальный парень, лучший звукооператор на «Мосфильме», работал во всех картинах рязановских, и мы с ним дружили) перед смертью мне рассказал, что же произошло. На том заседании худсовета сидела жена Рязанова Нина Скуйбина, которая...

    — ...имела большой вес...

    — Да, вот имела! «Миша, — поведал мне Юра, — когда ваш вопрос обсуждался, она наклонилась к Эльдару Александровичу и шепнула: «Ну очень смешно, но что-то гайдаевское в нем все-таки есть». Все, утвердили Фараду.

    — Гайдай вас любил?

    — Меня?


    С Вячеславом Невинным в комедии Гайдая «Не может быть», 1975 год.

    — А как можно меня не любить?

    — Ты видишь, это просто смешно, и на такие вопросы я даже не отвечаю: все, мол, решила судьба. Еще после этого был случай, который я до сих пор не могу понять. У нас в Питере, в громадном Октябрьском дворце, готовился юбилей нашего Андрея Петрова...

    — Композитора?

    — Да, Андрея Павловича — чудесный был человек! Меня попросили тоже выйти его поздравить, и мы с Вербиным (есть такой в Питере драматург) долго думали, как и что... Придумали, и он на эту мелодию Андрея Петрова: ля-ля-ля-ля ля-ля-ля-ля (напевает песню «Если радость на всех одна») несколько смешных написал куплетов, которые я собирался пропеть. Там был такой рефрен: «Третий должен уйти...», и в конце по сценарию юбиляр должен был выйти, мы обнялись бы, я бы произнес в его адрес несколько теплых слов, вручил спетый текст и со словами «Светин должен уйти» уступил бы сцену следующему поздравляющему. И вот прихожу я на репетицию, а был такой Анатолий Бадхен...

    — ...главный дирижер Ленинградского концертного оркестра...

    — Правильно. (Ох у тебя и память, блин, Дима!). Он дирижирует, а мне нужно под этот оркестр петь. Ничего подобного я в жизни не делал, но с наглым видом, конечно, встал и скомандовал: «Ну, поехали!». После первого куплета Бадхен спросил: «Миша, ты что, учился музыке?», а я нос задрал: «Музыкальное училище окончил». — «Ну, тогда уходи с репетиции, ты мне не нужен. Выйдешь прямо уже на концерте», и я не возразил: «Нет, на всякий случай давайте порепетируем».

    Приезжаю, короче, на торжество... Выйти можно было и со шпаргалкой, но я решил: нет, пользоваться ею не буду — выучу слова и спою как бы от души. Подумаешь, каких-то шесть куплетов... Стою, в общем, на авансцене, держу микрофон, оркестр за мной, зрители впереди — начали! Пою первый куплет, второй, в проигрыше поворачиваю голову к кулисам и вижу — стоит Рязанов (он следом за мной должен был поздравлять Петрова)...

    Дима, я не то что текст, — вообще все забыл, понимаешь? — но поскольку неопытным в этом плане был человеком, не сказал: «Анатольевич, остановите оркестр, я текст забыл — давайте-ка повторю сначала». Это сейчас я бы так сделал, а тогда до такой степени растерялся, что... «Щас, — думаю. — Подожди... Щас, щас, щас... Тут Рязанов...», а сам какую-то несу тарабарщину — целый куплет промычал. «А-а-а, они там, в зале, ничего не поймут, — это во мне ребенок опять проснулся, — а я мигом соображу». Ну, дурачок! Пробарабанил так, потом проигрыш, и тут вспомнил, слава Богу, слова и допел свою песнь до конца.

    Тишина наступила невероятная — народ, очевидно, решил, что я сошел с ума. Никто понять не мог: что происходит? И после этого я поздравил Петрова, мы расцеловались... Я передал ему красную папку, пошел со сцены, и когда мы с Рязановым проходили друг мимо друга, он повернулся ко мне со злым видом, — я его таким никогда не видел...

    — ...да вы что?!.

    — ...и процедил: «Вот это надо снимать!». Дескать, мало того что гайдаевский, так еще и черт знает что вытворяет. Он даже не понял, почему я сбился! Ну и пусть — объяснять ему ничего не собираюсь и видеть его уже не хочу.

    — Михаил Семенович, а в чем был Гайдая прикол, почему он снимал настолько веселые и зажигательные комедии, какие у современных его коллег не получаются?

    — Дима, он классик — самый настоящий!

    Гайдай, чтобы ты знал, очень редко смеялся...

    — ...да, он грустным был человеком...

    — ...и всегда ходил очень задумчивый: «Это не смешно... Это тоже...». Он обожал придумки. «Ребята, — говорил, — с меня бутылка коньяка: придумайте!», и я старался не сплоховать...

    — Вы у Гайдая импровизировали?

    — Очень много, и он, слава Богу, как-то хорошо ко мне относился... Я у него, например, придумал прищепки, когда примеряю с чужого плеча пиджак: «Широко!.. Узко!.. Широко!...». Помнишь, Невинный мне его на спине заузил...

    — Это «Не может быть!»?

    — Да. Потом собрал в узел шмотки, купленные на срочной распродаже, и под шумок свистнул, естественно, будильник. Спускаюсь и прямо на лестнице встречаюсь с Невинным. Он спрашивает: «Анна, деньги этот бродяга уплатил?». Я киваю: «Уплатил, уплатил — не сомневайтесь», — и вдруг: бр-р-р-р-р! — звонок.

    — Тоже придумали?

    — Ну да, что под мышками зазвенел будильник прихваченный. Он пытался меня обыскать — делал это невероятно смешно, и я уходил, а однажды придумал кусочек такой — тоже в «Не может быть!»... У Гайдая каждая сцена не могла просто смениться следующей — она заканчивалась какой-то точкой, репризой, и вот он мучился этим, когда Невинный женил меня на Гребешковой. Помнишь, Слава меня схватил за шиворот: «Ну, поцелуйтесь! Только быстро, быстро!»? Потом к сестре поворачивается: «Ну а теперь, Нюша, побегите в загс, разведитесь с Горбушкиным. Да, и там еще кухонную посуду кому-нибудь загоните». Гребешкова уходит, а мы с Невинным остаемся стоять, и Гайдай все ломал голову: «Тут что-то нужно». И действительно, я тоже понимал: нужно чем-то закончить, и вдруг меня осенило. Подошел к Невинному и говорю: «Слава, послушай. Как только она ушла, поворачивайся ко мне и дрожащим таким голосом говори: «Береги ее!» (после всего, что он с ней сделал. — М. С.) — и так «хлюп!».
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  4. #24
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    Гайдай очень любил артистов, очень, и анекдоты любил — умирал, а тогда посмотрел и сказал: «Да, это хорошо». (Звенит телефон). Это у меня?

    — Отвечайте, Михаил Семенович, отвечайте...

    - (Наигранно-строго). Я скажу им сейчас все, что о них думаю! (В мобильный). «Але, умоляю тебя, я на интервью. Ну, ты уже?.. Да?». (Вздыхает). Жена! Ты понимаешь, спокойствия в жизни нет — нигде! Кажется, сюда хотя бы можно мне не звонить? Нет, надо телефон отключить — давай так и сделаем!

    ...Гайдай был в своем жанре великим — он же рисовал по старинке каждый кадрик и показывал, как это должно выглядеть. У него было настоящее кино, а каких артистов он в комедию «Не может быть!» пригласил!

    — Созвездие целое!..

    — Начиная с Даля...

    — ...и заканчивая Крамаровым, Вициным, Пуговкиным, Филипповым, Куравлевым...

    — Кто-кто, а Леонид Иович в смешном-не смешном понимал...

    — У вас было много знаковых кинолент: «Безымянная звезда», «Чародеи», «Сильва», «Дон Сезар де Базан»...

    — Если честно, когда меня спрашивают, какой фильм люблю особенно, я «Безымянную звезду» называю. Мне нравилось такой характер играть, такого человечка — эта роль пришлась по душе. Козакова я немножко побаивался, но он, слава Богу, мне не мешал.

    — Столько прекрасных картин у вас за плечами, но мне почему-то жаль, что в «Золотом теленке» вы Паниковского не сыграли, — это же ваша роль!

    — Можно отвечу? (Взволнованно). Об этой роли мечтаю давно — мне даже не стыдно ее попробовать после Зямы Гердта, который блестяще сыграл в фильме Швейцера, где снимались Евстигнеев и Юрский. Это мое, для меня написано, там соединилось все: Одесса, Крыжополь, Киев...

    Я же как свои пять пальцев знал угол Прорезной (тогда улицы Свердлова) и Крещатика, где Паниковский «великого слепого» изображал и где доверчивые граждане его через дорогу переводили... Мне не надо объяснять этот характер, я чувствую ткань, из которой скроены эти люди, — соломенные канотье, полуодесситы-полукиевляне, Самуэлевичи, это мое, мое...

    — Вы же недавно в «Золотом теленке» сыграли, но почему Фунта?

    — Объясняю. Когда мне позвонили, что восьмисерийный фильм «Золотой теленок» собираются снимать...

    — ...Ульяна Шилкина, да?


    С Галиной Соколовой в сериале Марка Захарова «Двенадцать стульев», 1976 год

    — (Вздыхает). Бывают вот режиссеры, у которых неудачно выходит, бывает, что они не понимают, за что взялись... (В запале). Ну, ничего, пускай слушают! Когда меня в ее «Золотой теленок» позвали, я сразу спросил: «Паниковский? Всегда готов!». — «Да нет, — услышал в ответ, — на эту роль другой актер приглашен, из Омска, а вам...». Меня три месяца уговаривали: «Михал Семеныч, ну сыграйте, пожалуйста, Фунта — это знаковая в фильме фигура». Это же вице... вице... как его?

    — ...зицпредседатель...

    — ...который за всех сидел. Дима, впервые тебе говорю — еще никогда и ни с кем не делился!.. В сценарии все было бездарно немножко написано, а мой текст вообще обкорнали, поэтому я взял роман и сделал роль сам — оставалось только снять так, как я придумал.

    Что сказать? Не хочу обижать Шилкину — она хорошо ко мне относилась, но... Я за голову взялся: «Что она делает?», а этот Фунт совершенно мне ясен.

    — Тоже маленький человек...

    — Именно, конкретно... Он там с Остапом-Меньшиковым разговаривает, так она на моем тексте Олега снимает: как он слушает, но я же не просто говорю — я этого человечка делаю. Он из крыжопольских, корнями оттуда...

    — На ваш взгляд, Меньшикову роль Остапа Бендера удалась?

    — Он ее играть не хотел, скажу тебе честно, и, думаю, если бы Олег был заинтересован... Там просто такая создалась атмосфера... Ну, ладно, фильм, слава Богу, больше на экраны не выпускают.

    — Насколько я знаю, Меньшиков на это пошел потому, что ему платили восемь тысяч долларов в день...

    — Зерно в этом есть: он хорошо заработал, и дай ему Бог здоровья. У него было 100 съемочных дней — итого вышло около миллиона. Наверное, ради такого гонорара стоило, но он ни во что не вмешивался, его ничто там не интересовало.

    Я, когда шел сниматься, знал, что у меня есть роль, и все, что нужно, придумал, поверь мне! Там с того начинается, что Остап велел Паниковскому никого не пускать в контору. Написано: «Закрыто» — на обед или еще почему-то, а я, Фунт, пытаюсь войти, и у меня с Паниковским через стекло диаложек такой. «Мне...» — говорю. Он: «Нет»... Я: «К тебе...». Он: «Не имею права»... Я то-то... В общем: «Открой, все сейчас объясню». Это первое. Второе. Паниковский с Шурой Балагановым стоят в стороне и наблюдают, как со мной Остап разговаривает. «Какой человек, — говорят, — посмотри, какой — таких теперь уже нет и скоро совсем не будет. Давай ему стакан чаю нальем». Они подносят мне, чай ставят...

    — Уважают...

    — Я пригубил и вдруг сморщился: «Ц-ц-ц! Пышарц!» (это на идиш «моча») — и ставлю стакан обратно, но дело не в этом. Прихожу на съемочную площадку и начинаю искать: «Ребята, а где дверь, в которую я вхожу?». — «Вот она». У меня сразу глаза на лоб: «При чем же здесь эта дверь? Должна быть стеклянная в павильоне построена». — «Нет, Михал Семеныч, есть только эта». — «Как же играть?». — «А вы открывайте ее и входите», и я понял, с кем дело имею. Потом к «Паниковскому» подхожу: «Где Шура Балаганов?». — «Он, — отвечает, — что-то не пришел сегодня на съемку» — а ведь они должны чай мне подавать, я это придумал!

    — Сцены нет...

    — Шилкина успокаивать стала: «Ничего страшного, снимем и так — приступаем! Время дорого, вы же знаете».

    — Актеры — бесправные люди?

    — Абсолютно, хотя нет, я не прав. На какой-то стадии да, а когда обретают известность, становятся очень востребованными, больше бесправны уже режиссеры.

    — Даже так?

    — Популярный актер только тогда в каком-то фильме снимается, когда этого хочет, когда роль у него хорошая и когда режиссер стоящий и знает, что делать. Это важно, поэтому в этом смысле он уже власть имеет.




    — Многие ваши коллеги от творческих да и внутренних зачастую проблем уходят в беспробудное пьянство. Это правда, что на ваших глазах буквально погибал от водки прекрасный актер Юрий Богатырев?

    — Да, к сожалению. Мы встретились с ним только в одном фильме «Дон Сезар де Базан», где он свою последнюю роль сыграл, и как-то сблизились — меня к таким людям тянет. Юра был очень добрым, без короны — при том, что крупнейший актер. Мы вместе гуляли, и он все рассказывал мне про жизнь во МХАТе, про Олега Ефремова, про то, как его там гнобят.

    — Неужели Богатырева гнобили?


    — Да, они с Ефремовым как-то не ладили, и он со мной этим делился. Мне было интересно его слушать, а потом он стал сильно пить — до такой степени, что себя не помнил. Из гримерной у него забирали лаки, эмульсии — словом, всякие жидкости, где есть спирт, потому что каким-то образом он все это употреблял. С другой стороны, человек был невероятно талантливый, и роль короля Карлоса II сделал очень смешно. «Так, сейчас, — произнес и затолкал вату за щеки. — Как раз то, что нужно». Когда снимался, рядом шел ассистент режиссера и нес перед ним текст, который Юра читал. Жалко его, очень жалко...

    — На вас, Михаил Семенович, смотришь — замечательный, добрейшей души человек, тем не менее мне рассказывали, что у вас трудный, даже несносный характер...

    — Актеры, как дети, и бывают очень злыми детишками.

    — Хотите сказать, что это про вас?

    — Про меня. В гневе я иногда страшен, а если меня еще обижали, вообще ничего, бывало, не соображал.

    — Да вы что?!

    — Меня, Дима, несет, как черт знает что — могу даже в драку полезть.


    Михаил Светин в роли министра финансов в спектакле Санкт-Петербургского театра комедии «Тень»

    — Неужели дрались?

    — Еще как! Понимаешь, иногда по Фонтанке идешь в Питере, чтобы где-нибудь в садике прогуляться тихонечко, и прохожие, естественно, узнают. «Здрасьте! Здоровья вам!» — говорят. «Ну, спасибо, спасибо», — им отвечаешь. Они: «Мы так рады! Живите еще 100 лет!» — и все такое. Приятные слова, ты со всеми раскланиваешься, и вдруг поддатый гражданин набрасывается на тебя и за фалды хватает: «Эй! Я тебя узнал». — «Ну, блин! — думаю. — Вот черт!». Прошу: «Уйди отсюда», а он: «Да я же... Я тебя знаю...». Бросается наперерез, дергает за рукава, идти не дает — и это в аллее, в парке, где никого вокруг нет.

    Как-то я разозлился и так одному врезал, что он улетел далеко — метра на три от меня. Сразу же протрезвел, посмотрел на меня пристально, развернулся и ушел восвояси, но меня еще долго трясло. Это какой-то строитель подвыпивший был — моего роста, седоватый немножко. Я его потом снова увидел и все ему высказал, а он: «Я не такой, я другой...».

    — Один известный артист, работавший когда-то с Аркадием Райкиным, рассказывал мне, что «Миша Светин был чересчур непосредственным, упрямым и даже наглым» — якобы такое себе с Аркадием Исааковичем позволял, за что любого другого давно бы уже к чертовой бабушке выкинули. Это не выдумки?

    — Дима, меня иногда, повторяю, несет и заносит, увы, не туда. Реально не ощущаю, что происходит, — немножко, видно, с головой не в порядке бывает, потому что невозможно было у Райкина не понять, с кем ты имеешь дело, и вести себя так, как вел я. Он же взял меня в свой театр, пробив в Министерстве культуры штатную единицу — «ученик Райкина».

    — Так вы ему пришлись по душе?

    — Я по душе пришелся?! Сначала он со мной даже разговаривать не хотел, но я применил мамин прием и таки заставил.

    — За грудки, что ли, схватили?

    — Почти — я ему пройти не давал: «Минуточку, ну послушайте!». Это в гостинице «Москва» было, которую снесли и опять сейчас строят — я преследовал его там целых шесть дней. Я сказал себе: «Меня ни в этот не приняли институт, ни в тот, а я все равно буду артистом! Пойду к Райкину» — и его в результате добил.

    Понимаешь, у меня такое чувство возникло: пан или пропал, и оно вспыхивало с новой силой, когда я звонил к нему в гостиничный номер. Во-первых, я даже не понимал, что позвонить можно и с городского телефона (у родственников в подвале, где я жил, телефон был) — я каждый раз приезжал в вестибюль «Москвы», набирал внутренний номер и говорил: «Да, Руфь Марковна, это опять я». — «Ну, и чего вы хотите?» — вопрошала она. «Мне бы два слова Аркадию Исааковичу сказать». — «Он не может сейчас взять трубку, его нет». — «Хорошо, а когда будет?». — «Позвоните завтра», и на следующее утро все повторялось.


    С Ниной Гребешковой в комедии Леонида Гайдая «Частный детектив, или Операция «Кооперация», 1990 год

    Шесть дней я с ней так разговаривал, и в последний раз она вдруг спросила: «Ой, а вы где?». — «Как всегда, в вестибюле», — ответил. «Ловите, Аркадий Исаакович спускается», и вот я вижу — живой Райкин... Я тогда знал практически одного такого артиста — его голос звучал постоянно по радио, уже с триумфом прошел фильм «Мы с вами где-то встречались», я обожал все его маски. Для меня это был второй Чаплин, и когда я радостно к нему бросился, он произнес обреченно: «Чего вы хотите?».

    Увы, так его добиваясь, я и сам не знал, что же мне, собственно, нужно. «Хочу, — выпалил, — у вас в театре работать!». Аркадий Исаакович — человек умный, он увидел, что с идиотом имеет дело, и стал на этом уровне со мной разговаривать. Его текст помню дословно: «Взять не могу, будь вы хоть трижды талантливы — у нас 12 единиц штата». — «Ладно, не надо меня брать, — я был согласен на все, — но послушать хоть три минуты можете?». Он кивнул: «Хорошо, приходите в час дня» — и ушел. Я, помню, еще подумал: «Как, не подал даже руки? Что это такое?», во мне самолюбие заговорило.

    ...Они в Театре Маяковского тогда играли — гастроли в Москве длились у них по три-пять месяцев.

    — Как я понимаю, в Театр Маяковского вы пришли...

    — ...задолго до назначенного часа. Стою у служебного входа, и тут на своей «победе» с водителем Сережей подъезжает Райкин. Выходит, руку мне подает, а она такая большая, широкая, теплая... Говорит вахтеру: «Это со мной» — и ко мне обращается: «Идите на сцену». Ушел, а я в растерянности стою — я всего лишь второй раз в жизни в театре. Забрел куда-то в подвал, наткнулся на щит: «Осторожно, убьет!». «Ну, — думаю, — еще пострадаю»... Дальше уже с мерами предосторожности пробирался, пока не попал на подмостки. Смотрю, идет репетиция — актеры миниатюры какие-то показывают, а Аркадий Исаакович в зале сидит.

    — То, что они изображали, было смешно?

    — Совсем не смешно. Понимаешь, Райкин и его артисты — это несовместимо: они играли, как обычные эстрадники, плюс еще без реакции зала.

    Стоя тогда за кулисами, я сказал себе то, что запомнил на всю жизнь: «И это актеры Райкина? И это они так играют? Да я вам сейчас покажу, как надо!». Все, меня понесло, и тут уже никакие преграды не были мне страшны.


    Михаил Светин в антрепризе «Дон Педро».

    В перерыве они все пошли — точнее, побежали смотреть на меня в зал. Райкин (он где-то в ряду шестом сидел) позвал: «Эй, товарищ!». — «Я здесь!» — откликнулся. Он: «Пожалуйста, начинайте!». Я огляделся: «Аркадий Исаакович, я так не могу — мне надо, чтобы закрыли занавес». — «Дайте, пожалуйста, занавес!». Я скрылся от всех и потом появился, как обычно эстрадные артисты выходят — приоткрыв тяжелый бархат, и начал читать Чехова.

    Я для экзаменов в институте «Оратора» выучил: «В одно прекрасное утро хоронили коллежского асессора Кирилла Ивановича Вавилонова, умершего от двух болезней, столь распространенных в нашем отечестве: от злой жены и от алкоголизма». Первую фразу как врезал — Райкин: «Пчхи!». Я остановился: «Ну?». Он: «Продолжайте, продолжайте!». — «Рассмешил, — думаю, — прыснул». Все, я был уже на коне и усилил нажим, чтобы он уже открыто смеялся. Закончил. Пауза. Аркадий Исаакович спросил: «У вас еще что-нибудь есть?». — «А как же. Басня Крылова «Троеженец». Прочел басню. Он опять: «А еще что-нибудь?». Хм...

    — Понравилось...

    — Естественно — как могло не понравиться?

    — Настоящее искусство!..

    — Я понимаю, ты шутишь, но нельзя же так зло. Я объявил: «Михалков».

    На рынке корову старик продавал,

    Никто за корову цены не давал.

    Хоть многим была коровенка нужна,

    Но, видно, не нравилась людям она.

    40 лет прошло, а до сих пор помню все, будто недавно было. Снова повисла пауза. Райкин спросил: «Вы можете немножечко подождать?». — «Аркадий Исаакович, я специально приехал — что вы, ей-Богу?». (А я же еще в армии тогда служил — это у меня отпуск был). Он: «Погодите, сейчас».

    Выхожу в коридор, и тут подходит ко мне женщина: «Я завлит». Улыбается: «Вы Аркадию Исааковичу глянулись, он может в театр вас взять». Я ничуть не удивился: «Ну, это понятно, понятно, а как тут у вас платят актерам?». Клянусь тебе! — ты смеешься, а я на полном серьезе. Она: «За сыгранный спектакль гонорар начисляют плюс у каждого своя ставка». — «Вы знаете, — говорю, — без квартиры я не пойду». Она посмотрела на меня выразительно: «Ну, Аркадий Исаакович еще вас не взял, подождите...».


    С супругой — актрисой Брониславой Проскурниной — Михаил Светин познакомился, когда ей было 17, а ему 27.

    Так небрежно я выясняю, какие тут условия для работы, а в это время, хромая, подходит какой-то рабочий и спрашивает: «А вы где-нибудь играли?». Я с чувством достоинства: «Шмагу еще в музыкальном училище» (персонажа в пьесе Островского «Без вины виноватые» — Д. Г.). Поворачиваюсь опять к ней и продолжаю беседу: «Так вот... Вы, значит...». Он опять пытается вклиниться, и я возмутился: «В чем дело? Вы видите, я с завлитом беседую. Извините!» — и он пошкандыбал восвояси. Спрашиваю ее: «Какой-то ваш рабочий, наверное?». Она: «Это Зиновий Ефимович Гердт». Я потянулся за ним, но было поздно, — оказалось, они с Райкиным в зале сидели и вместе меня слушали.

    После этого выходит Сам в коридор: «Вы можете нам еще раз почитать?». — «Аркадий Исаакович, — говорю, — да ради Бога. Садитесь, я сейчас быстро...». Взлетел на сцену, опять выдал весь свой набор, но читал уже так плохо...

    — Почему?

    — Ох, так давил, так наигрывал: мол, что это никто не смеется? Слишком старался, а знаешь, когда чересчур начинаешь усердствовать, уходит все. В общем, когда я снова повторил: Чехова, Крылова и Михалкова, Райкин попросил: «Подойдите к нам, пожалуйста, в зал».

    Спускаюсь вниз, он с Гердтом сидит — я уже знал, кто это такой. Они с Аркадием Исааковичем очень дружили — видно, Зиновий Ефимович с масками ему помогал (долгое время Гердт был актером Центрального театра кукол под руководством Образцова. — Д. Г.). Стою, за спинку стула, помню, уцепился, а он объявляет: «Вы человек, безусловно, способный — я хотел бы взять вас в театр учеником». Короче, он мне пробил в министерстве штатную единицу — «ученик Райкина». Мало того, они специально пригласили мне преподавателя по мастерству и по гриму, а мое дело пока было — на репетициях только сидеть и смотреть, впитывать.

    — За это еще и деньги платили?

    — И весьма неплохие! Как солдату срочной (я еще службу заканчивал) мне полагалось командировочных три рубля раз в месяц плюс махорка бесплатно, а тут за каждый спектакль — по 55 целковых. Это самая низкая ставка, но у меня были полные карманы денег — я их напихивал, напихивал... Естественно, сразу нашел там себе друга, Витю Меркушева — он сейчас в Питере живет, и... (щелкает себя по горлу).
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  5. Следующие пользователи говорят Спасибо Kuki Anna за это сообщение:

    Yasmin Hasmik (20.08.2011)

  6. #25
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию


    С единственной дочерью Светочкой. Сейчас Светлана с мужем и дочками живет в Америке.

    — Да?

    — Да, Дима, вот не поверишь: как начали мы пить да как пошли девочки и бессонные ночи!.. Утром в гостиницу возвращаюсь — какая в 11 дня репетиция?

    — Это и было искусство?

    — Я никогда и никуда совершенно не успевал. Мало того, мы жили в одном большом номере с водителем Райкина Сережей, я приходил в пять утра после девочек с бутылкой и говорил: «Садись, сейчас выпьем. Ты понимаешь, Аркадий Исаакович хорошо этот кусок играет, но тут он не прав, нельзя так» — и в лицах показывал, как надо играть...

    — Вы хоть Райкину этого не объясняли?

    — Думаю, что Сережа впечатлениями с ним делился — не может такого быть, чтобы он молчал, ну а я учил Аркадия Исааковича и воочию. Я же к нему прилип, как банный лист к мокрой... ну, ты понимаешь... он от меня отделаться уже не мог — только в туалет я за ним не заходил, а так сопровождал повсюду. Он пришел, гримируется — я рядом сижу. Учусь, я же ученик! «Аркадий Исаакович, этот водевиль вы хорошо, в общем, играете, здорово, но уход вот у вас неправильный». Райкин всегда отвечал: «Миша, это режиссер — не я, а он так поставил, понимаешь?». Короче, житья от меня никому не было, и первый мой враг был — его жена Руфь Марковна, Рома.

    — Вы, говорят, с ней дрались...

    — Почти — я же не уступлю! Мне плевать: жена — не жена...

    — Кошмар!

    — Понесло меня — будь здоров! Помню, мы с ней по поводу того, почему в определенном месте аплодисменты идут, сцепились. Этого наверняка ты не помнишь — была такая программа «Времена года», и Аркадий Исаакович пел там песенку. В первом отделении он играл жениха — водевиль такой, и в «Людях и манекенах» тоже потом была эта песенка, такой куплет (напевает):
    Того бы следовало высечь,
    Кто, размахнувшись сгоряча,
    Заломил 15 тысяч
    За ширпотреб, за «москвича».
    Товарищи министры, замы,
    Избавьте от подобных цен.
    Я говорю об этом прямо.
    Я не боюсь, я манекен.

    Это 56-й год, оттепель. Та-ра-ра-рам!

    — Смело!


    С женой

    — Зал замирал, возникала пауза, и потом начинались бешеные аплодисменты. Рома доказывала мне, что аплодируют, потому что он поет: «И заломил 15 тысяч за ширпотреб, за «москвича». — «Нет, Руфь Марковна, — я возражал, — аплодисменты потому, что «Я не боюсь...

    — ...я манекен»...

    — ...понимаете?» — «Миша, нет!». Доходило до перепалки: «Вы не понимаете!». — «А вы не умеете!». — «Я... я!..». — «А вы бы вообще молчали. Не соображаете ничего!». — «Да я вам!..». Ну, покричали раз, два, а потом захожу к одному актеру (Улиссов, по-моему, его фамилия): «Как вы вообще гримируетесь?». Он: «Нас, Миша, так в институте учили», а я фыркнул: «Говно этот ваш институт» — и ушел.

    Последней каплей стал конфликт, который разразился во время спектакля «Времена года». Аркадий Исаакович в костюмчике с розочкой стоял у портала и ждал выхода. Уже музыка началась: тара-ра-рим, тара-ра-рим, пам-пам... и он напевал: «Тара-ра-рим», — уже весь в образе жениха. В это время подходит ученик Миша...

    — Светин...

    — ...в смокинге актера Теренкова, который из театра ушел, и говорит: «Аркадий Исаакович, дайте мне розочку — я вам сейчас покажу... Посмотрите, как это сыграю». Без комментариев... Аркадий Исаакович вежливо мне ответил: «Мишенька, слушай. У нас в зале чехословацкая делегация сидит, понимаешь, поэтому сегодня не надо, а потом мы подумаем».

    — Нервы стальные...

    — Ну до чего интеллигентный, до чего выдержанный был человек! Это же надо мне было додуматься попросить у него: «Дайте мне розочку!»... Он просто образец был терпения...

    — Вас после этого выгнали из театра, да?

    — Подожди, не сразу — у него еще припадок сердечный из-за меня случился.

    — Да вы что?!

    — Да, когда я хлопнул перед его носом дверью и сказал: «Ну ладно, меня здесь не понимают, не ценят... Все!».


    Михаил Семенович с супругой Брониславой, дочерью Светланой и старшей внучкой Анной.

    — Страшный вы человек...

    — Тихонтовский, директор Театра миниатюр, схватил меня, бросил на диван и воскликнул: «Что же ты делаешь, что себе позволяешь? У него из-за тебя припадок!». Мне принесли бумагу: «Подпиши заявление, что увольняешься», но я не хотел, отказывался: «А вот и не подпишу». Вообще, в театре уже, как я понимаю, среди актеров сложилось обо мне мнение. Им же только дай пищу: «Такой сумасшедший Миша... Куда ни придет — сразу скандал... Опять Миша...» (крутит у виска пальцем).

    Иногда, когда я попадал изредка на репетиции и их смотрел, доходило вообще до смешного. Там была, например, актриса Малоземова, и, помню, играли сцену, где ей нужно было плакать. У нее не получалось, Райкин сердился: «Ну что ты?..». Она тихонько ко мне подошла: «Миша, а как бы ты сыграл, чтобы плакать?». Я ей: «Удерживайтесь, старайтесь не заплакать, а наоборот». Через пару минут Райкин ей посоветовал: «Надо удерживать себя от слез, вот как будто нельзя плакать — тогда все получится».

    — Перед публикой вам заплакать легко?

    — Тяжело — я никогда не могу выдавить слезы. Когда в «Доне Педро» мне нужно в одной сцене плакать, отворачиваюсь спиной к зрителю и делаю так (слюнит палец и размазывает под глазами).

    — Райкин вас выгнал, и что было дальше?

    — Пошел на актерскую биржу — она в это время проходила в Москве. Туда изо всех маленьких городков Союза понаехали директора провинциальных театров...

    — ...и вы отправились по городам и весям?

    — К первому, кто меня пригласил, и поехал — не спрашивая, что да как. Взял подъемные, оставил в залог свой диплом музыкального училища...

    — ...и оказались в захолустном Камышине?

    — Точно.

    — С Райкиным вы после этого виделись?

    — Впервые году в 74-м.

    — Вы были уже популярным?

    — Нет, еще вообще не снимался — первый мой фильм в 75-м вышел, а в 70-м я только в Питер приехал и начал играть в Малом драматическом.

    — Как же вы с Райкиным встретились?

    — Просто — я к нему сам пришел. У нас в Питере рядом с Мариинским театром есть такой Дворец Первой пятилетки, где всегда проходили чьи-то гастроли. Я давно к Райкину собирался — какой-то осадок у меня был, и тут, наконец, решился: «Зайду!». Только служебный ход миновал, актеры меня увидели: «О, Миша! Слушай, сейчас Аркадий Исаакович читает свой монолог». Он уже с одним большим монологом выходил — весь седой, очень худой, сгорбленный. Когда у него работал, у него только прядь седая была, а тут побелел резко.

    Потирая руки, актеры мне говорят: «Сейчас он после монолога придет, а мы ему скажем: «Корреспондент». Все собрались, предвкушая сцену, я тоже стою... Входит Аркадий Исаакович, увидел меня: «О, Миша! Ну, как у вас в Киеве? Как мама?». Видел бы ты разочарованные лица окружающих! Я подошел, мы пообщались... Он все помнил — про Киев, про маму. Тогда она у меня болела, и я рассказывал ему, когда приезжал из дома, что у меня делается. Он же весь в проблемах моих был — просто я тебя подробностями не нагружаю, и я ему рассказал, какие играю роли: мы очень серьезно поговорили. Прошло помутнение, детство ушло полностью...

    — Вы же еще, знаю, отказали самому Гайдаю — и это после того, как он дважды вас снял...

    — Я сделал большую глупость, обидел Леонида Иовича... Виноват и очень об этом жалею!

    — Что хоть за фильм был?

    — «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-бич опять идут дожди». Я в Москве находился — меня предупредили, что буду сниматься, но когда принесли сценарий, прочел его и тут же позвонил Гайдаю: «Леонид Иович, эту роль я играть не буду». — «Почему, Миша?». — «А потому что, когда в «Частном детективе, или Операции «Кооперация» дочка спрашивает моего героя: «Папа, что будем делать?», я говорю: «Прощаться», а тут главный мафиози говорит: «Нам пора...», — и Кац подсказывает...

    — ... «...сдаваться»...

    — Да, — ну как это можно? Гайдай вздохнул: «Хорошо, Миша, а что бы ты хотел сыграть?», и Миша вместо того, чтобы сказать: «Я быстренько посмотрю» или «Простите, я сейчас не готов», брякнул: «Надо подумать». Это его разозлило...

    — ...и в результате Каца сыграл Джигарханян...

    — Конечно, причем сниматься поехал в Америку. Вот ты говоришь: ребенок... Я даже не знал, что в Штатах съемки, а Джигарханян, я тебе скажу, 21 день там сидел: быстренько, за три съемочных дня с ролью справился — и гуляй... После этого с Гайдаем мы встретились на «Мосфильме». «Ну, как дела, Миша?» — спросил он. «Ничего, — я ответил, — все хорошо».

    Ты понимаешь, я же имел еще глупость его упрекнуть... (В сердцах). Дима, какой идиот Светин! Говорю же, что надо быть во (крутит у виска пальцем), чтобы спросить: «А почему, Леонид Иович, вы не сказали, что съемки в Америке? Я, может, и согласился бы». Он вспылил: «А, Миша, так это твоя принципиальность такая?».

    — Вы же, знаю, со многими ссорились... Покойный прекрасный актер Игорь Дмитриев, тоже ленинградец, санкт-петербуржец, рассказывал мне несколько лет назад, что вы жутко с ним разругались...

    — Ты хочешь спросить, почему? Знаешь, есть такой анекдот? Один мужик говорит: «Вася, идем ко мне, посидим, выпьем». Тот насторожился: «А что скажут дома?». — «Да не переживай, все в порядке». Пришли, сели за стол, хозяин командует: «Маруся, быстренько бутылку и закусон! Только в темпе, чтобы я ни секунды не ждал». Как забегали все вокруг: бедная жена бутылку несет, теща тащит закуску... Вася не верит своим глазам: «Слушай, как ты это все так устроил?», а приятель его говорит: «Ты понимаешь, у меня есть кот...». — «Ну?». — «Однажды он кусочек мяса стащил со стола, и я его предупредил раз. Когда он стащил колбасу на кухне, предупредил два, но когда стащил кусок рыбы прямо у меня из тарелки, я сказал: «Три!» — и выбросил его с 11 этажа. У тещи уже два предупреждения, у жены одно»...

    То же самое получилось у меня и с Игорем Борисовичем. Вот у кого был характер! Он обидел меня раз, обидел второй, и когда это случилось в третий раз...

    Впервые это произошло на репетиции «Дона Педро», куда пришла моя доченька. Я спросил Казакову, нашего худрука: «Можно Света посидит?» — мы еще только читали слова и просто вставали, ходили немножко... Та: «Конечно, Михал Семеныч». Дочь тогда еще маленькой была, но Игорь немножко забывал текст и злился, злился (он, кстати, был потом у моей дочери на свадьбе, мы близко дружили), а в конце произнес: «Татьяна Сергеевна, чтобы больше в репетиционном зале посторонних не было!» — и ушел. Естественно, я обиделся.

    Во второй раз... Сейчас вспомню, что же там было... А-а-а, он дважды сорвал спектакль, причем первый — на выезде — устроил дикий скандал, дебош. Когда у него юбилей был, я сказал: «Не буду у тебя выступать». Это стало второй ссорой, но мы еще разговаривали, а последний раз в Самару с «Доном Педро» приехали. Сели в машину — пикапчик такой, едем из аэропорта, я что-то ему, сидя вполоборота спиной, рассказываю, и вдруг он начинает материться со страшной силой.

    — Интеллигент Дмитриев?

    — Да, и такой дикий, отборный мат, а там женщины, которые нас встречали, посторонние... «Игорь, — делаю ему замечание, — перестань, неудобно...». — «Пошел ты на... — раздается ответ, — я всех... мне все... я...». — «Что ты делаешь? — увещеваю его. — Это же люди, мне стыдно». — «Да я...» — и нарочно загнул трехэтажным.

    — Может, он выпил?

    — Ни грамма — мы вместе летели, и он был совершенно трезвый. Просто нашло на него, и когда мы зашли в лифт, сказал ему: «Игорь, больше с тобой разговаривать я не буду». Он, выходя, хмыкнул: «Не будешь? А с кем ты играть собираешься?». Думал, это так, шуточки, но я оскорблен был до глубины души, поэтому ответил: «И играть не буду с тобой — все!». Потом он пытался наладить со мной отношения: «Миша, привет!», но я отворачивался. Вот такой я — меня хоть убей, но от слова своего не отступлюсь.

    — Спустя несколько лет у него жесточайший случился инсульт, практически отнялась речь, он так перед смертью мучился...

    — Я знаю...

    — Вам в тот момент было его жаль?

    — Конечно.

    — Вы бы пошли на его похороны?

    — Ты что? Обязательно! Я очень переживал, терзался, что в Питере тогда не был, и сейчас думаю: «А может, это я не прав? Может, надо было поступить по-другому?». Впрочем, а как иначе? — он был очень неспр... ну, занозистым таким человеком, хотя и разносторонним.

    — В одном из интервью вы сказали: «В Советском Союзе был душевный человеческий театр, а теперь трюки, схемы и голые бабы»...
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  7. #26
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    — Сейчас со сцены уходят последние наши Актеры, и театр все больше становится придуманным головой, а не пропущенным через душу и сердце. Ставится так, играется так... Безусловно, каким-то зрителям это нравится, но большинству — нет. Я, например, смотрел поставленный у нас в Театре комедии «Ревизор» (дергается, как марионетка) — эту схоластику не люблю. Ну как объяснить? Мне глубину подавай, характеры...

    — ...и индивидуальности, правда?

    — Вот именно! Мы — я и тебя, Дима, имею в виду! — любили Актеров. В детстве я бегал за Свердлиным, за Охлопковым, а ради Алейникова готов был на что угодно. И ради Андреева — слава Богу, здесь, в Киеве, мне посчастливилось быть его партнером.

    — Ничего себе!

    — Да, мы с ним в картине «Сапоги всмятку» по чеховским рассказам снимались — я играл Муркина.

    Если ты помнишь, в гостинице, когда перепутали сапоги. «Фортепьянный настройщик Муркин, бритый человек с желтым лицом, табачным носом и с ватой в ушах вышел из своего номера в коридор и дребезжащим голосом закричал: «Семен! Коридорный!». Ой, там такая история, а Андреев играл Блистанова и за мной гонялся...

    — Да, были актеры!

    — Ну! Сила! Мощь!

    — Энергетика!

    — Интеллект — как это ни странно, несовместимо!.. Харизма, талант, безумное обаяние — все то, чего не хватает нашим артистам сейчас. С сильнейшим обаянием были и Мордвинов, и Алейников, и Меркурьев — все они очаровывали в первую очередь неповторимой индивидуальностью.

    — В актере она либо есть, либо ее нет...

    — Они с этим рождены были, им было дано от Бога, а сейчас артисты много придумывают. Смотрю иногда: ну да, хорошо работает, молодец, здорово, — но в него не влюбляюсь.

    — Меньшиков, Маковецкий, Миронов, Машков — хорошие, на ваш взгляд, актеры?

    — Очень, но они все-таки как бы замыкают еще предыдущее поколение. Это уже не молодые артисты, а среднего возраста, а молодежь только и умеет, что прыгать, танцевать, стоять синхронно на голове, раздеваться и шокировать зрителя. Сразу ажиотаж: «Ой, какой ужас! Такое там делалось — они были голые». — «Мужики голые? Что ты говоришь! Надо немедленно посмотреть» — и таких людей в зале много.

    Настоящая интеллигенция ходит на какие-то определенные спектакли, на конкретные имена — вот почему у Табакова театр все-таки остался театром? Там есть, разумеется, современные какие-то детали, решения, но все равно Московский художественный остается человеческим. Главное там — человек: не декорации, не действие...

    — ...не музыка и спецэффекты...

    — Поэтому там все классно.

    — В свое время вы сыграли в картине «Любимая женщина механика Гаврилова», а любимая женщина актера Светина — актриса Бронислава Проскурнина, с которой вы вместе уже много лет. Вы полюбили ее, когда ей было всего 17, — она работала с вами в Камышинском драмтеатре...

    — Да, мы встретились, было дело... (Смеется). Как муж говорю...

    — Она была выше вас на две головы?

    — Не на две, а приблизительно на одну. Или чуть-чуть выше... Она крупнее.

    — Сколько вам было лет?

    — Мне 27, а ей — 17 с половиной, по-моему. Мы расписываться пошли...

    — Сразу же в загс рванули?

    — Не сразу, потому что... хотя вообще-то, конечно, сразу, да. Мы пришли, а нам: «Ребята, давайте-ка через полгода. Невесте еще 18 нет, мы не имеем права...». Я: «Ну что вы, мы ведь уже...» — и все равно поженились.

    — Чем со своим ростом и вроде неказистой внешностью вы взяли девушку в 17 годков?

    — Если бы ты увидел Проскурнину тогда, не задавал бы такой глупый вопрос: с чего да почему я на ней, так сказать...

    — Нет, почему вы на ней женились, понятно, но она что в вас нашла?

    — Знаешь, эта загадка меня самого мучает — не понимаю до сих пор. Я у нее допытывался: «Чего ты ко мне прицепилась?..

    — ...что звонишь мне, в конце концов, бесконечно?..».

    — В конце-то концов! Без... без перерыва! Вот только-только... Нет, это невозможно! Она в Малом драматическом работает, у Додина, откуда я в свое время к Фоменко ушел — тот меня пригласил в Театр комедии. Моя жена не только актриса хорошая, но и правильно кормит меня, следит за диетой, ухаживает.

    — Женщины всю жизнь вас атаковали — почему?

    — Не знаю, чего они ко мне постоянно цеплялись. Женщины у меня были, и много — в молодости я был в этом смысле бандитом, просто хулиганьем. Несколько случаев настоящей любви помню, а так — гулянка... Время послевоенное, голодное — стакан водки, кружка пива — и пошли куролесить.

    — А огурец?

    — Даже огурца не было — кусочком хлеба с солью порой закусывали. Когда я служил в Умани в армии, мы с моим другом, тоже Мишей, заходили к одной бабке, давали по пять рублей... Она наливала стакан первака и давала кусочек черного хлеба, посыпанный солью. Мы фуражечки набекрень — и по бабам. Вытворяли такое — ну невозможно: меня же удерживать надо.

    — Геройские были ребята...

    — Самогон я, пожалуй, люблю до сих пор и несколько лет назад где-то на свадьбе украинской здесь в Петривцях с большим удовольствием его пил.

    — Недавно вы мне признались, что жена до сих пор вас ревнует, потому что еще можете положить на женщину глаз...

    — На женщину я могу все положить - не только глаз.

    — И кладете?

    — А как же, но что ты у меня самое сокровенное выпытываешь? Да я еще как-то так... Дамы ко мне действительно хорошо почему-то относятся — считают, что я медвежонок такой, стараются приголубить.

    — Обманчивое впечатление: после стакана водки вы, мне кажется, непредсказуемы...

    — Очень обманчивое! Во мне, конечно, и это, и то есть — как в любом человеке, и, естественно, мы ревнуем. Когда после спектакля подходят женщины, цветочки всякие дарят, целуют и ручку захватывают: «Дайте я вас!..», «Можно вас!..» (тычет в щеку пальцем), думаю иной раз: «Вы что, с ума сошли, что ли?», но вслух говорю: «Ну, давайте, давайте!..». О, я с каждой могу разговаривать и для всех нужные слова нахожу. Люблю пообщаться с уборщицей, с продавщицей — с кем угодно, лишь бы она меня слушала.

    — Ваша единственная дочь Света живет с дочками и мужем в Америке, по ним скучаете?

    — Скучаю, Дима, не то слово — вот сейчас она всего на пять дней прилетит... Вырывается иногда сюда, чтобы мы обнялись не по скайпу.

    — Это правда, что вы, особенно когда тоскливо, часами можете играть дома на синтезаторе, пианино, аккордеоне?

    — Да, эти инструменты у меня есть, кроме пианино, — на нем иногда упражняюсь в других местах. Еще могу петь, но что-то в последнее время разленился.

    — В шахматы сами с собой не играете?

    — Ой, в них перестал — я ведь увлекался ими с трехлетнего возраста. Помню, сидел где-то (вокруг стояла толпа), фигуры передвигал и у кого-то выигрывал: клянусь, меня фотокорреспондент даже снимал. Вспышка магния, и я: «А!» (поднимает вверх обе руки). Таким в газете и поместили. Тогда во дворах, где мы жили, были форпосты, где собирались жильцы, в шахматы играли.

    — У вас, Михаил Семенович, есть то, чего не купишь ни за какие деньги, — не вдолбленная в сознание, а настоящая, от сердца идущая, народная, если одним словом, любовь. Я же вижу, как люди буквально распахивают вам навстречу сердца, потому что, увидев вас, невозможно не улыбнуться, не сказать что-то доброе...

    — Я в этом смысле счастливый и удачу свою ценю. На улице, например, каждый навстречу идущий обязательно улыбается, и даже на похоронах, где иной раз бываю, человек посмотрит на меня и вдруг улыбнется. Мне неловко становится, но и приятно — ведь не дежурная это улыбка, а хорошая, добрая.

    — Скорбь по покойнику, значит, неискренняя...

    — Ну, если с этой зайти стороны, очевидно. Нет, ни о чем в прожитой жизни я не жалею и с удовольствием готов еще играть, сниматься, танцевать, прыгать... Я рад, что люди хохочут и хлопают, — для меня выше кайфа на сцене нет, а это происходит постоянно. Когда аплодисменты идут — о-о-о! Из-за того, что остальные актеры, вышедшие на поклоны, стоят ждут, я вынужден задом ретироваться. «Спасибо!» — кричу публике, а за спиной уже слышу: «Миша, больше не выходи!».

    Очень приятно, что зритель ко мне так относится, и я, вот честно тебе скажу, Дима, с открытый душой к людям иду. Купить и продать меня можно в два счета, если со мной по-доброму, и, к сожалению, не всегда близкие это понимают. Увы, на многих могу накричать, а потом сокрушаться: «Зачем же я этого человека обидел? — лучше спросил бы: «А как вы живете, о чем думаете?» — меня начинают грызть сожаления...

    Жизнь — она интересная, разнообразная, и чем дольше человек живет, тем больше начинает ценить каждый день. Вот сейчас мне много предлагают сниматься, а я: «Нет-нет!» — неохота мне с ними, что-то не нравится, нехочу. Мне говорят: «Миша, ты уже можешь все бросить и отдыхать», и я из духа противоречия опять начинаю работать. Буквально подряд в двух фильмах довольно приличных снялся: куда-то бы ни за что, а вот в Киев всегда с большим удовольствием приезжаю.

    От многих приходится слышать: «Киев мы обожаем!», но куда им до меня! Вот я действительно его люблю, потому что никто до сих пор лучше меня не знает здесь каждый камушек, и когда звонят из моего родного города, я сразу таю: «Киев? Будем разговаривать», и начинается. Уже предвкушаю, как сюда полечу...

    — Сейчас, Михаил Семенович, мы с вами выпьем где-нибудь по стакану водки, хлебом-солью закусим и пойдем по центру гулять...

    — Пойдем, Дмитрий Ильич, пойдем, только наденем очочки — не будем внимание на себя обращать. Ты знаешь: когда я хочу, никто меня не узнает — я ухожу от взгляда вот так (наклоняет голову, прикрывается рукой) — и все.

    Вообще, скажу тебе напоследок... Как был я мальчишкой, так им фактически и остался. Да, накопил опыт, да, за спиной годы, но все равно остаюсь взрослым ребенком. Некоторые удивляются, но мне хорошо, поэтому, если бы суждено было вторую прожить жизнь, я ничего бы не стал в ней менять. Опять торговать на рынке? Да запросто, потому что мне это все было тогда интересно, поэтому, дай Бог мне здоровья и подольше пожить.

    Внучки вот у меня растут... Одна будет точно актрисой — в меня. Так танцует, такие выдает хохмы — рот не закрывается.

    — Ну нет, это не в вас...

    — Хотя да (смеется), ты прав — я мало разговариваю... Смотрю, что она выделывает: танцы показывает, что-то говорит беспрерывно, — и думаю: «Надо бы мне научиться иногда слушать партнеров, понимаешь? Не только самому языком молоть».

    Старшая внучка Аня (ей 22 года) рисует, в академии учится... Ее единственную такой юной туда приняли — она еще школу заканчивала. Картины ее на выставках экспонируют — ты представляешь? Откуда это, не знаю. Это вот не мое, я совершенно рисовать не умею, разве что две точки и носик, а на малую, на 10-летнюю Сашку, имею надежды. Красивая, и обаяние смертельное: улыбнется — и все!

    Поэтому, Дима, будем радоваться, видя чьи-то чужие улыбки, и улыбаться сами. Может, удастся сделать жизнь веселее? Надо обязательно постараться, чтобы на земле больше человечности было, чтобы люди друг друга любили!

    Киев
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  8. #27
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    2 мая на 74-м году жизни скоропостижно скончался выдающийся советский актер Александр Лазарев. Это его последнее интервью.



    Об актерстве Александр Лазарев-старший мечтал с 10 класса: в этой профессии романтичного и задумчивого юношу, любившего поэзию и кино, привлекала прежде всего «радость пребывания в чужой шкуре», возможность прожить не одну, а множество жизней — совершенно разных, ярких, не похожих на будничную и обыденную. Об известности и популярности он не задумывался вообще и, видимо, поэтому не испортился, не зазнался и избежал звездной болезни, когда на экраны вышли «Вольный ветер», «Еще раз про любовь» и «Цветы запоздалые».

    Дмитрий ГОРДОН

    Если бы в Советском Союзе существовало определение «секс-символ», высокий и статный Лазарев с умными глазами и манерами не то что интеллигента — аристократа попал бы под него безусловно и безоговорочно: после роли физика-атомщика Электрона Евдокимова поклонницы стали его буквально преследовать. Караулили у подъезда, встречали на служебном входе в Театр имени Маяковского, где Александр Сергеевич, к слову, прослужил 51 год, писали душераздирающие письма, умоляя забыть киношную бортпроводницу Наташу и реальную супругу — замечательную актрису Светлану Немоляеву, ну а когда это не действовало, били в машине кумира фары и стекла и бросали в него уже не букеты, как раньше, а пустые бутылки. Зато в родной Маяковке Лазарев был и остался теперь символом верности и постоянства, потому что ни разу не попытался поменять ни театр, ни семью.

    Конкуренции и зависти в паре Лазарев — Немоляева не было никогда: пока она реализовывалась в кино, попав в число любимых актрис Эльдара Рязанова и, соответственно, в фильмы «Служебный роман» и «Гараж», он одну за другой брал свои вершины на подмостках. Блистал в «Иркутской истории», «Детях Ванюшина», «Человеке из Ламанчи», «Беге», «Жизни Клима Самгина», «Плодах просвещения», «Смехе лангусты», «Круге» и с улыбкой вспоминал фразу, которой когда-то встретил его директор театра Долгопольский: «Не станешь актером — не беда: нам все равно такие рослые парни нужны — в «Гамлете» пики выносить некому...».

    Спектакль «Кин IV» по пьесе Григория Горина, в котором Лазарев сыграл главную роль, был признан главным театральным событием сезона 1994-1995, правда, получать высшую театральную награду Москвы «Хрустальную Турандот» сам актер не приехал — жену прислал. «Пока я тут купаюсь в лучах его славы, Саша работает спектакль в Прибалтике», — улыбалась счастливая Немоляева, все успехи мужа воспринимавшая как собственные.

    Коллеги не зря считали их одним целым — Александр Сергеевич и Светлана Владимировна действительно и в радости были вместе, и в горе. В одно время, в 59-м, устроились в Театр имени Маяковского, причем оба — совершенно случайно: пришли подыграть знакомым ребятам, которые туда пробовались, но так понравились худруку Николаю Охлопкову, что тот решил их оставить. Естественно, сообща обсуждали роли и отмечали праздники, где, собственно, и сблизились. Говорят, их роман — не бурный, а красивый и спокойный, без ссор, обид и истерик — начался с банальной ревности: Лазареву показалось, что за бойкой и смешливой Светланой, душой компании, ухаживает его земляк и товарищ по Школе-студии МХАТ Анатолий Ромашин. В результате Ромашину дали отставку, а коллегам и друзьям — обещание пожениться.

    О том, как супруги поддерживали друг друга, когда Маяковкой руководил чрезвычайно одаренный, но вспыльчивый, грубый и злопамятный Андрей Гончаров, ходили легенды. Немоляева при этом страдала оттого, что репертуар выстраивали лишь под одну актрису — Наталью Гундареву, которая считалась полноправной хозяйкой театра, а Лазарев — оттого, что однажды не стерпел и попытался поставить зарвавшегося режиссера на место...

    Видимо, именно тогда, выпав из поля зрения Гончарова всерьез и надолго, они научились терпению и пониманию, сделавшими их брак, который не пошатнул даже недостаток ролей и денег, надежным и долговечным. Невозможно забыть, с каким уважением и восхищением Лазарев цитировал по этому поводу свою жену: «Когда в тяжелые годы Светлане говорили: «Ну что вы? Как выживаете на эти гроши, почему не ропщете?», она отвечала: «А нам уже заплачено. Кем-то свыше, чтобы могли жить, как живем, и заниматься любимым делом».

    В прошлом году, принимая поздравления по случаю золотой свадьбы, Александр Сергеевич признался: «Нам со Светланой желать уже ничего не надо. Разве что здоровья и чтобы у детей и внуков все было хорошо». Сын Александр, точная копия отца, — один из ведущих актеров театра «Ленком», часто снимается в кино, правда, когда начинал, пользовался псевдонимом Александр Трубецкой, и лишь потом понял: не быть ему ни Трубецким, ни даже Немоляевым. «Смотришь на Шурку — и сразу видишь, что он настоящий Лазарев», — с гордостью повторял отец.

    Внучка Полина, тоже Лазарева, экстерном окончила школу, чтобы пойти учиться в РАТИ, и к поступлению ее готовил лучший репетитор — любимый дедушка, народный артист России и лауреат Государственной премии СССР. Вот только младший внук Сережа, который уже представляется как «Сергей Александрович Лазарев. Актер», если надумает продолжить династию, свои первые шаги на сцене сделает уже без него...

    — Смотрю вот на вас, Александр Сергеевич: поистине уходящая натура! Питерский интеллигент — высокий, красивый, статный...

    — Я называю себя «неотстрелянный мамонт» (смеется).

    — Вы родились в Ленинграде в семье художника, а как вообще считаете: появляться на свет в интеллигентных семьях желательно или интеллигентом можно и в первом поколении быть?

    — Вопрос на засыпку... Если работаешь над собой — над мозгом своим и сердцем — и понимаешь среду, в которой живешь, становишься в первом поколении интеллигентом, но, наверное, гены какие-то существуют, и если в тебе кое-что от родителей есть, которые определенным образом тебя воспитывали, это здорово — это биология, физиология. Впрочем, интеллигент интеллигенту рознь, вы же знаете. Бывает интеллигент-хам, а бывает очень простой, непосредственный человек, но душевный и понимающий. Его, на мой взгляд, можно считать интеллигентом, даже если он ходит в робе или в спецовке.
    — Недавно мы отмечали очередной юбилей прорыва блокады Ленинграда, а вы ведь были совсем маленьким, когда в осажденном городе оказались...


    «Молодость — то преимущество, которое, к сожалению, очень быстро проходит»

    — О, это история интересная — ее я узнал от родителей (когда началась блокада, Саше Лазареву было три года. — Д. Г.). Перед самым сжатием немецкого кольца из Ленинграда официально — в обязательном порядке! — были эвакуированы все детские учреждения: немцы, мол, наступают...

    — ...и мало ли что, да?

    — Верно, поэтому все детские сады решили спешно эвакуировать. Это как испанские дети в свое время в Советский Союз уезжали: те же слезы ребят, рыдания матерей, отправляли нас на каких-то автобусах... Вместе с другими мальчишками и девчонками я на Валдай ехал, и надо же было такому случиться, что вскоре по Ленинграду пронесся слух, будто именно оттуда немцы и наступают. Представляете, что было с родителями? — они бросились забирать, спасать своих чад. Мама рассказывала, что это какая-то стихия была, которая в одночасье рванула из Питера.

    Приезжают они, короче, на станцию (что за станция, мне не говорили), а там хаос — какое-то поле, палатки... Мама с приятельницей была: мы в коммунальной квартире тогда жили, и у соседки дочка была моего возраста — ее тоже нужно было найти, и так как-то произошло, что не пришлось долго искать, нас сразу заметили. Мама не переставала потом удивляться: «Стояли в чистом поле два маленьких ребенка, держась за ручки, — грязные, мокрые, сопливые... Мы вас схватили и увезли на станцию».

    — Немцы действительно наступали с Валдая?

    — Как только мы прибыли на вокзал, чтобы ехать домой, объявили, что больше поездов до Ленинграда не будет, потому что началась блокада. Ясное дело, вокруг рыдания, стоны: «Что делать?», и какой-то сердобольный железнодорожник (мама не раз сетовала: «Всю жизнь проклинаю себя, что не узнала ни имени его, ни фамилии!») подошел и спросил: «Что с вами?». — «Ну как, что? Отец в городе, а мы здесь, под Ленинградом, достаточно далеко...». Он пообещал: «Хорошо, я помогу вам, только не сходите с этого места — если хотя бы на шаг отойдете, я просто вас не найду. На Ленинград еще будет один поезд». И действительно, прошло какое-то количество часов — идет состав. Останавливается, двери в вагоны не открываются, потому что там люди битком стоят, как сельди в бочке. Первый звонок, второй, мама глотает слезы: «Ну все, нет этого человека», и вдруг на третьем звонке видим — бежит по перрону!


    С Татьяной Дорониной в культовой картине Георгия Натансона, снятой по сценарию и пьесе Эдварда Радзинского, «Еще раз про любовь», 1968 год

    — Были люди!

    — Да, были! Видимо, не мог безучастно смотреть, как молодые женщины рыдают и двое детей рядом с ними стоят. Своим ключом последнюю дверь последнего вагона открыл, буквально ногами нас запихнул, поезд тронулся, и вскоре мы въехали в блокадный уже Ленинград...

    — Это правда, что в осажденном городе отцу пришлось сжечь всю библиотеку и он даже скрипку свою пустил на дрова?

    — А (машет рукой), все пожгли! Недавно мы передачу о блокаде смотрели... Отец говорил, что ни один писатель не описал еще, как страшно на самом деле в Питере было. Сейчас уже больше фактов появляется в том же эфире, потому что раньше лишь две фотографии показывали — на саночках труп везут да воду берут из Невы — все. Почему? Оказывается (так говорят), снимать жизнь блокадного Ленинграда было запрещено. НКВД и милиция начеку были: только кого-то с фотоаппаратом видели — сразу же изымали, а могли и в тюрьму посадить. Поэтому, в общем-то, фото— и киноматериала мало сохранилось, но голод и впрямь был жуткий — сейчас это даже трудно представить. Вот мы сидим недавно с женой, и я говорю: «Светлана, вообрази: нет воды...

    — ...вообще...

    — ...никакой, не работает канализация...».

    — И канализация не работала?

    — Ну, конечно! «...Нет никакого тепла, и самая страшная, суровая зима 41-42-го годов», а в Питере, с его ветрами, это вообще ужасно!


    Наташа Александрова и Электрон Евдокимов, «Еще раз про любовь».

    — И надежд не осталось...

    — Да ну, какие надежды?.. Сталин задумывался над тем, что город может быть взят, поэтому в определенный момент дал разрешение жителей все-таки эвакуировать (я не знал этого, только сейчас посмотрел передачу). Оказывается, приказ такой был, потому что он понимал: Питер на грани, но все-таки город выстоял, хотя поначалу все складывалось хуже некуда — особенно когда Бадаевские склады сгорели. Это, кстати, явно было предательство, потому что прямое попадание и в первые же дни блокады. Там же запасы все-таки были — ну хоть какие-то... (Три тысячи тонн муки и две с половиной тысячи тонн сахара: городу хватило бы их ровно на три дня. — Д. Г.). Все это на глазах у ленинградцев горело, а тушить не разрешали — только пожарные гасили, а не простой народ.

    — Чтобы мародерства, наверное, не было?

    — Нет, пугали, что склады заминированы и все взорвется.

    — Знаете, можно сейчас рассуждать, хорошая та страна была или плохая (лично я убежден, что плохая), но, как бы там ни было, она о будущих кадрах заботилась — лучших отбирали из лучших. Знаю, что когда Школа-студия МХАТ делала ленинградский набор, взяли только двоих — вас и демобилизованного морского офицера Анатолия Ромашина: какое попадание точное, правда?

    — (Улыбается). А может, кого-то из замечательных ребят проглядели? Так уж случилось, что приняли нас, а о том, что хорошо бы актером стать, я подумывал, когда в средней школе учился, но это были такие, знаете ли, маниловские мечты, возникшие под впечатлением от трофейных зарубежных картин, наводнивших экраны Ленинграда и других городов СССР. Были фильмы плохие, были хорошие и очень хорошие...

    — ...Марика Рекк, Ингрид Бергман, Роберт Тейлор, Вивьен Ли...


    «А весной линяют разные звери, не линяет только солнечный зайчик!»

    — Мне больше всего «Мост Ватерлоо» нравился...

    — ...ну!..

    — ...и вот под впечатлением от многократного его просмотра я ходил по туманным улицам Ленинграда, кого-то возле Казанского собора кружил на руках, кого-то встречал на вокзале... На самом деле ничего этого не было — только казалось, но мне хотелось, чтобы так было, и, упиваясь собственными мечтами и страданиями, я не понимал, что со мной происходит. Наверное, это и было начало актерства — радость пребывания в чужой, так сказать, шкуре.

    — Ваша студенческая юность чудесным образом совпала с хрущевской оттепелью: что это было за время — вспоминаете его иногда?

    — Безусловно — а как же? Во-первых, мы все-таки были молоды (в Школу-студию МХАТ я пришел 17-летним и окончил ее в 21) и радовались всему — вообще всему.

    — Не голодные — уже хорошо...

    — Жили тем не менее тяжеловато, в общежитии у Рижского вокзала, которое было построено, как нам рассказывали, в 1914 году для австрийских военнопленных, но потом санитарная комиссия сочла это помещение непригодным для проживания, и его отдали под общежитие Министерству культуры. (Смеется). Жуткий барак был! Конечно, мы голодали, мерзли, но ничего: юность, молодость — то преимущество, которое, к сожалению, очень быстро проходит.

    — Вы сыграли более чем в 50 картинах, однако не только, думаю, мне наиболее дорог прекрасный, с моей точки зрения, фильм «Еще раз про любовь». Роман ученого-физика и бортпроводницы, потрясающе чистые, возвышенные отношения...

    — Да, эту картину и теперь по телевидению часто показывают.

    — От всех остальных она отличается...

    — ...и смотрится, главное, до сих пор — при наличии нынешней откровенности в отношениях между мужчиной и женщиной.

    — Самая большая эротическая сцена там, по-моему, где Доронина стоит одетая...

    — Ой, Витя Мережко в своей передаче «Мое кино» поинтересовался однажды, снимался ли я в эротических сценах. «Естественно», — я ответил. Он удивился: «Как, где, когда?». — «В «Еще раз про любовь». Помнишь, я в постели, застегнутый почти до подбородка, лежу, а Доронина стоит в пальто у окна?». Он рассмеялся: «Гениально!».

    — А не всегда надо все открыто показывать, правда?

    — Конечно! Запретный плод слаще — в хорошем смысле этого слова, и когда есть какая-то возможность дофантазировать, это значит больше, чем когда тебе все и сразу на блюдечке подают.

    — В чем сила этого фильма, как вы считаете, — 40 лет ведь прошло?

    — Больше — его в 68-м сняли. Наверное, в чистоте отношений мужчины и женщины при наличии непростых характеров. У Электрона он определенно более резкий, даже, может быть, грубоватый, у Наташи — немножко другой. Характеры непременно должны быть, потому что характер — это твоя судьба, но главное — чистота помыслов и отношений: думаю, все дело в ней.

    — Когда смотрите этот фильм, эмоции какие-то переполняют? Ну, например, когда узнаете, что героиня Татьяны Дорониной не придет, что она погибла?

    — Эмоции, вы имеете в виду, как у актера?

    — Как у человека...

    — Видите ли, мне уже трудно об этом говорить — я это все знаю, но сам факт смерти героини придуман Радзинским здорово: за осмысление жизни и нахождение своего места в ней человек слишком дорого платит. Гибель любимой женщины — цена чересчур высокая. Порою задумываешься, какой ценой пытаешься чего-то добиться, что-то приобрести (внутренне, для себя), и ответ бывает очень жестоким, жестким — как в этом фильме.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  9. #28
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию




    — Театр Маяковского, в котором вы много лет служите, никогда не принадлежал к числу культовых, модных, его нельзя было сравнить с Таганкой или «Современником», тем не менее десятилетие на стыке 70-х и 80-х годов — золотое, на мой взгляд, десятилетие Маяковки, потому что один за другим там выходили мощные спектакли с настоящим созвездием актеров. За счет чего это происходило? Предпосылки какие-то были?

    — Видимо, да, ну а вообще-то, когда меня спрашивают: «Вы всю жизнь в одном театре?», отвечаю: «Нет, в трех». — «Как это?». — «Да, сначала служил в театре Охлопкова, потом несколько десятилетий — у Гончарова, а сейчас работаю с Арцибашевым».

    — Это три разных театра?

    — Абсолютно, просто находятся в одном помещении, которое называется Театром имени Маяковского. Есть, безусловно, традиции, но они минимальны, потому что и Охлопков, и Гончаров, и Арцибашев настолько самобытные режиссеры, что свой создавали театр.

    Предпосылки? Наверное, это от самого Андрея Александровича Гончарова шло — главного режиссера и художественного руководителя нашего театра в 70-80-е годы. Вы правы: в то время что ни спектакль — то откровение, и интерес к театру был очень большой. Может, мы не считались такими знаковыми, какими в свое время были Таганка, «Современник» или «Ленком», но я знаю огромное число людей, которые говорили: «Я хожу только в Маяковку». Для них наш театр был главным, и действительно, в те годы можно и нужно было туда ходить.

    Помню окончание многих рецензий: «Идите и смотрите этот спектакль!». При Гончарове шли «Трамвай «Желание», «Человек из Ламанчи», «Беседы с Сократом», «Леди Макбет Мценского уезда», «Да здравствует королева, виват!», «Театр времен Нерона и Сенеки». Каждый спектакль...

    — ...хит!..

    — ...и поскольку они так гремели, мы считаем этот период нашим золотым веком. При Андрее Александровиче жили мы трудно...

    — ...но без него — еще труднее...

    — Да, и сейчас понимаем: режиссером он был настоящим. Гончаров задал нам, актерам, которые с ним работали, очень высокую планку понимания того, что происходит на сцене: ему все не нравилось!

    — Ужас!

    — Да, практически все — на нас он просто не мог смотреть!

    — И никого не хвалил?

    — Похвалить актера для него было все равно что съесть ежа, хотя однажды, правда, я услышал от него доброе слово — после того, как уговорил его посмотреть фильм «Село Степанчиково и его обитатели» по Достоевскому, снятый на Ленинградском телевидении. На следующий день он произнес: «Ну, хорошо...» — и достаточно! (Смеется). Я был счастлив — такой комплимент высокий! Он буквально выдавил из себя эти слова...

    — ...и съел ежа...

    — Съел! (Смеется). Трудно нам всем пришлось, потому что это был человек с очень сложным характером, шумный, громкий...

    — ...и актеров своих, говорят, унижал, оскорблял...

    — Да, поэтому многие, при нем пришедшие, при нем же из театра ушли.

    — Кричал на них сильно?

    — Ну, к крику его мы привыкли, крик — это ладно, он уже шел как фон. Была какая-то оскорбительная манера общения, неуважение к личности.

    — И терпели?

    — Терпели, а почему — объясню. Актеры — люди зависимые, профессия эта вторичная. Не терпишь, не нравится — ради Бога, двери открыты, поэтому мы — в частности, я и группа моих коллег — все тысячу раз взвесили и обдумали. Ну что же нам, уходить из театра, где уже сложилась какая-то жизнь? Идти в другой коллектив и начинать там с нуля?

    — Подождите, но вы-то со Светланой Немоляевой — люди самодостаточные...


    С Евгением Леоновым в спектакле Андрея Гончарова (Театр имени Маяковского) «Человек из Ламанчи», 1972 год.

    — ...безусловно...

    — Много снимались в кино, вас повсюду любили, знали...

    — И что?

    — Он же почти не задействовал вас в постановках...

    — Я тем не менее в спектаклях играл всегда — не у него, так у других режиссеров.

    — Сам Гончаров, однако, насколько я знаю, демонстративно внимания на вас не обращал...

    — Был такой период — когда я заступился за собственное достоинство, позволил себе спросить: «Почему вы так со мной разговариваете?». После этого начались холодные отношения, он перестал брать меня в свои постановки, однако, повторюсь, я был задействован у других.

    — И все равно желания уйти не возникало?

    — Нет. Мы понимали, что идти к мягкому, интеллигентному, доброму, вежливому, но не создающему шедевров режиссеру другого театра не имеет смысла — лучше уж это хамство перетерпим, наступим на горло собственной песне, зато продолжим выходить на сцену в спектаклях, которые будут вызывать огромный интерес у москвичей.

    — Не чувствовали себя беспомощными куклами в руках у Карабаса Барабаса?



    — Конечно, в какой-то степени Андрей Александрович был Карабасом Барабасом, и шутки с ним были плохи, но мы сознавали: то, что он предлагает актеру, правильно. Нам казалось: а как иначе? Иначе и быть не может — только так, и хотя все это подавалось в форме, в нормальных человеческих отношениях неприемлемой, опять-таки: что же лучше? Приходилось выбирать. Кто-то обижался: «Я с этим хамом работать не буду!», и Гончаров говорил: «Пожалуйста, я никого не держу», а я сказал себе: «Я это переживу», и пережил. И выиграл.

    — Как оказалось...

    — ...потому что по-прежнему я актер, служу в этом театре, много играю — до сих пор. Режиссер говорит: «Ты только не болей, у меня такие на тебя планы!». Я отмахиваюсь: «Слушайте, я уже не могу такое количество спектаклей играть — это перебор!».

    — Сколько у вас их сейчас?

    — До 13-ти в месяц — для моего возраста это много, а мы же еще репетируем.

    — Это и не для вашего возраста много...

    — Нет, ну когда-то, простите, мы по 25 спектаклей играли — в молодости. 25 в месяц — это было нормально. Роли там были маленькие, большие — разные, а если на гастроли выезжали, театр зачастую работал на двух площадках одновременно. Ну, например, месяц в Киеве — в Театре Франко и Жовтневом дворце, и некоторые актеры, если заняты были в двух спектаклях в один вечер, из одного помещения перебегали в другое (смеется).

    — Перебежчики!

    — Еще те! Потом — такой же месяц в Днепропетровске, а сейчас два-три дня — и один спектакль, только говорим: «О, мы на гастроли едем...». 13, 11, даже 10 спектаклей для меня уже перебор, и одни в результате страдают оттого, что мало работы, а другие — что меры нет.

    — Лучше все-таки от перебора страдать — мне так кажется...



    — Видимо, да. Мне иногда не верят: «Ну перестань, не кокетничай, не ханжи! Другие вон ничего не играют, а ты плачешь, потому что работы много». Я говорю: «Да понимаю я, понимаю...», но когда приходишь каждый день с языком на плече от усталости, уже и врачи советуют: «Александр Сергеевич, поберегите себя!». Ну а как я буду себя беречь? Сяду сейчас и беречь начну — что это такое? Работаю — и работаю: могу, конечно, от чего-нибудь отказаться, но потом думаю: «А может, не стоит, надо бы продолжать?».

    — Последние лет 10-15, когда на телеканалах идет множество сериалов и появляется много новых актеров, секс-символов развелось — хоть пруд пруди, а вот в советские годы, когда вы снимались в своих лучших картинах, их очень мало...

    — ... да и названия такого не было...

    — Не было, но это подразумевалось, и вы, безусловно, были секс-символом, потому что красавец-мужчина...

    — Красавец! (С ударением на последнем слоге. - Д. Г.). (Смеется).

    — Как в этом статусе вам жилось? Вы-то все про себя понимали...

    — Думаю, мое счастье в том как раз и заключается, что не понимал.

    — Кокетничаете?

    — Нет, действительно так считаю. Это причем говорят мне моя жена, сын, внуки и мое окружение, потому что, если бы я «все про себя понимал», то, может, вел бы себя иначе, а так... Меня спрашивают: «Ты еще ходишь по улицам?», и я отвечаю: «А что, плаваю, что ли? И по улицам хожу, и в магазин».



    — Дамы оглядываются?

    — Да — ну и что? Кто-то помнит, кто-то уже нет — я настолько просто к этому отношусь, что вообще не замечаю. Поэтому и сказал, что, может, в этом мое счастье: ничего не ощущаю! Никакого панциря, никакой брони — как снимался, так и снимаюсь. Играл вот с Татьяной Васильевной Дорониной в «Еще раз про любовь», и в это время у нас со Светланой родился сын — Шурка, так я убегал со съемок, где были любовные сцены, домой, потому что там гораздо интереснее было.

    — Правда?

    — Конечно! Это характер, наверное, а может, в этом вся суть актерской профессии.

    — Видно, Татьяна Васильевна не в вашем была вкусе...

    — (Улыбается). Вы меня провоцируете?

    — Разумеется...

    — Нет, ну что значит «не в моем»? Мы с ней в прекрасных отношениях были, окончили одну Школу-студию, одного актерского поля ягоды... Конечно, я уже был женат, у меня появился ребенок, но надо было какое-то правдоподобие все-таки создать.

    Мы играли любовь, а это самое прекрасное, что актеру дано играть в жизни. Если сможешь, конечно: это очень тяжело, но показать какой-то душевный или духовный стриптиз, выложить кишки на стол и рассказать про себя все — самое интересное. Гончаров говорил: «Запомните: вы, только вы, и никто другой в этих обстоятельствах! Не персонаж, не Иван Иваныч Пупкин — вы, потому что ваша реакция на эту ситуацию будет одна, а у другого человека — другая...».

    — И это самое правильное, наверное?

    — Самое трудное прежде всего. Нам кажется: «Ну как в этой ситуации я буду самим собой? — я же неинтересный. Вот персонаж мой, Иван Иваныч, будет смотреться лучше», а Гончаров твердил: «Вы, и только вы!».



    — Здорово!

    — Вернее, он говорил так: «Вы с вашим донным использованием собственного я», поэтому самое интересное для меня — вот этот душевный, духовный стриптиз. Попробуйте выполнить — не всем удается. Высший пилотаж!

    — Что-то, наверное, надо иметь за душой...

    — Конечно, а мы все время стараемся что-то показать, изобразить, сымитировать, но попробовать быть самим собой, я повторюсь, — самое интересное.

    — В одном из интервью ваша супруга — народная артистка России Светлана Немоляева в шутку заметила: «Мы слиплись, как сиамские близнецы», и действительно, своим прочным успешным союзом вы напрочь опровергли утверждение, что актерские браки недолговечны, — как это получилось?

    — Cтоит спросить, как получилось, что существует такая формулировка : «Актерские браки недолговечны»? (Смеется). Потому что я знаю массу прекрасных актерских семей — массу! Перечислять не буду, это смешно, но во всех театрах есть свои пары, и когда мы пришли в Театр Маяковского, здесь тоже были прекрасные многолетние семьи. У тех же Свердлина, Охлопкова, Штрауха...

    — ...у корифеев...

    — ...а как получилось? Господь Бог, видно, решил: «Вы будете жить так, вы — вот так, а вы — эдак». Так мы и живем...

    — На эту тему анекдот есть: «Убить — да, хотелось, а развестись — нет». У вас ничего подобного не было?

    — Естественно, мы нормальные люди, и всяко бывало, но убить не хотелось, нет.

    — Вы признались однажды: «Иногда мы, как кошка с собакой». Искры летят?


    В роли Петра I с Михаем Волонтиром в картине «Дмитрий Кантемир», 1973 год

    — Да, тем не менее мы со Светланой находим возможность и необходимость быстренько помириться, потому что все это — шелуха, которая рано или поздно уйдет. Все взвешиваем и тут же приходим к выводу: «Ну что, из-за такой ерунды разбежимся? Глупости!».

    — Неужели в поисках новых впечатлений вам никогда не хотелось завести другую семью или хотя бы попробовать отношения на стороне?

    — Ой, нет (смеется), такого желания не было — это я совершенно искренне говорю. Даже не рассуждал об этом.

    — Вы, очевидно, нелюбопытный...

    — Вот точно так же обо мне одна балерина сказала: «Ой, Санька, такой ты нелюбопытный!». (Улыбается). Нет, я нормальный, просто считаю, что семья — основа всего.

    — Вы до сих пор со Светланой Владимировной друг друга любите?

    — Это пусть скажут другие, которые нас со стороны видят, а я смотрю на Светлану, детей, внуков и понимаю: без них моей жизни нет. Как же я буду их обижать, оскорблять какими-то своими мыслями или поступками? Не надо мне этого, не надо!

    — Что же вас больше связывает: любовь, дружба, привычка?

    — Все вместе, наверное: и любовь, и привычка, и дружба, а еще понимание, что самое главное — это понять-простить. Понять — значит, попытаться встать на сторону другого человека.

    — Золотое правило!

    — Ну, не встань, но попытайся хотя бы, а если попытаешься и удастся, сможешь разобраться, в чем, собственно, правота и неправота. Это, конечно, требует работы внутренней, усилий, напряженки ума и сердца, но люди в противном случае разбегаются.

    — Сегодня актеру нужно играть любовь с одной актрисой, завтра — с другой и то же самое дома произносить в адрес супруги... Были моменты, когда, видя, как Светлана Владимировна играет сцену любви с кем-либо в театре или кино, вы чувствовали себя нехорошо — мучила жуткая ревность?


    Александр Лазарев и Светлана Немоляева с сыном Александром и невесткой Алиной

    — Нет, не было.

    — Никогда?

    — Ну, просто я сам актер и понимаю, что это такое.

    — Подождите, но вашу жену обнимал, целовал в губы кто-то другой...

    — Ну и что? Это профессия, и если так к этому относиться, надо в историко-архивный или рыбный какой-нибудь идти институт.

    — Вам не хотелось порой, чтобы жена была из историко-архивного?

    — Нет, актерская профессия, я считаю, потрясающая, потому что дает возможность прожить много разных жизней одновременно. Иногда вот слышать приходится: «Посмотри, нашей знакомой всего 50 лет, а этой актрисе 70, но она выглядит моложе», и очень часто такое бывает, потому что у актрисы организм все время в работе — голова, сердце в тренаже постоянном: ей стареть некогда.

    — Где же та грань, чтобы понять: настоящий поцелуй или нет? Вы это распознаете?

    — Вы, Дмитрий, как врач меня спрашиваете... Бывает, конечно, что, репетируя или играя, актеры действительно увлекаются друг другом, после чего влюбляются, женятся, потом расходятся и снова женятся...

    — Вы это как врач понимаете?

    — Да, но не понимаю, где грань. Я, например, на сцене осознаю, что спустя три минуты это закончится и я пойду домой, но стараюсь все делать правдоподобно и даже искренне, потому что профессия обязывает. Зритель ведь обязательно скажет: «А, изображает, имитирует — значит, все это несерьезно».

    — Я где-то читал, что, когда вы играли с Дорониной ту самую «эротическую» сцену, залезли под одеяло чуть ли не в брюках и ботинках. Доронина легла в постель в одной рубашоночке, а вы, чуть подняв одеяло, ее попросили: «Татьяна Васильевна, подвиньтесь, пожалуйста»....

    — Наверное, так и было, но, честно говоря, я уже это забыл. Это Натансон Георгий Григорьевич все время эту тему муссирует, а я так считал: с чего это мне раздеваться, если мы до сих пор (проводит рукой по шее) под одеялом лежим? Два лица снимают, два крупных плана, а я разденусь и буду в другом виде лежать? Подробности я уж не помню — вы ведь спрашиваете про картину, которая 43 года назад снималась. Целая жизнь с тех пор прошла: у меня было столько разных работ, столько партнеров, партнерш, режиссеров, родился сын, появились внуки — очень много воды утекло.
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  10. #29
    Добро Пожаловать Новичок! Нобелевский Лауреат Аватар для Kuki Anna
    Регистрация
    01.11.2006
    Адрес
    Дармштадт, Германия,
    Сообщений
    55,930
    Записей в дневнике
    9
    Спасибо
    4,289
    Был поблагодарен 28,401 раз
    за 19,359 сообщений

    По умолчанию

    — По слухам, вас полчища поклонниц преследовали, и если вы не отвечали взаимностью, вам даже били в машине стекла...

    — Ну, полчища или нет, не знаю...

    — ...но про стекла хоть правда?

    — Попадались, увы, сумасшедшие, которые и фары разбивали, и заднее стекло кирпичом, причем кирпич этот в машине потом лежал... И веники мне дарили, и бутылки в меня вместо букетов летели — всяко бывало.

    — Из-за того, что не отвечали взаимностью?

    — Да, разумеется.

    — Не проще ли было ответить — возникает вопрос?

    — А что же я должен был делать? Не понимаю, и потом, поклонницы бывают разные. Одна из них, Тамара Лялякина, стала почти членом нашей семьи — была сперва просто поклонницей, но настолько уважительной...

    — ...тактичной...


    Похороны Александра Лазарева 5 мая 2011 года. У гроба — Светлана Немоляева, сын Александр и невестка Алина

    — ...ненавязчивой! Мало того, она и Шурку нашего знает с пеленок, всю биографию его снимала, а некоторые навязывались: «Я провожу вас». Да не надо мне, чтобы ты ходила меня провожать, хочу один пройтись, но такой отказ вызывал гнев, и это было ужасно.

    — Как ваша жена к поклонницам относилась?

    — Спокойно.

    — С пониманием?

    — Да, и потом, я же их в основном гнал. Ни к чему это было мне, понимаете? — это дешевка, которая ничего не давала.

    — Размениваться не хотелось...

    — Абсолютно!

    — Сына вы Сашей назвали — я так понимаю, не догадывались, что он станет актером и появится Александр Лазарев-младший...

    — Конечно же, не догадывался.

    — Но почему Сашей?

    — Вообще-то, когда к родам готовились, собирались другое дать ему имя (нравилось, например, Петр — хотели Петрушу), но когда сын родился, врач мне сказал: «Ну, Саша, ты и отпечатал!». Малыш был так на меня похож! — слепок, только маленький.

    — Да он и большой — слепок...

    — Потом он менялся: и на Светлану похож был, и цвет волос был то темный, то светлый, то снова темный... Сейчас тоже, в общем, похож на меня, но когда появился на свет, мы решили: «Чего уж тут думать? Пускай тоже будет Александром!». В семье он как Шурка идет, Шурик.

    — Сходство у вас поразительное, а недоразумения на этой почве бывали? Никогда вас не путали — где старший, а где младший?

    — Только по голосам: были смешные истории, когда по телефону я разговаривал с девчонками сына, и они думали, что беседуют с ним. Потом я признавался: «Вы знаете, это Александр Сергеевич». — (Тоненьким голоском). «Ой-ой-ой, извините, ради Бога!», а однажды мы были на спектакле в «Ленкоме», и рядом со мной Армен Джигарханян сидел («Женитьба Фигаро» шла, что ли?), так вот, Армен сказал: «Слушай, не понимаю: ты рядом, и ты — на сцене...». — «Да, но только там молодой, а здесь уже в возрасте». Он согласился: «И впрямь похож!», хотя внешне вроде не очень...

    — Очень!

    — Да? А мне кажется, мои только голос, манера...

    — Александр, на ваш взгляд, хороший актер, он состоялся?

    — Считаю, что да, и у нас уже забота о нем отпала.

    — А была?

    — Естественно — ну а как же?! Вот внучка Полина на третьем учится курсе, так у нас от беспокойства за нее голова пухнет: как закончит, как актерская судьба ее сложится? По поводу Шуры то же самое было, а вот теперь — нет. Он уже и народного получил, и премий у него в два раза больше, чем у меня, и снимается из картины в картину, правда, сейчас чуть поменьше.

    — Кризис?

    — Да, и когда спрашиваю: «Шурик, что у тебя в кино?», отвечает: «Ничего, никаких предложений». Привык просто из фильма в фильм переходить.

    — Вы ему советовали что-либо — как профессионал?

    — Конечно.

    — Не говорил он вам: «Папа, брось, ничего ты не понимаешь»?

    — Никогда.

    — Обычно актеры категорически не хотят, чтобы дети по их стопам шли...

    — Ну, когда уже сын состоялся, я подумал: «Слава Богу, что он стал актером!», но когда неизвестность какая-то... Это же самое мучительное для родителей — отправлять, благословлять ребенка на зыбкий, тернистый путь. Вдруг он будет всю жизнь в массовке стоять или говорить: «Кушать подано», а для мужчины — красивого, рослого — это позор, стыд: как в семье появляться, как ее содержать?

    — Тем более фактурный такой парень, как ваш...

    — ...видный. Из профессии мало актеров уходит, но я знаю двух-трех человек из нашего театра, которые именно так и поступили.

    — Не захотели ждать?

    — «Я, — один мне сказал, — не могу все время играть в массовке и какие-то 70 рублей домой приносить» (в советское время столько мы получали).

    — И это можно понять...

    — Абсолютно, так вот, у сына все — слава Богу: в кино снимается, на сцене играет, поэтому мы со Светланой за него спокойны.

    — Знаете, вы удивительный человек: один театр на всю жизнь, одна жена... Символ Театра Маяковского, образцово-показательный отец, дедушка...

    — Да какой образцово-показательный? (Смеется). Я вас умоляю — чему удивляться?

    — Удивительному постоянству!

    — Вы знаете, я где-то фразу одну прочитал: «Не выпивать так же хорошо, как и выпивать», и наоборот — так и в этой вот ситуации. Когда обожаешь свою семью и считаешь ее самым главным в жизни, это хорошо, а может, кому-то совсем другое по душе — разнообразие ощущений и так далее. Ради Бога, кому как уготовано. Я не скажу, что идеалист, и даже не фаталист — ни в коем случае, но думаю, что у каждого есть судьба. Впрочем, мы со Светланой сами над собой поработали.

    — Еще как поработали!

    — Чтобы отношения сохранить, понимаете? Я ведь говорил уже, что это требует работы, напряжения, мужества.

    — В кино вы несколько раз сыграли Петра Первого...

    — Трижды.

    — Ну, рост, я понимаю, какое-то, может быть, сходство...

    — ...грим, очевидно...

    — А вы в этот образ вживались? Что чувствовали, играя Петра?

    — Петрушу, как я его называл, государя императора... Я вообще историю очень люблю, увлекался и увлекаюсь ей до сих пор. В тех фильмах, в которых в этой роли снимался (в двух, во всяком случае, из трех), возможности глубоко покопаться в характере не было. Довольно схематичные были сценарии, а вот одна картина — «Демидовы»...

    — ...классная!..

    — Да. Там у Петра и жесткость, и мягкость, и доброта — скажем, когда он про сына говорит: «Он меня целовал сюда» (слегка к губам прикасается), а потом в истерику впадает, и так далее. Мне, если честно, нравились и время, и персонаж — он очень разный ведь, Петр. Я знал, что там все на крови построено, что быт страшный был, что вседозволенность повсюду царила — все, что хотели, делали, особенно при дворе, но как актеру мне было интересно в этом копаться, а если еще и сценарий такую возможность дает, тогда это замечательно. Увы, в двух из трех фильмов, повторюсь, возможности не было. Одна картина... Господи, как же она называлась, Боже ты мой? Мы там с Михаем Волонтиром снимались, Молдова ее совместно с «Ленфильмом» делала... О Кантемире — а, «Дмитрий Кантемир», а другая, «Тайный посол», о том, как из Туркмении к Петру посол был отправлен.

    — Газ продавать...

    — Точно! (Смеется). Там у меня большой эпизод, а вот в «Демидовых» действительно что сыграть было, и думаю, в какой-то степени у меня получилось.

    — Кстати, насчет газа. С лицедеем, считаю, о политике говорить не следует (хотя политика сродни актерству), тем не менее именно артисты могут внести огромный вклад в развитие дружбы между народами...

    — Конечно — актеры ведь почти дипломаты.

    — Знаю, вы работаете сейчас над спектаклем по Гоголю...

    — Наш театр вообще пора в Театр имени Гоголя переименовывать (улыбается).

    — А что же с Театром Гоголя делать?

    — В Театр транспорта переименовать, как раньше он назывался. У нас и «Женитьба» идет, и «Мертвые души», и «Ревизор», и во всех этих спектаклях я занят: в «Ревизоре» играю Городничего, в «Мертвых душах» — Ноздрева, в «Женитьбе» — Анучкина.

    — Звезда Театра имени Гоголя!

    — Ну вот (смеется), а сейчас мы репетируем «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Спектакль будет называться «Как поссорились...» — очень красочный, яркий, с прекрасными украинскими песнями, замечательным оформлением, костюмами, но очень грустный — это очевидно, потому, что поссорились ни на чем!

    — Упрямые...

    — И упрямые, и никто поработать мозгами не хочет, признать: «Это же глупость!». К нам люди приходят, смотрят и говорят: «Слушайте, какая-то невольная ассоциация возникает с сегодняшним днем, с отношениями России и Украины!». Я отвечаю: «Специально мы этого не делаем — так получается». Это очень грустная, печальная история, когда люди не дают возможности поработать своим мозгам и душам, задать себе вопрос: «Зачем мы так поступаем?», взвесить и определить, что в жизни дороже.

    — Вот вам и классика!

    — Ну, она потому и классика, что вечная.

    — Видите: современных авторов мало...

    — ...мало, да...

    — ...вообще практически нет, а Гоголь с Островским не сходят с афиш и по-прежнему актуальны...

    — Естественно, потому что там извечные проблемы отношений между людьми затронуты. Они как в доисторические времена существовали, так и в цивилизованном мире остались, только раньше убивали друг друга палками, а сейчас — пулями, а то и просто словом, понимаете? — вот и вся разница. Суть человеческая не изменилась, для этого миллионы лет понадобятся, и пока мы такие же, только по-другому одеты.

    — В одном из интервью вы сказали: «У меня сейчас такое внутреннее состояние, когда не хочется большие роли играть: и устал, и возраст уже не тот, и наигрался достаточно»...

    — В общем-то, да, это так. Конечно, когда-то мечтал: «Хорошо бы Ричарда III сыграть, Гамлета или Федю Протасова в «Живом трупе» — большие, глобальные роли, но, во-первых, сейчас никто их в силу возраста не предложит, а во-вторых, даже если кто-то с ума сойдет и решится, попросту откажусь, потому что такую работу не вытяну, она требует очень большой психофизической нагрузки. Ну что вы, в некоторых ролях один текст проговорить — уже язык на плече от усталости будет, а еще надо вложить туда себя, свои эмоции, поэтому даже в кино от больших ролей отказываюсь. Сейчас предложений, естественно, мало, но все-таки бывают — я вот и в Киев ездил...

    — ...к Илье Ноябреву?..

    — Да, сыграл у него в фильме «Тринадцать месяцев», а четыре года назад снялся у ныне покойной Тани Магар в хорошем телевизионном сериале — забыл, как называется, Господи... Ладно, вспомню потом... («Когда ее совсем не ждешь». - Д. Г.). Мы со Светланой играли пожилых актеров в доме отдыха, но это не важно, я сейчас о другом. Когда по поводу работы звонят, всегда спрашиваю: «На сколько роль?». Понимаю, что мне хотят сделать приятное, поэтому отвечают: «Достаточно большая — дней, знаете ли, на 7, 10, 12...». Я сразу: «Не-е-ет, не могу». Они встревоженно: «Что такое?», и я объясняю, что согласился бы на день-два, чтобы спокойно обдумать и сыграть эпизод. «А-а-а, ну, по правде говоря, эта роль как раз на два дня». Я: «Вот и прекрасно, давайте я почитаю сценарий», и потом уже соглашаюсь или нет. Поймите меня правильно: мне сейчас это уже не нужно. И когда на телевидение в какую-то передачу зовут, я спрашиваю обычно: «Зачем?». — «Ну, это же для вас реклама...». — «Да не нужна она мне!».

    — Понятное дело...

    — Не понимают люди, и я их не осуждаю — просто констатирую факт. У меня свое место есть в театральном мире и даже в киношном, своя ниша, к тому же я очень занят в театре, много работаю — более чем достаточно, поэтому больших ролей не хочу, все уже...

    — Александр Сергеевич, в 70-е-80-е годы в политической жизни Союза был полный застой, зато в искусстве — мощный порыв. Столько талантливых людей появилось!

    — О, безусловно!

    — Ну а сейчас множество фильмов, сериалов снимается (до кризиса, во всяком случае, снималось), а ведь актеров такого масштаба, как тогда, нет. Или есть?

    — Вы знаете, интересные попадаются, но это, как говорится, штучный товар — на пальцах одной руки пересчитать можно.

    — Кто вам особенно нравится?

    — Я не могу сказать, что кто-то уж так нравится.

    — Ну хорошо, люди уровня Смоктуновского, Евстигнеева, Табакова сейчас появляются?

    — Да что-то не знаю... Есть, безусловно, особенные, но это какой-то другой уровень.

    — Что же является тут причиной: недообразованность, спешка?

    — Сразу и не ответишь... (Пауза). Не хочу никого обвинять и боюсь кого-то обидеть, поэтому и сказать коллегам: «Ну, ты же не Табаков» или «Ты, к сожалению, не Смоктуновский» не могу.

    — Иначе спрошу: но от чьей-то игры сердце хоть раз забилось? Имею в виду из молодых?

    — Не помню... А нет, забилось, и, как это ни странно, от работы моего сына Шурки в сериале «Честь имею» о гибели псковского ОМОНа. Вот там да, но это щемящая история, и он действительно лихо сыграл. Сколько писем потом ему от военных с благодарностью приходило, ой! Даже строители нам говорили: «Если бы не ваш сын и не его роль в «Честь имею», мы бы вам этот ремонт не делали». (Смеется).

    — Это ли не счастье?

    — Пожалуй, да.

    — В молодости театральных потрясений было побольше?

    — Помню, когда еще в Школе-студии МХАТ учился, мы с ребятами шли пешком с проезда Художественного театра до Рижского вокзала, на Трифоновку, где наше общежитие находилось, и плакали, потому что спектакль «Три сестры» посмотрели. Мы не стеснялись своих слез, соплей...

    — Спектакль этот во МХАТе шел?

    — Да, он был уже возобновленный и тем не менее вызывал такие эмоции. Что это было? Какой удар, какой нокаут мы получили, что, будучи достаточно взрослыми уже ребятами, шли и плакали? Там замечательные актеры играли, все звезды Художественного театра, и еще я так плакал, когда смотрел фильм «Мост Ватерлоо». Может, я сентиментальный, хотя нет, не думаю...

    — А для чего же тогда искусство?

    — Вот-вот, да и сентиментальность — прекрасное качество.

    — Значит, душа не черствая...

    — (Кивает). Безусловно, но сейчас, чтобы от какой-то постановки или картины у меня защемило сердце — увы...

    — Хочу в заключение поблагодарить вас за прекрасное интервью, пожелать, конечно же, еще много хороших ролей, а нашим читателям — чтобы они, во-первых, были способны от спектакля заплакать, а во-вторых, чтобы кто-то поставил такой спектакль, после которого они могли бы расплакаться...

    — Думаю, можно, наверное, и сегодня такой посмотреть, когда защемит сердце и перехватит горло от спазмов, но для этого нужен талант, дарование, которое в состоянии выразить, передать сильные чувства.

    — А иначе зачем, правда?

    — Конечно — в этом и заключается предназначение искусства вообще и театра в частности. Если ты холодный сидишь, как собачий нос, и просто разгадываешь режиссерские ребусы: «О, как здорово, как интересно...

    — ...но что же он хотел этим сказать?»...

    — ...да, то суть происходящего мимо идет, потому что не тем занимаешься: «Смотри, как придумал, а? Вот здорово!». Вспоминаю постановку легендарного уже литовского режиссера Някрошюса...

    — В Вильнюсе?

    — Нет, они в Питер приехали, мы тоже на гастролях там были, и я посмотрел спектакль «Отелло». Вообразите: сцена после удушения Дездемоны — лежит на полу в таком, я уже не помню, гробике или не гробике, героиня, вокруг нее горшки с цветами стоят... Герой сидит рядом. Долго сидит. Потом встает, переставляет один горшочек к ее ногам, второй — в другое место, и еще какое-то время на нее смотрит, долго-долго — я уже начинаю скучать. Гончаров наш сказал бы уже с нетерпением: «Ну ладно, я это понял. Дальше! Что дальше?», но здесь Гончарова нет, все происходит...

    — ...неторопливо...

    — ...очень уж медленно! Сижу я, короче, и думаю: что это означает? Какая-то метафора, а может, символ? В чем скрытый смысл? Суть происходящего между тем (лежит удушенная женщина) мимо меня проходит — я занимаюсь разгадыванием схемы.

    — И вам оно надо?

    — То-то же (смеется), поэтому и говорю: пусть спектакль будет попроще, но чтобы меня зацепило. Самое главное — чтобы из этой позиции (откидывается на спинку кресла) я сел вот в эту (наклоняется вперед, внимательно и напряженно что-то разглядывая), понимаете? Чтобы не было ситуации, когда по темному переулку после спектакля идут муж с женой и долго не разговаривают. Идут, идут, а потом он не выдерживает: «Это все ты: «Пойдем, пойдем...». (Хохочет). Молчать по другому поводу надо: от эмоционального удара — шокирующего, нокаутирующего, когда сопоставишь себя с героем или, наоборот, скажешь, глядя на происходящее: «Нет, это не про меня...

    — ...и горшочки я бы так не переставлял»...

    — В Маяковке вот был спектакль «Человек из Ламанчи», где я играл две роли — Дон Кихота и Сервантеса, и многие умозрительно рассуждали: «Ну что он, этот герой, ко всем со своими нравоучениями лезет? Люди живут так, как им хочется, как нравится, как удобно, — чего ты суешься, одергиваешь: «Вы неправильно поступаете, делайте так-то и так-то», зачем?». Его бьют, подвешивают на мельницу, он попадает в другие неприятные ситуации, но, как говорил Гончаров, если хоть один человек ночью под одеялом скажет себе: «Вот это правильно мужик заявлял!» — уже хорошо!

    — Ради этого стоит игру затевать...

    — Да, безусловно! Я вспоминаю 1963 год и наши гастроли в ГДР (театром тогда Охлопков руководил) — мы «Иркутскую историю» ставили.

    — Прекрасный спектакль — классика!

    — Замечательный, я согласен. Ой, нет, не в ГДР это было — в Румынии, прошу прощения.

    — Ну, одно и то же почти...

    — В то время — да, не имело значения, так вот, нам рассказывали, что после просмотра один местный актер пришел домой, накрылся одеялом, подушкой и три дня с семьей не разговаривал!

    — Зацепило!

    — Потом мы со Светланой играли другой спектакль, и одна уважаемая актриса пришла к нам за кулисы: «Ребята, не понимаю, как вы играете! Я народная артистка, 30 лет в театре. Объясните, что происходит: вы живете, чувствуете, показываете, изображаете?». Это был такой комплимент, но я не о том сказать хочу, какие мы хорошие, а о том, как важно, проникла твоя игра в сердце зрительское или нет.

    Задача ведь какая стоит? Гончаров все время спрашивал: «Зачем и почему мы сегодня выходим на сцену? Для чего? Чтобы текст проговорить? Так возьми пьесу, прочитай ее просто — удовольствия, может, больше получишь», но для чего-то же мы стоим на полтора метра выше зрительного зала — наверное, чтобы словами своих героев высказать собственное миропонимание, мироощущение. Это очень важно — какую телеграмму мы посылаем в зал.

    — Срочную...

    — Правильно, поэтому, когда «Человека из Ламанчи» играли, эти идеи донкихотовские и мысли его расцветали, как говорится, махровым цветом, зал вставал и стоя нам аплодировал. Только стоя, каждый спектакль, а некоторые признавались впоследствии: «Единственное мое упущение в жизни — то, что я не видел в вашем театре «Трамвай «Желание». Поверьте мне на слово, где бы мы ни были — в России, Америке, где-то в Австралии (мы много объездили стран), — в какой-то самой невероятной ситуации находился хотя бы один человек, который говорил Светлане: «Слушайте, я вас в «Трамвае «Желание» видел!». Прошло уже 40 лет, и Света удивляется: «Поразительно! Когда вспоминаю, у меня все начинает дрожать», потому что так выстроен был Гончаровым этот спектакль.

    Вот она, задача искусства, — чтобы человек говорил: «Какое упущение, что я этого не видел, и до сих пор меня это волнует».

    Киев — Москва — Киев
    Мой стакан не велик, но я пью из своего стакана.

  11. #30
    Серебрянное Перо Ладошек Классик жанра Букеровский Лауреат Аватар для Лана Сердешная
    Регистрация
    29.10.2006
    Адрес
    Швейцария
    Сообщений
    18,847
    Записей в дневнике
    54
    Спасибо
    5,484
    Был поблагодарен 7,042 раз
    за 4,204 сообщений

    По умолчанию

    Ах, как же они были хорошо в фильме «Еще раз про любовь". И не было голых тел, а какой был эротизм!!! А сейчас голые попы на экране, а чувствуешь себя, как в бане
    Когда совсем падете духом, приходите ко мне в больницу. Один обход ракового отделения в два счета лечит от любой хандры. © Эрих Мария Ремарк

  12. Следующие пользователи говорят Спасибо Лана Сердешная за это сообщение:

    Nana Misesu (22.08.2011)

Страница 3 из 28 ПерваяПервая 1234513 ... ПоследняяПоследняя

Информация о теме

Пользователи, просматривающие эту тему

Эту тему просматривают: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)

Похожие темы

  1. Везуха (истории о людях которым повезло удивительные истории о подарках фортуны)
    от Главный Редактор в разделе Кафешка (раздел для приятного общения)
    Ответов: 135
    Последнее сообщение: 31.05.2016, 10:56
  2. То, что осталось за кадром
    от Kuki Anna в разделе Star Gallery Звездная галерея
    Ответов: 69
    Последнее сообщение: 07.04.2016, 11:02
  3. До чего же красив мир.
    от Kuki Anna в разделе Вокруг Света
    Ответов: 110
    Последнее сообщение: 04.03.2016, 23:15
  4. Звездные роли. Голос за кадром
    от Kuki Anna в разделе Star Gallery Звездная галерея
    Ответов: 33
    Последнее сообщение: 27.09.2015, 16:54

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •